Симфония моего сердца

      Скрипнула дверь. Вошли, как обычно, без стука. Я не повернула голову, не отвела взгляд от чистого голубоватого неба за окном. Сегодня не было ни одного облачка. — Аннет? — послышался голос доктора Фаджа. Я неохотно перевела взгляд и тут же замерла. Вместе с доктором были ещё двое. Женщина лет сорока, в строгом сером костюме, с папкой под мышкой. И мужчина — молодой, с блокнотом в руках, в очках, похожий на студента-практиканта. На груди у обоих висели бейджики. Я разглядела надпись: «Департамент по делам семьи и детей». Опека.     Меня бросило в жар, потом в холод. Пришли. Наконец-то пришли. Подсознание не шептало — оно кричало: «В детский дом! Сейчас решат твою судьбу!» Но я заставила себя лежать ровно, не дёргаться. Только пальцы вцепились в край одеяла. — Аннет? — ещё раз попытался доктор, а я заставила себя кивнуть. Сердце гулко застучало, отдаваясь в ушные перепонки. Взрослые переглянулись, и ко мне сделала шаг вперёд женщина. — Здравствуй. Меня зовут Клэр, а это мой коллега Пол. Мы из опеки. Можно присесть? Я робко кивнула.       Клэр и Пол взяли стулья у стены и подсели ко мне. Доктор Фадж остался стоять у стены, скрестив руки на груди. Он выглядел напряжённым — то ли переживал за меня, то ли просто устал. Пол сел чуть позади Клэр, держа наготове ручку. — Ты уже знаешь, зачем мы пришли? — спросила Клэр, глядя мне прямо в глаза. — Мы должны решить, где ты будешь жить дальше.       Я кивнула снова. Что ещё я могла? Говорить — не умею. Писать — блокнот лежал на тумбочке, но руку протянуть я не решалась. Не боялась. Просто не видела смысла. Слова всё равно ничего не изменят. — Мы разговаривали с твоим лечащим врачом, доктором Фаджем, — продолжала Клэр. — Он сказал, что физически ты идёшь на поправку. А вот голос... — Она замялась. — Голос может не восстановиться. Но это не страшно. Мы найдём для тебя хорошую школу, специалистов по реабилитации. Ты не одна, Аннет. Я опустила взгляд. Не одна. Конечно. Все сироты — мы одна семья. Дежурная фраза. — У тебя есть бабушка по материнской линии, — неожиданно сказал Пол, заглянув в блокнот. — Но она живёт в другой стране, по нашим данным, страдает деменцией. Поместить тебя к ней мы не можем. Отец пропал без вести. Других родственников нет.     Они оба замолчали, давая мне время осознать. Время на детскую реакцию. Слёзы. Истерику. «Мама, забери меня!». Но я просто сидела и смотрела на них — глазами, в которых давно не осталось ничего детского. Доктор Фадж отвернулся к окну, словно ему стало неловко. Клэр вздохнула. Ей явно было неловко. — Поэтому, Аннет, после выписки ты будешь направлена в детский дом. Но это не навсегда. Возможно, со временем найдётся приёмная семья. Такие случаи бывают. Детский дом. Слова упали в тишину, как камни.    Я медленно повернула голову к окну. За стеклом было голубое чистое небо, птицы щебетали. Жизнь продолжалась — без меня. Без моей боли. Без моего молчания. — Ты понимаешь нас, Аннет? — тихо спросил Пол. Я кивнула. Потом, повинуясь внезапному порыву — может, чтобы доказать, что у меня есть характер, а может, просто от отчаяния, — я вытянула руку. Пальцами скользнула по толстой обложке лилового блокнота, достала засунутую туда ручку. Раскрыла и дрожащей рукой вывела одно слово: «Понятно».     Я показала листок Клэр. Та прочитала, и её лицо на секунду исказилось — то ли сочувствием, то ли облегчением. — Умница, — сказала она. — Мы ещё придём перед самой выпиской. Если захочешь что-то спросить — напиши в блокноте. Хорошо? Я снова кивнула и отвернулась к стене. Они ушли. Бесшумно, как призраки. Только запах дешёвых духов Клэр остался в палате — приторный, сладкий, тошнотворный. Доктор Фадж задержался на секунду, посмотрел на меня, открыл рот, словно хотел что-то сказать, но только покачал головой и вышел следом. Я лежала на боку, смотрела на побеленную стену и слушала, как часы тикают. Тик-так. Тик-так. «В детский дом», — шептало подсознание, но теперь это был не страх. Это было знание. Приговор. Точка.      Я закрыла глаза и провалилась в темноту — без снов, без звуков, без надежды. А когда проснулась через час, первое, что увидела, было зеркало на тумбочке. Маленькое, круглое, стеклом вниз. Кто-то из медсестёр перевернул его, пока я спала — чтобы я, очнувшись, случайно не увидела своё отражение? Или, наоборот, чтобы увидела, заинтересовавшись?    Я приподнялась на локте, взяла зеркало и поднесла к лицу. В стекле отражалась девочка. Чёрные тусклые волосы, бледная до синевы кожа, синяки под глазами — не от побоев, от бессонницы. Глаза шоколадные, взрослые, пустые. А на шее — марля. Мешающая, ненужная, скрывающая под собой шрам.   Я прикрыла глаза. На минуту представила его себе: красный, вспухший, бугристый, похожий на гусеницу, которая заползла под кожу и застыла. Я дрогнула и открыла глаза. Мать перерезала Аннет горло. Возможно, ножом. А теперь меня отправляют в детский дом.     Я поставила зеркало обратно — стеклом вниз. Села на кровати, сложила ноги по-турецки и уставилась в окно.   Надо было что-то решать. Планировать. Но в голове была пустота. Всё, что я знала о себе — это ложь. Моё прошлое украдено. Моё настоящее — больничная палата. Моё будущее — казённая кровать в общем зале, чужие дети, чужие воспитатели, чужие правила.     Я не заплакала. Слёзы кончились ещё на той неделе, когда я поняла, что мать не придёт. Что у меня нет никого. Что я одна в целом мире, запертая в теле пятилетней калеки.    Но в груди, где-то глубоко, ворочалось что-то тёмное и твёрдое. Это была не надежда. Это была злость. Холодная, безымянная злость на всё: на память, которая молчит, на голос, который не вернуть, на этих людей в серых костюмах, которые решают мою судьбу, даже не спросив, хочу ли я вообще в их детский дом.    Я закрыла глаза и медленно положила ладони на виски, массируя их пальцами. Потом убрала руки, выдохнула.      Пусть я не знаю, кем я была раньше. Но сейчас я ребёнок. Пяти, а может, и меньше лет. И моё имя — Аннет Жозефина Морель. И с этим уже ничего не сделаешь.