Колокол под землёй

Когда ты понимаешь, что враг — это тоже страдающее существо, твой гнев превращается в сострадание.

***

Изо рта росли настоящие ветви в виде зубов : крючковатые зубовые ветви крутились, расширяли мокрую фиолетовую пасть, из которой тянулись мутные голодные слюни до самой земли. В перерывах между истошными воплями, длинный язык с белым пенным налетом проходился по зубным выпирающим наростам, жадно собирая уже гнилые остатки еле узнаваемой еды. Проклятье чревоугодия ползло по земле, оставляя след от стёртого живота на мокрой траве повсюду, и стоило хоть чему-то попасть в рот снова, большая часть высыпалась откуда-то из брюха с мокрым звуком. Ни одно проклятье никогда не вызывало аппетита, пусть те и иногда и принимали самые разные и причудливые виды, вроде женщины, чья кожа просвечивала, точно мокрая рисовая бумага. Но чудовище, ползающее прямо перед ним, всем своим видом и вовсе намекнуло Гето о мысли, что вполне можно прожить, питаясь одним горным воздухом. Он проделывал это, наверное, миллион раз, но Сугуру понимал, что привыкнуть к поглощению проклятий невозможно. Они падают холодным круглым камнем через горло, как булыжник, приминающий траву, и оставляют свой мерзкий вкус, который невозможно смыть даже ледяной водой прямо из ручья. Во рту застрял вкус вырванного зуба. Ему вспоминается старая комнатка из детства, где не было ничего, кроме звонкой пустоты, исписанных свитков с сутрами и чаши для еды и воды. В круглом отражении он смотрел, как детский зуб шатается во рту, точно белая простынь на ветру, и с каждым движением языка во рту играет что-то металлическое и живое. Стоило только выкрутить маленький молочный зуб, и теперь ветер забавно продувает в улыбке, словно в прохудившуюся циновку. Этот вкус остался с ним, уже когда бамбуковые леса на подножье горы стало заливать вечерним цветом. На территории храма зажигались первые огни, оповещающие об ужине, чему Сугуру рад, потому что ничего больше, чем травяной отвар, после сегодняшнего изгнания, он и не осилит. Всю эту местность усыпали спящие деревянные дома с чешуйчатыми черепичными крышами, будто огромные серые черепахи расползались по внутреннему двору с полотнами прудов. У самых ворот он остановился. Показалось, что широкой спины, сквозь ткань одеяния, касается чей-то взгляд, и с готовой дружелюбной улыбкой он обернулся, собираясь встретить путника или прихожанина, но вокруг ни оказалось ни души. Только знакомая протоптанная тропа и бамбуковые стебли, которые переплетались вдали до тонких вертикальных нитей. Он постоял еще немного, разглядывая густеющую темноту, неподвижную и неживую, но все еще такую смотрящую. Чудилось, словно сам ветер, внезапно холодный, трогал его с ног до головы, будто бы слепой человек. Сугуру напоследок вгляделся в темноту, и только после зашел за ворота, так и не избавившись от этого ощущения.

***

Воздух на территории храма заливался запахом травяного отвара — тот лился в чаши, словно водопадом. Многие монахи заканчивали свои сегодняшние дела, и под мерный стрекот сверчков, ужинали. Сугуру взял чашу и остановился у самых ворот, снова ощущая, как пару дней назад, будто из леса на него смотрит с десяток людских глаз. Хотя, что-то подсказывало коже, что так люди смотреть не могут. — Тебе известно, откуда появилось то проклятье? Гето обернулся, заметив, что неподалеку переговаривалась пара монахов. Он понял, что за стройной колонной, и стоящий у самых ворот, он навряд ли заметен сейчас, что вышло совершенно случайно и ему стоило скорее выйти из такого положения, однако, другой юный служитель продолжил. — Которое было изгнано недавно? Ходят слухи о существовании старого храма прямо на том месте. Во время жуткого голода неверные служители там закрывали все запасы, не разделяя их с прихожанами или житель деревень. Эти слова ощутились, как камень, брошенный в водную гладь. Клевета и сплетни были настоящим ядом для души, но самым худшим Сугуру показались личные сомнения в эту секунду. Те самые сомнения давно пробрались в его разум, точно прожорливые бамбуковые черви, которые всегда стремились к самой сердцевине. Они всегда приходили с виной, и особенно часто подкрадывались прямо перед сном. Когда в таких размышлениях прошла ещё пара дней, Сугуру почувствовал себя отколовшимся куском от чего-то действительно важного, созидающего, и что точно было сохранить целым. Когда после утренних сутр ему дали новую наводку на крохотное проклятье, что находилось совсем недалеко от поселения, он направился туда через знакомый лес. Ему стоило распросить жителей, постараться отыскать проклятье, пока оно было не опаснее парочки жучков-паразитов на редьке. Уже знакомое чувство наблюдения заставило его остановиться. Простояв, точно небольшая заброшенная статуя, Сугуру развернулся, делая пару шагов влево, и это чувство будто ослабело. Где-то в той стороне и мелькали еще еле различимые крыши домов, куда ему и стоило направиться. А пара шагов вправо приблизило его к тому знакомому ощущению. Казалось, что если немного ему поддаться, оно будет точно вести Сугуру куда-то. Солнце холодным жёлтым шаром еще даже не выкатилось из-за горизонта полностью, и он зашагал быстро, повторяя, что ему необходимо лишь проверить, лишь убедить свое сознание в полном спокойствии. Нечто вело его долго. Оставалось лишь надеяться, что и приведёт его назад, ведь Гето пересекал лес, то и дело сворачивая в самые неожиданные моменты. Будучи мальчишкой, в тени он наблюдал за игрой городских ребят: камни на берегу визжали под их ногами, когда они догоняли друг друга, выкрикивая что-то про бога смерти, про проводников в загробный мир. Еще тогда Сугуру знал, что души нет. Переселяться нечему, в сопровождении нечто не существующее не нуждается. Это странное знание, данное ему в таком раннем возрасте, заполняло его тело не понятной тогда ему, совсем неправильной, пустотой. Наконец-то он остановился у храма, который никогда ранее не встречал. Громадные сейбы своими корнями стали единым со строением : тяжёлые корни падали на продавленную черепицу, словно распущенные волосы на усталые плечи. Сугуру оставил обувь на дорожке перед самым входом, тут же ощущая холод заброшенного храма. Тихий шорох от остатков фонарей лился внутри темных стен. Он прошёл вглубь зала и остановился около огромной статуи, вглядываясь, словно выжидая, вернётся ли к нему это странное ощущение чужого пристального взгляда. Тень исполинской фигуры Будды раздвоилась, и черный силуэт на стене, пожирающий даже темноту храма с порванными фонарями, вдруг крупно вздрогнул. Столы с подношениями затряслись, и от тех вдруг повеял запах липкой гнили : прямо под скривившимися фруктами разлилась вода, привлекая быстрых чёрных мух. Жирные поскрипывающие и тёмные точки закружились вблизи объедков, но стоило им попытаться влететь ближе к темноте, как те начинали сыпаться на пол. А потом на голове статуи вспыхнули шесть ярких вспышек - шесть голубых глаз, где каждый оказался размером ничуть не меньше лодки на старом озере. Безумное голубое свечение напоминало сотню лунных полос, сложенных друг на друга. От него Сугуру захотелось слабо поморщиться, но он сдержался, вдруг ощутив всей загорелой кожей этот многочисленный взгляд от одного существа. Черные зрачки напоминали бездонные норы в земле, но он терпеливо осмотрел их все, переводя взгляд, точно собирал созвездия на небе из точек. Сложно было определить, где существо начинало и заканчивалось, в нос ударял запах льда и чего-то странного, неописуемого. Существо глазело на монаха, в окружении мертвых насекомых на полу, и где-то в глубине храма послышался тяжелый звук : такой Сугуру слышал однажды, когда шестеро монахов двигали постамент, но сейчас, судя по всему, нечто передвинуло лапу. Или ногу. Или прочее, на что бы оно не опиралось. Из темноты будто бы отделился и отпал кусок, и после из тени вынырнул громадный палец с острым ногтем, почти с голову Сугуру. К ней он и приближался, однако, палец с острым ногтем спустился ниже, и едва коснулся груди, в районе солнечного сплетения. Сугуру вспомнил, как однажды видел ребенка, который пришел с одним из прихожан к ним в храм, играющего позже в траве и встретившего вдруг черепаху : с любопытством к незнакомому существу, он протянул к ней палец и коснулся центра ее панциря. Жаль правда, что черепаха потом цапнула его палец так крепко, будто какой-нибудь упавший в воду персик. Но сейчас он не мог пошевелиться. Гето встречал много проклятий, и все они — редко обладали хоть долей чего-то, напоминающее человеческий разум. Обычно — это что-то вроде кома из слепленных друг с другом существ. Они кусаются, хоть у них и общие рты, визжат, залезают отростками пальцев в мокрые глаза друг друга, недоразвитые зрачки крутятся внутри их ушей. Сугуру честно жаль. Он старается не думать, когда пожирает их. В эти моменты он блаженно близок к настоящей пустоте в мыслях, когда зажимает собственный рот до белых пятен на лице и губах, чтобы чёртово проклятье не выползло обратно. Гето старается не слышать их влажный шёпот внутри, переходящий то в крик, то в бульканье. Он знает, что эти страдания невозможно прервать, они не закончатся никогда. Но ведь сейчас они с проклятьем из заброшенного храма смотрят друг на друга с одинаковым осмысленным интересом. Разве проклятье могло так смотреть? Он увидел, как собственная рука бесконтрольно тянется к существу, как редкие лучи голубого света проливаются на длинные пальцы, которые так и не сталкиваются с проклятьем : Сугуру кажется, словно между ним и существом простилается невидимая водная гладь, бесконечная и ощутимая, из-за которой он не может коснуться его. Проклятье сощурилось, и отпрянуло в темноту, а через секунду, в огромном заброшенном храме потемнело : голубое мерцание испарилось вместе с глазами и их существом.

***

Бамбуковые стебли создавали короткую и глухую симфонию, будто множество пологих камушкев бились друг об друга на дне быстрого ручья. Сугуру любил остановиться, чтобы выпить воды из таких - та была настолько чистой, что даже не имела вкуса, и казалось, что ты пьешь чистейший мокрый холод. Сейчас монах дышал полной грудью, ослабив тканевый пояс, но даже так, казалось, если положить горку чайных листьев перед его носом, те не пошевелятся. Ни малейшего вмешательства в природный порядок, древний, как сам мир. Древнее только проклятья, которые он пожирал. После них в глотку только горная вода и лезла. На вкус те напоминали всю липкую гниль старых колодцев, смешанных с водой из деревянного ведра, которым протёрли все поскрипывающие полы в храме после оживленного дня. Вскоре вся еда приобрела подобный вкус. По этой причине он отдавал другим всю подать, которую приносили ему жители ближайшей деревни из нескольких домов, что спала на горном хребте, как стайка блох на спине бездомной собаки. Сугуру остановился на очередном вдохе, обломав его, как тростинку, и нахмурив тонкие брови. — Не люблю, когда за мной подглядывают. Особенно в шесть глаз. Он поднял голову. И тут же раскрыл глаза. Все пространство над ним занимало громадное лицо, действительно разглядывающее его в шестерку любопытных глаз. По форме они напоминали лепестки лотосов безумных размеров, особенно с таким хитрым прищуром. По последнему можно было определить, когда это существо, не имеющее ничего, кроме громадных глаз на плоском лице, улыбалось. Легкое голубое свечение проливалось в туман, наполняя воздух мягкой лазурью. Отчего-то монах тоже слегка улыбнулся, чуть склонив голову в бок. — Ты часто следишь тут за монахами? Или только за мной? Сугуру знал, что это безумно — вот так говорить с проклятьем, улыбаться ему, как дворовому коту. Но с ним сложно было иначе. Странное существо не напоминало все то, что он заключал в темные сферы и был вынужден уничтожать. Взгляд проклятья замер. Длинный коготь, заканчивающийся будто острием притупленного кинжала, поднялся над головой, и самый-самый кончик осторожно ткнул в чужую мочку ушей. Тяжёлое нефритовое украшение лежало в самой коже монаха ровным и темным камнем, будто поверхность круглого зеркала в темноте. Оно слегка пошатнулось при касании, как от ветра, а коснулся их следом. — Не встречал никогда такого раньше? Ближайшие бамбуковые стебли где-то в высоте зашатались, видимо, из-за того, что существо качнуло головой. Сугуру не мог разглядеть его из-за сильного тумана. — Ты ведь не проклятье? Ты что-то другое? Неясно, что сильнее могло задеть странное существо : вопрос, проклятье ли он, или же "что-то другое". Но в следующую секунду поток сильного ветра сбил между собой ближайшие бамбуковые стебли, и Сугуру остался вновь по-настоящему один за территорией храма.

***

Сильный дождь почти скалывал черепицу храмов. Сугуру быстро оказался у ворот, глядя на высокую мужскую фигуру : человек, стоявший все это время под дождём, был абсолютно сухой. В это сложно было поверить, но капли летнего ливня отлетали от него, так и не коснувшись серого кимоно, белых туманных волос, и самое главное — чёрной ткани, повязанной на глазах. Сугуру почувствовал, как по виску вместе с холодной дождевой водой, скатилась и капелька пота, а озадаченное и одновременно ошеломленное лицо монаха, рассмешило гостя. Незнакомец облокотился на столб у храма, перекрикивая дождь, точно ребенок малый. — Спасибо за приглашение, но, думаю, что мне не стоит сюда заходить! А ты узнал меня, не так ли? Гето ощутил, как от дождя одежда намокает и тяжелеет, как волосы липнут к плечам, но все это его мало волновало. — Ты, — Ну красавец, скажи! Проклятье перед ним потянулось пальцами к повязке на лице, из-за чего у Гето перехватило дыхание, и это не ушло от зоркого взгляда под тканью. Были ли там действительно глаза? Было ли их больше двух? Они светились с такой же силой, как и тогда в храмах и в других встречах? Взгляд этого человека, если он и был, ощущался тяжестью целой глазеющей толпы сквозь увеличительное стекло. Незнакомец рассмеялся, явно пошутив насчет повязки, а после, так и не добившись ни слова от оторопевшего служителя храма, серьезно добавил. — Не стой так под дождём, плохо для физического тела, вообще-то. — Ты пришел сюда, чтобы быть изгнанным? Казалось, что капли дождя резко забили холодными каплями. А ещё Гето показалось, что проклятье, или человек, или чем бы оно не было, усмехнулось. Но их разделяла полупрозрачная стена воды, поэтому, рассмотреть точно было так же легко, как и увидеть камешек на дне пруда. — А ты собираешься меня изгнать? — Если понадобится. — Тогда почему мы до сих пор разговариваем? Резко стена дождя между ними исчезла, словно кто-то в моменте выключил ливень. Сугуру поднял голову вверх, его волосы уже успели промокнуть и холодно прилипнуть ко лбу, и чуть жмурясь от этого, он смотрел, как ливень по-прежнему продолжает лить, но не касается теперь их двоих. А проклятье в человеческом облике, как оказалось, стояло теперь еще ближе. Волосы у него действительно были до того белые, что даже не верилось. Руки он держал сложенными и прятал в плотных складках кимоно. И конечно же, больше всего внимания привлекали скрытые глаза. Гето все еще казался безумным этот трюк с дождем, что для проклятья, видимо, было всего-то малой шалостью. — Зачем ты выглядишь как человек? — А почему люди выглядят как люди? Если это и проклятье, то у него очень скверный характер. Сугуру закатил глаза, и понял это, только когда в ответ ему рассмеялись. Если бы кто-нибудь увидел, как служитель храма закатывает глаза, ему бы сразу же отправили духовный подзатыльник. Собирая прилипшие к шее холодные волосы, он закрутил их в небольшой пучок на голове, с помощью тонкой палочки, которая пряталась в складках кимоно. Даже через чёрную ткань повязки, Сугуру почувствовал, словно чужие глаза стали смотреть на него еще пристальнее. — Это не ответ. И собеседник лишь пожал плечами, невинно признаваясь. — Потому что так удобнее разговаривать с тобой. Сугуру словно проглотил тот самый огромный холодный камень со дна пруда. Или, наоборот, тот был раскален до предела? Собственные чувства показались ему столь незнакомыми и странными. Он нахмурил тонкие брови, глядя на проклятье, что по-прежнему веселилось. Может быть, это было проклятье бездумных речей? Оно внезапно выдало, махнув рукой. — Извини! — За что? Стена дождевой воды вновь обрушилась на него, собранные волосы тут же упали, что-то цокнуло по дорожке. Сугуру обернулся, услышав звон колокола и голос одного из юных служителей за его спиной, который хотел узнать, всё ли в порядке, и приглашал зайти его под крышу. Он крикнул сквозь шум что-то дежурное, с благодарностью и уверениями, что сейчас вернется. А обернувшись обратно, конечно же, проклятья уже не увидел. *** Видеть, как дым от трёх палочек узлами пролезает сквозь его пальцы. Белый шёлк крутится сначала около него, а после, взметаясь под потолок, точно рукав у нежной танцовщицы, падает обратно. Там он уже собирается в силуэт, напоминающий, дракона, что был не плотнее облака, не плотнее пара от горячих источников зимой. Сугуру расслабил плечи, немного откинув голову назад, наблюдая за узорами. Ему уже известно, чьи это проделки были, но он все равно был не в силах оторваться от этих глупостей. Морда дракона, продолговатая и усатая, плыла вокруг монаха, и перед тем, как раствориться, что-то вроде голубого глаза вспыхнуло на ней и исчезало в воздухе. Сугуру выдохнул, заворачивая палочки благовония обратно в бумагу, где те оставляли робкие эфирные пятна. Легкая улыбка еле тронула его губы. Часом ранее он наблюдал, как пара монахов вылавливали палочки благовония, которые сами испуганно и отбросили случайно в озеро, стоило тем вспыхнуть, как настоящий костер, и сгореть в мгновение. Другим повезло чуть больше, и палочки даже не загорелись, сколько бы они не пытались. Закончив свои обязанности, Гето оповестил пару служителей, что скоро вернется. Лес встречал его бамбуковым стрекотом и знакомым ощущением глаз.Человеческий силуэт он заметил на камне, около пруда, рябь которого волновали контрастные белые и черные рыбы. — Видел, как они испуганно побросали палочки в воду? Сугуру уже хотел отчитать того, словно несносного ребенка, как его собеседник поднял голову, улыбаясь так широко и довольно, что даже повязка слегка зашевелилась. Против этого Гето почему-то оказался бессилен, и вся его спесь растворилась пеной в воде. Он лишь покачал головой, присаживаясь на большой камень, чтобы быть ближе к воде с живописными рыбами, конечно же. Теперь между ним и проклятьем было расстояние в небольшой столик для подношений. — Прекрати безобразничать. И верни, что забрал. Его собеседник в этот момент лишь пожал плечами, прокручивая между пальцев тонкую тёмную шпильку, и поглядывая на Сугуру, чьи волосы сегодня непривычно спадали на лицо, прикрывая тонкие, словно нарисованные тушью, линии лба. — Понятия не имею, о чем ты. А, погоди-ка! Ты так намекаешь, что я похитил твой душевный покой с нашей первой встречи? Взолновал твое внутреннее я? Проклятье что-то продолжало трещать, таким заискивающим тоном, каким не говорили с молодым монахом даже юные красные прихожанки. Гето поднялся с камня, уже откровенно хмурясь, потому что, нет, все же тот был невыносим. — Ты самое надоедливое проклятье за время моего духовного пути. — Уверен, что не самое очаровательное? Если это было проверкой на прочность, то в Сугуру, точно в старом колоколе, начинали проглядываться первые трещины. Ему вдруг вспомнилась картина из одного старого храма, где прихожане жаловались на тонкие молнии-трещины в главном колоколе. Тогда Гето слушал их возмущения после вечерних ритуалов, и мог видеть, как закатный розово алый свет проливается сквозь эти самые трещины, падая на его руки. Вернувшись из мыслей, он ожидал, что проклятье исчезнет, как и в прошлый раз, но то лишь наблюдало за белым карпом под водной гладью. — Да и с проклятьем ты слегка мимо. Я так и не до конца понял, можно ли меня так называть. Сугуру в ответ лишь изогнул бровь, и нотка заинтересованности не проскользнула мимо проклятья. Проклятья ли? Как теперь его воспринимать? — Сложно поверить, но я раньше занимался теми же вещами, что и ты. Ты даже бывал в моем храме, здорово, да? А потом со мной произошло то же самое, что и сейчас происходит с тобой. В миг в теле всё похолодело : монах выпрямился, спиной ощущая холод то ли озера, то ли чужих глаз, направленных прямо на него. Ему казалось, что те крупицы сомнения, если и действительно есть в нем, то лежат столь глубоко и неразличимо, что о них в жизни никто не сможет догадаться. Ни в этой жизни, ни во многих следующих или предыдущих. А сейчас его раскололи вот так просто, как орех с гнилой и тощей скорлупой. Он наконец-то обернулся к человеку рядом, и тот лишь после этого продолжил. — А еще из-за своего дара я видел многое, видел то, что не должен был видеть. Самые ужасные человеческие чувства и боль. Она, впрочем-то, повсюду, куда бы я не пошел и где бы были люди. Особенно в храмах. И она никогда не заканчивается. И я хотел помочь всем, и думал, что точно смогу, ведь не знал никого с таким же сильным даром. Мысль так и не закончилась. Оборвалась, как паутина на ветру. Но Сугуру этого и не требовалось, он прекрасно понимал все. Стать проклятьем из-за ощущения собственной беспомощности при такой огромной силе. А еще это ощущение чужих эмоций и боли на таком уровне, которое вместить сознание Гето даже не могло. Или ему так казалось. От размышлений он очнулся, только когда ему указали на что-то в пруду. Оказалось, что он все это время наблюдал не за светлым карпом, а за темной рыбой, что все это время пряталась между камней, и только сейчас выплыла на свет. — Как тебя звали при жизни? — Сатору Годжо.

***

Да, характер у проклятья, вернее, у Сатору Годжо, поистине проклятый. Он продолжал свои шалости, за которые Гето приходил его отчитывать, как ему казалось, а на деле они говорили о многих вещах под шатром теней от деревьев, или на пустом берегу, или совсем недалеко от храма, но никогда не внутри храма. — Знаешь, обычно, когда люди видели меня, они кричали и убегали в страхе. Ты скучный. Это отвлекало от молитвы. Сугуру, склонив голову, что-то шептал, не громче шелеста листов, и за это время его прервали уже во второй раз. Сейчас, сделав небольшую паузу, он вновь обратился к своим мыслям, но Сатору, лежащий неподалеку на огромном валуне, как самая пучеглазая и надоедливая в мире рыба, вновь законючил, вытянувшись точно в смертельной агонии. — Ну обрати на меня внимание наконец-то. Или мне опять нужно ползать по углам храма в обличии огромного глазастого чудовища, чтобы ты за мной так следил? Ему пришлось призвать все свои годы медитации, чтобы не закатить глаза. Гето поднялся со своего места, подойдя ближе к собеседнику, который улыбался так широко, что у него повязка чуть ли не съезжала, когда он смотрел вот так снизу вверх. — Обычно проклятья пытались убить меня в ту же секунду. Сатору лишь пожал плечами, кинув довольное "обычно", и продолжил сверлить взглядом через черную ткань. Гето чуть наклонил голову, как черный желтоглазый кот, проживающий у храма, и наконец-то задал вопрос, который мучил его с их самой первой встречи. — Как выглядят твои глаза без повязки? Ему казалось, что в некоторые моменты всё это странное ощущение, тот самый невидимый купол во время дождя, трескался вокруг Сатору Годжо, бывшего монаха, который позже стал проклятьем. Внешне совершенно ничего не менялось, но что-то бесконечное и неуловимое в нем будто давало трещину, как на белом фарфоровом чайнике из робкой белой глины. — Сугуру, знаешь, пора открыть тебе секрет... вообще-то, на самом деле, я был проклятьем разбитых девичьих сердец. И, между нами, не только девичьих. По легенде, если ты посмотришь в мои глаза, то я навсегда, эй, Сугуру! Гето уже удалялся прочь от пруда.

***

Новый день и новые выходки в храме. Сатору, прогуливаясь по извилистой дорожке, почти подпрыгивал в шаге от радости, и созывал все свои усилия для нового переполоха в храме. Казалось, из его головы, точно из фарфорового чайника, должен был повалить пар от таких раздумий. Он уже придумал реакцию Сугуру, уже видел, как раздраженно дернется какая-то длинная сильная мышца на его загорелой шее, и чуть сощурятся красивые глаза, тонкие, как лепестки лотоса. А вот шалость Сатору пока не придумал, он просто начал с самого приятного. Он пробрался мимо пары монахов, которые уходили из храма, и остановился около близлежащей территории, глядя, как утренний свет робко проливается сквозь деревья с табличками. Все таблички одинаковые по форме и размерам, хранили выбитые на них имена людей, которые обращались сюда за молитвами, или имена тех, за кого могли помолиться близкие. Сатору читал каждую, и внимание привлекло ощущение знакомой энергии: легкая, как первый ветер после пробуждения, и одновременно с этим тяжелая, как холодные воды, умывающие ноги будущего утопленника. Он проследил за знакомой энергией и замер около дерева, что стояло чуть поодаль, и на нем не было ничего, кроме одной таблички с надписью "Сатору Годжо".

***

Расколотые части фигуры Будды украшали храм, словно метеоритным дождем. Сугуру вернулся в тот самый храм, где он впервые встретил проклятье. Он обошел трещины по глазам Будды, отломанную улыбку, громадные пальцы с разбитым лотосом. Фонарь брызгал светом на стену, и у одной Сугуру замер, поднимая глаза. Он видел много впечатляющих храмов, даже те же изображения Будды бывали настолько громадными, что было сложно поверить, что это человеческое творение. Но изображение на стене не позволяло даже допустить мысли о руке человека, приложенной к этому. Фреску точно кто-то выскребал с особой усидчивостью исполинским когтем, а сама она изображала существо с четырьмя руками, растянутые в разные стороны, будто готовой к бою. Света фонаря не хватало, но, казалось, что на лице, явно позаимствованного у людей, покоилась еще одна пара глаз, мерзким каменистым островком, как вылезающие изнутри кости, где-то над левым глазом, и напоминала скорее нарост на старых и забытых лодках. Помимо этого всё мощное тело существа украшали бесчисленные узоры и громадная пасть в районе живота, раскрытая и выпустившая длинный плоский язык. Сугуру был уверен, что никогда раньше не видел ничего подобного. — Король Проклятий. Но, знаешь, не такой уж он и впечатляющий. От внезапного чужого присутствия, испуганные мурашки чуть все кимоно не зашевелили. Гето облокотился на разбитую часть статуи, поставив фонарь куда-то на пол. — Твоими трудами чуть не стало на одного монаха меньше, поздравляю. Теперь фонарь освещал чужую фигуру в белоснежном кимоно. Проклятье хихикало, что выглядело жутко с завязанными глазами и в тишине уничтоженного храма. Это создавало столь сильное эхо, точно они вдвоем сидели на дне кувшина. Ростом он был не сильно выше самого Сугуру, но то странное ощущение, будто существо поглощало всё пространство перед ним в какую-то бесконечность, оставалось даже в этом человеческом облике. Волосы, слегка смятые повязкой на глазах, были белее самых светлых пятен на луне, которая и сейчас сияла ослепительно ярко для такой страшной ночи. Он кивнул в сторону странного изображения. — Ходят слухи что он пожирал монахов, а в виде трофеев оставлял их пальцы, которыми они обозначали мудры. То ли нарочно, то ли случайно, Сатору выдержал паузу, которая заметно накалила обстановку. А потом разрушил все в секунду вопросом, заданным преувеличенно озадаченным тоном. — Интересно, а кто бы из вас кого съел? Сугуру, наверное, если бы мог, то испепелил взглядом это недоразумение. Но вместо этого лишь кинул в темноту безапелляционную просьбу замолчать, продолжая осматривать храм. — Я клянусь, он просто невыносимый! Жутко надменный, это так глупо. Знаешь, вот я, как сильнейший, могу себя так вести, но эта окаменелость в женском кимоно — просто кошмар. — Видимо, это действительно король проклятий. Потому что представить кого-то более невыносимого чем ты — это сложно. Сугуру снова вгляделся в стену, рядом с которой они оба стояли, замечая на той странное, еле заметное, холодное свечение. Он взглянул на фонарь в своих руках и его теплый огонек в тонких стенках, и наконец-то перевел взгляд на Годжо, что стоял рядом, тоже рассматривая узоры и стянув повязку с глаз. Именно они давали это легкое, пугающе-красивое свечение, точно на дне тех были спрятаны кусочки фосфора. В миг монах растерял весь интерес к настенным изображением, и теперь, наплевав на все, глазел, точно маленький мальчишка на что-то, что он видел в жизни впервые. Было бы глупо думать, что это ускользнёт от чужого взгляда, и Сатору взглянул на него, окатывая тело странным ощущением, словно он видит его насквозь, словно его кожа прозрачнее рисовой бумаги и обличает синюю пульсацию каждой вены. Годжо смотрит на него недолго, но этого достаточно, чтобы Сугуру отвел взгляд от него первым.

***

Вода стекает настоящим летним ливнем по коже. Конечно, в пределах территории их храма были бани, но здесь, вдали от служителей и поселений, огромные живописные водопады разрезали скалы потоком воды. Сугуру перекинул через плечо тяжелое полотно волос, прилипшее к спине, сразу же застывая. Что-то посторонним казалось в беспрерывном шуршании воды, и пытаясь сморгнуть капли с глаз, он все же обернулся, совсем не удивляясь уже знакомой фигуре около камней. Довольная улыбка подсвечивалась сиянием от глаз, больше напоминающие два лазурных фонарика в ночи у горячих источников. Ему уже было известно, что прогонять проклятье, вернее, Сатору Годжо, бесполезно. Все равно, что бороться с ветром. Вода с разбивалась о камни, шумно раскидывала всюду капли, которые почти слепили взгляд на солнце. — Не мог бы ты прикрыть глаза? В ответ на его просьбу глаза неожиданно прикрывают как-то покорно и быстро. Сугуру возвращается к своим мыслям, пропуская темные пряди волос через пальцы, а после оборачивается обратно, спрашивая уже совсем другим тоном. — Ты видишь даже с закрытыми глазами, да? Он промаргивается, пытаясь избавиться от горькой пелены перед глазами, которая появилась из-за попавшей воды, пока где-то позади, на берегу, разбивается хохот. — Не хотелось бы тебя огорчать, но да, я вижу даже с закрытыми глазами. Честно говоря, мне сложно смотреть на тебя без этой тряпки на глазах. Я сразу же ясно вижу, насколько ты одинок. Сугуру чертыхается, ищет где-то оставленную одежду у камней, сложенную тканевыми разноцветными квадратами. Впервые Сатору подозрительно долго молчит, глядя куда-то, в сторону лазурного голубого неба, которому в синеве ещё не доставало до его глаз. И вдруг молчание прервал его вопрос. — Ты молился за меня? Из-за водопада сначала не доносилось ничего, кроме звука разбивающейся вдребезги воды, а после послышался знакомый голос, который ее перекрикивал. —Можем ли мы обсудить это, когда на мне будет одежда? — Ты молился за проклятье в храме, где живут люди, чья цель жизни - это изгнание проклятий. Долгие минуты никакого ответа не следовало. Сатору поднял голову, видя перед собой монаха, с чьих мокрых волос стекали капли и падали на ткань наспех надетого верхнего кимоно. Сугуру застыл, не говоря ни слова, однако, в этот раз, уже проклятье не могло оторваться от его глаз, потому что те были красноречивее любых слов, любых существующих, когда-либо сказанных или записанных. Наверное, было бы бессмысленно пытаться облечь их в какую-то форму, и в последний раз взглянув на фигуру Годжо, он ушел.

***

У Сугуру было много работы. Он только что вернулся из ближайшего поселения, изгнав парочку небольших проклятий. Теперь ему следовало выполнить некоторые поручения в храме. Буднично он помогает в уборке, одухотворённо читает молитвы, много размышляет и пересекая посреди дня двор, замирает у одного из строений. Он смотрит на человека с белыми волосами, которые так напоминали ему белую пену деревьев в период цветения. Тот, сидя на ступеньке около колонны, подобрав свое серое кимоно, гладил местную кошку. Черная кошка ластилась к его руке с ощутимым мурчанием, и лениво раскрыв глаза, она взглянула на Сугуру настолько проницательно, что тому пришлось проиграть и отвести взгляд. Снова. Не самое приятное чувство. Сатору, заметив его, широко улыбнулся, тут же возвращая свое желание тонкой кошке с длинной черной шерстью и желтыми глазами с карими крапинками, точно у поверхности небольшого камня, найденного на морском берегу. — Почему ты продолжаешь позволять мне приходить? С ответом он находится не сразу. Гето казалось, что он сможет узнать обо всём в мире, нужно лишь много усердия, много трудов, еще больше медитации и света в душе. Но некоторые ответы будто бы находились не в самой освященной части его душевного храма, и вытаскивать оттуда их было тем еще испытанием. — Потому что, когда ты рядом, я перестаю видеть в тебе проклятие. Сатору поднимает голову, и пусть на его глазах сейчас знакомая черная ткань, Гето чувствует, что он смотрит на него крайне четко и остро, будто наконечник заостренной стрелы ворвался в его солнечное сплетение. Он молчит, и кошка уже сама гладится о замершую руку. Ей этот разговор явно не особо нравится, тонкий черный хвост бьет по колену в сером кимоно, а после она и вовсе тянет требовательное и скрипучее "мяу" — Это ужасная новость. — Почему? — Потому что я уже давно перестал видеть в тебе монаха. Теперь, та самая стрела, по ощущениям, пробила его солнечное сплетение насквозь. В эту же минуту пространство между ними наполнил гул местного храмового колокола : его холодное гудение разбивало воздух, дробило пространство между ними, волновало весенний воздух. Белая пена деревьев укрывала их в одной, общей тени, аромат будущих бархатных слив разливался между ними. Пару минут назад, Сатору увидел новую табличку под его именем, с уже знакомой энергией, которая лилась по буквам: "Пусть каждая заблудшая душа найдет свой покой"