At the Bottom of Everything

      Мидория Изуку умер в средней школе дождливым днем в четверг, перешагнув через край крыши Альдеры. И никто не винил в этом Бакуго Кацуки. Но на деле. Несколько учеников помнили его совет о "прыжке лебедя". Несколько учителей знали о том, что Бакуго буллил его на протяжении нескольких лет.       Но Кацуки был умным, талантливым, уверенным. А Мидория всегда казался странным – слишком эмоциональным, слишком одержимым, слишком слабым, слишком прилипчивым.       Взрослые покачали головой и назвали это несчастным случаем.       Одноклассники публиковали слезные посты целую неделю, после чего продолжили жить как ни в чем не бывало.       И что ещё хуже, Мидория вернулся через три дня после своих похорон и молча стоял в спальне Кацуки в той же школьной форме, в которой же и умер. Его тело было сильно повреждено после падения; переломы под бледной кожей, синяки на шее и челюсти, деформированные пальцы из-за множества переломов. Он, как ни в чем не бывало, просто появился в его комнате, сказав с ужасающим спокойствием, что его причуда проявила себя после смерти.       Проявилась из привязанности.       Из навязчивости.       Теперь он виден только человеку, виновному в его смерти. Никто другой не мог его видеть. Кроме Бакуго.       Это было только началом. Сначала Кацуки думал, что это наказание. Потом – что он сошел с ума. Но все же в конце концов он пришел к ужасающему выводу, что все гораздо хуже. Потому что Мидория остался все тем же Мидорией – эмоционально и физически застывшим в своих четырнадцати годах, отчаянно цепляющимся за те малейшие крупицы внимания, которыми Бакуго нехотя подкармливал его в течение всех долгих лет жестоких издевательств. Всё таким же безнадежно привязанным, всё таким же голодно жаждущим внимания и похвалы от человека, который сломал его морально и физически.       Бакуго быстро понял, что причинять ему вред бесполезно. Взрывы сдирали плоть с костей, поджигая труп, но мгновение спустя тело со влажным бульканьем и хрустом срасталось обратно, а от медленной регенерации, сопровождающейся ужасными звуками и запахом уже неживого тела, Кацуки физически тошнило. И Мидория, несмотря на всю свою мягкость и отчаянную нужду во внимании, превратился во что-то глубоко ужасающее и неправильное.       Он следовал за Кацуки повсюду. Он забирался в постель к Бакуго ночью и, прижавшись к нему призрачно ледяным телом, шептал в темноту извинения за свою надоедливость. Он плакал всякий раз, как Бакуго игнорировал его слишком долго. Он паниковал всякий раз, как Бакуго кричал на него. Иногда он смеялся над совершенно несмешными вещами, смеялся неестественно долго.       Хуже всего было то, что никто этого не замечал. Никто не видел зеленоволосого трупа, постоянно шляющего рядом с Бакуго в школе и смотрящего на него огромными, обожающими глазами. Никто не замечал, как Кацуки вздрагивал всякий раз, как призрачные ледяные пальцы касались его затылка, зарываясь в его волосы. Никто не понимал, почему Кацуки злился еще больше даже после смерти Мидории, его главного раздражителя. Потому что никому больше, кроме Кацуки, не приходилось ежедневно лицезреть его рожу.       Учеба в Юэй началась спустя 6 месяцев, и Мидория тоже пошел в школу. Первое учебное утро в классе 1-А пахло свежей краской, бетонной пылью, потом и хлоркой, что была настолько едкой, чтобы заставить нос Бакуго сморщиться. Толпа статистов, полная надежды и нервного волнения, практически засасывала. Студенты шли по коридору, терясь в толпе, излучая тот самый восторг, что и первокурсники всегда в первый день. Бакуго мгновенно возненавидел их всех. Но эта ненависть никогда не сравнится с ненавистью к тому, кто плелся за ним.       – Каччан, – бодро прошептал Мидория, быстро подстроившись под его темп шага, – твоя форма выглядит очень круто.       Никто его не замечал. Группа студентов вспомогательного курса прошла прямо сквозь Изуку в коридоре, даже не почувствовав холод присуствия стоящего там мертвого мальчика.       – Каччан?       – Заткнись нахуй.       Мидория тут же вздрогнул, прекратив улыбаться.       – Извини.       С тех пор, как он начал преследовать его, толпы народа людей только усугубили всё, Мидория стал еще более настроенным к окружающим, практически ревнивым, пристально разглядывая Кацуки всякий раз, как тот, по его мнению, слишком долго с кем-то разговаривал. Это было ужасно невыносимо. К тому времени, как Бакуго вошел в класс 1-А, его нервы уже были натянуты до предела.       Мидория присел за парту позади места Бакуго. Словно тут ему и место. Переломанные в хлам пальцы слегка скользили по гладкому дереву, в его глазах читалось одержимое фанатство.       – Юэй, – тихо с восхищением пробормотал он, – ты действительно смог поступить сюда.       Что-то мерзкое скрутило живот Кацуки. Потому что Мидория тоже должен был быть здесь, поступить в Юэй. В последнее время он не в силах избавиться от этих навязчивых мыслей. Каждый раз, как Бакуго видел, как люди бурно обсуждают героев, их стили боев или стажировки у этих героев, он всякий раз чувствовал, как жалкий Деку стоял рядом и впитывал всё это словно губка с мучительно безумной сосредоточенностью. Впитывал все точно так же, как и в средней школе, пока был жив и все так же одержимым героями.       Но теперь он мертв.       И всё равно он здесь.       Никто не замечал мертвого парня, что сзади склонился над Бакуго, положив подбородок на его плечо, пропитанные кровью кудри щекотали щеку Кацуки, мальчик улыбался жуткой гримасой, пристально рассматривая каждого из класса 1-А. Бакуго сидел неподвижно, яростно игнорируя ползущий по его шее и плечу жуткий холод, во время речи Айзавы-сенсея, а Мидория словно стал единым целым с его плечом, все сильнее прижимаясь к нему.       Мертвые никогда не могли полностью скопировать дыхание живого человека. Кацуки заметил это сразу. Изуку все еще иногда по привычке имитировал дыхание, заставляя его грудь то подниматься, то опускаться под блейзером, но постоянно забывал продолжать дышать. Последовавшая за этой паузой тишина была практически невыносимой – минуты тягостно тянулись без единого движения от Изуку, за исключением медленного моргания огромных жутких зеленых глаз, что не переставали изучать каждую морщинку на лице Бакуго.       Красноволосый парень – акульи зубы, широкие плечи, громкий голос – почти сразу же подошёл к его столу, приветливо улыбаясь.       – Ты в порядке, чел? Ты выглядишь так, словно увидел призрака.       Мидория застыл на месте, прежде чем жутко улыбнуться.       – Каччан, – он тихо и с восторгом пролепетал, – он на удивление прав.       Бакуго яростно пытался не оглядываться.       – Я в порядке.       – Ты не выглядишь как человек, у которого всё в порядке, – посмеялся красноволосый.       – Не твоё дело.       – Ты такой упрямый.       Изуку наклонился ближе, сильнее прижавшись к плечу Кацуки и вытянув шею, с особым интересом изучая лицо красноволосого мальчика.       – Он кажется классным. Добрым.       Мидория всегда мгновенно замечал в других доброту. Словно животное, страдающее от вечного голода, способное учуять добычу в тысяча километров от него.       Следом подошёл светловолосый идиот с чёрной прядкой в волосах в виде молнии, лениво запихнув руки в карманы брюк.       – Может, он нервничает, – усмехнулся он, – первый день в школе, все дела.       – Ни за что, – недовольно фыркнул Бакуго.       – Конечно, чувак, как скажешь, – Электрик рассмеялся. Мидория также уставился на него. Прежде чем Бакуго успел ответить, Мидория внезапно двинулся. Одно мгновение он стоял сзади стула Бакуго, другое – присев на пол, уперевшись подбородком в стол, он уставился на Кацуки немигающим взглядом огромными голодными глазами.       – Ты должен завести друзей.       Бакуго почувствовал нарастающую панику, подступающую к горлу, он зло уставился на Изуку, прищурив глаза. Мидория судорожно вздрогнул под этим взглядом, сжав шею в плечи. Эта реакция, всеяющая ужас, каждый раз оставалась той же. Смерть не отняла ни одного из тех рефлексов, которые вдалбливал в него Бакуго годами издевательств. Он каждый раз видел как эти рефлексы проявляются на лице мертвого мальчика в виде мгновенного судорожного вздрагивания, опускания взгляда в пол, извиняющейся гримасы наподобие улыбки.       Бакуго резко вскочил с места.       – С дороги.       Несколько одноклассников отступили с дороги, пока он протискивался сквозь них, направляясь к выходу.       – Ого, – пробормотала себе под нос девушка с розовой кожей, сидящая на первом ряду.       Позади себя Бакуго украдкой услышал шепот электрического парня.       – И чего он так бесится?       Мидория молча последовал за ним. В коридоре было намного холоднее, нежели чем в классе, лампы на потолке жужжали над головой, а вдали коридора слышались отдаленные эхом голоса. Бакуго едва успел завернуть за угол, как внезапно мертвой хваткой его схватил за рукав пиджака Мидория.       – Каччан.       Бакуго тут же резко выдернул руку из захвата, злостно пробубнив.       – Прекрати нахуй касаться меня на публике.       Мидория с испугом отшатнулся, словно он ударил его. Трупные синяки на шее казались еще темнее под безжалостно ярким светом коридорных ламп.       – Ты прав, – поникшим голосом тихо ответил он, – извини.       Бакуго проигнорировал пустые извинения, продолжив шаг. Он чувствовал фантомный холод в том месте, где отчаянно ухватились за него неестественно согнутые, ледяные пальцы.       – Ты напугал меня, – практически сразу признался Изуку, и Бакуго истерически усмехнулся.       – Ты боишься меня?       – Да, – честный ответ вырвался мгновенно. Мидория виновато опустил глаза в пол, продолжая следовать за ним, влажные от крови волосы частично закрывали ему обзор, прикрывая глаза, – я не хотел тебя злить. Мне жаль.       Что-то неприятное сжало сердце Бакуго после услышанного. Потому что в этом и заключался весь настоящий ужас. Не в жутком виде призрака, не в трупе, преследующего его везде. Это была чертова преданность. Отвратительная, непоколебимая преданность человеку, что и сломал тебя, которая не изменилась даже после смерти.