Белка в колесе

Солнце постепенно скрывалось за горизонтом, накрывая город ночной пеленой. Стремительно зажигались огни баров и клубов, дорожные фонари и яркие вывески. В боксе Ferrari было шумно. Так, как здесь не было очень давно. Всеобщая радость команды за первую победу передавалась буквально через воздух каждому, кто оказывался рядом. Шарль хотел сбежать как можно дальше отсюда. Просто сорваться с места и бежать так долго, как только сможет, пока ноги не откажут. Он перенёс поздравление напарника с победой, провел несколько минут с командой, честно изображая радость на вымученном лице, но как только представилась возможность — скрылся среди ровных рядов моторхоумов. Шарль сидел на ступеньках опустевшего моторхоума команды, всё ещё в комбинезоне, расстёгнутом до талии. Влажное от пота термобелье прилипло к спине, волосы слиплись после шлема, но он даже не пытался их поправить. В руках он сжимал скомканную балаклаву, невидящими глазами глядя в одну точку на ровном асфальте. Глаза пустые, с красными прожилками, которых он ни за что не позволил бы увидеть камерам. Но камер здесь не было. Только холодный свет уличных ламп и запах несбывшихся надежд. Этот уик-энд должен был стать его. Всё началось так хорошо: во втором сегменте он был вторым, уступив всего полдесятой Расселлу. Машина наконец-то слушалась, новые тормозные материалы, которые он сменил по примеру Хэмилтона, давали ему уверенность. Квалификация шла хорошо. Его первый круг был почти идеален, он атаковал на пределе, зная, что четвёртый поворот — слабое место для многих. Он чуть позже отпустил тормоза, пронёсся по апексу с бешеной скоростью… и вылетел с трассы. Заднюю часть машины сорвало в неуправляемый занос, и «Феррари» с разворота влетела в барьер. Красные флаги, тишина в командном радио и старт с десятого места. «Я чувствую огромный стыд, — скажет он потом прессе. — Нет никаких оправданий, это моя ошибка. Я подвёл стольких людей, которые в нас верят». Перед стартом тело мелко трясло, но он лишь крепче сжимал пальцами руль, чтобы взять эту дрожь под контроль. В гонке он рванул вперёд как ужаленный. Старт с десятой позиции и уже к первому повороту он седьмой. Он проходил одного соперника за другим, расправился с Пиастри, настиг Ферстаппена и вцепился в его «Ред Булл» мёртвой хваткой. Он сражался с Максом круг за кругом, как делал множество раз, доказывая, что достоин большего. Что он может принести победу своей красной команде и поднять их на высшую ступень пьедестала. А потом, за четыре круга до финиша, руль стал каменным. Гидроусилитель отказал. «Феррари» снова понеслась через белую полосу, вынося его на гравий. Сход. Вторая гонка подряд без финиша. После отвратительного поражения на родной трассе он снова сходит под самый конец, в то время как его напарник, Льюис Хэмилтон, празднует первую победу в составе Скудерии. Дверь бокса с тихим лязгом открылась. Шарль даже не поднял головы — он наизусть знал этот тяжёлый шаг. — Брайан сказал, что ты ещё здесь, — голос Макса прозвучал мягче, чем обычно, без привычной колючки. — Поздравляю, Макс, ты четвёртый. Это, наверное, почти приятно, когда твой главный соперник выигрывает, а ты едва затаскиваешь эту развалюху в топ-пять, — Шарль усмехнулся в пустоту. Макс фыркнул и бесцеремонно опустился на широкую ступеньку рядом с Шарлем. Колкость его нисколько не задела — он слишком хорошо понимал, в каком состоянии сейчас находится Шарль и что тот совершенно не в силах следить за словами. — И зачем? — не получив никакой реакции, Шарль наконец повернул голову, и Макс увидел всё, о чём до этого мог лишь догадываться. В его зелёных глазах смешалось разочарование, усталость и та боль, которую Шарль так умело прятал за иронией. Но сейчас маска дала трещину. Макс помолчал всего секунду. — Я видел твою аварию в квалификации, — начал он тихо. — Это был просто дурацкий вылет на грязную трассу. Такое могло случиться с каждым. — Но случилось со мной, — глухо сказал Шарль. — Опять. В Монако сход, в Барселоне сход! Я должен был доказывать сегодня. Себе. Команде. После того, как мы привезли эти чёртовы обновления… А я… — его голос чуть дрогнул. — Ты стартовал десятым, а уже на первом кругу был седьмым, — перебил Макс. — Ты догнал меня, Шарль. Ты почти прошёл Пиастри и висел у меня на хвосте. Ты сделал всё, что мог, до тех пор, пока гидравлика не… — он подбирал слово. Макс Ферстаппен никогда не подбирал слова, — …не решила, что с тебя хватит. Шарль горько рассмеялся. — Ты даже не пытаешься меня утешить. Ты просто констатируешь факты, — его тон стал чуть тише, исчезли те истеричные нотки, что уже подступали к горлу, пока он снова не взял себя в руки. — Потому что ты не хочешь утешений, Шарль. Ты хочешь, чтобы кто-то сказал тебе: «Ты не виноват». Я скажу это, но ты мне не поверишь, — Макс повернулся к нему всем корпусом, заглядывая в глаза. — Поэтому я скажу другое. Да, ты ошибся в квалификации. Да, ты мог быть осторожнее в четвёртом повороте. Но ты не проиграл гонку в квалификации. Ты проиграл её в тот момент, когда отказал гидроусилитель. И это не твоя вина. — Он смерил собеседника долгим взглядом, словно анализировал, дошёл ли до Шарля смысл слов, получилось ли достучаться до него в таком состоянии. Шарль сжал челюсти. Он знал, что Макс прав. Знал, что тот не льстит, он просто называет вещи своими именами, как умеет только он. И от этого становилось легче и больнее одновременно. — Ты не понимаешь, — выдавил Шарль, чувствуя, как голос начинает предательски дрожать и он срывается на шёпот. — Я должен был выиграть здесь, в Барселоне. После всего, что было. Я так хотел… Я чувствовал машину, Макс. Она была живой. А потом я просто… разбил её в квалификации. И в гонке, когда всё начало получаться, меня снова выдернули. Снова. А тут ещё Льюис… — он замолчал, потому что слова застряли в горле. Шарль зажмурился, пытаясь сдержать влагу, которая предательски собиралась на ресницах. Он ненавидел себя за эту слабость. Но ещё больше ненавидел то, что Макс видит его таким. Макс не сказал ни слова. Он просто протянул руку и накрыл ладонь Шарля, сжимавшую балаклаву. Его пальцы аккуратно вытянули ткань и отложили в сторону, переплетаясь с пальцами Шарля. — Я знаю, — сказал он очень тихо. — Я знаю, каково это, когда внутри всё горит, а все говорят, что ты должен улыбаться и радоваться за товарища. Я знаю, каково это, когда ты вложил душу в каждый поворот, а результата ноль. Я знаю, что когда рядом выигрывает твой напарник и ты правда рад за него, внутри всё равно что-то умирает и хочется проломить ближайшую стену. Шарль резко вдохнул, открывая глаза. Он посмотрел на их переплетённые пальцы, потом на лицо Макса — серьёзное, без тени насмешки. Но почему-то ему самому до боли в рёбрах захотелось рассмеяться. — Ну, проламывать стены — это уже не про меня, — он щурит глаза, когда в них всё-таки проскальзывает искорка веселья. — Спасибо, философ. — Обращайся, — Макс сжал его пальцы чуть крепче, давая неозвученную поддержку. — Учитывая, сколько я сходил раньше, я могу быть твоим личным тренером по поражениям. У меня большой опыт. — Макс придвинулся ближе, почти касаясь носа Шарля своим. — Ты достоин большего, чем сход в Барселоне, — сказал он, переходя на заговорческий шёпот. — Ты достоин не только побед. Ты достоин того, чтобы кто-то был рядом, даже когда у тебя отказывает гидравлика за четыре круга до финиша. Я здесь. — Его вторая рука легла на влажную щеку Шарля, не позволяя тому отвернуть лицо в сторону и избежать зрительного контакта. Шарль медленно выдохнул, тёплое дыхание коснулось чужих губ. И вдруг — резко, словно сорвавшийся с места болид, он дернулся вперёд, сокращая оставшиеся между ними миллиметры. Его губы накрыли лицо Макса, сначала немного криво, но он быстро наклонил голову, целуя его правильно, в губы. Шарлю было плевать, могли ли их сейчас увидеть случайные репортёры, фанаты или коллеги. Только не сейчас, когда Макс, его Макс, сидел так близко и подставлял ему своё плечо, пока Шарль медленно разваливался. Макс на мгновение замер, но потом его рука легла на затылок Шарля, пальцы запутались во влажных прядях. — Mijn schat, — выдохнул он почти беззвучно, всего на мгновение разрывая поцелуй. — Мир не рухнул. Шарль всхлипнул, совсем тихо, почти неслышно, и сжал пальцами ткань футболки, в которую Макс уже успел переодеться. Отвратительная футболка с логотипом «Ред Булл». — Ты идиот, — пробормотал он, утыкаясь куда-то в ключицу Макса. — Я тоже тебя люблю, — Макс нежно провел пальцами по голове Шарля, прижимая его ближе к себе, словно пытаясь спрятать от всего мира. Шарль фыркнул, и плечи его дрогнули — сначала от подавленного смеха, потом от облегчения. Он не плакал, уже нет, он просто позволил себе отпустить напряжение, которое держал в себе последние три часа. И Макс держал его, гладил по голове и молчал, давая этому случиться. За стенами бокса продолжался праздник жизни. Гремела музыка, сверкали огни, Хэмилтон позировал с трофеем, давал интервью. Но здесь, на жаркой парковке, пахнущей резиной и раскалённым асфальтом, Шарль снова смог дышать. --- Через час паддок опустел. Испанское солнце давно село, сменившись прохладным средиземноморским ветром. Они сидели на бетонном парапете за боксами, подальше от камер, свесив ноги вниз. Рядом стояли две банки Red Bull — единственное, что удалось найти в опустевшем кейтеринге. — Ты уверен, что твоя команда не будет тебя искать? — спросил Шарль, косясь на Макса. — Я сказал GP, что я с тобой, — он легко пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся — сообщать своему инженеру, что пошёл утишать соперника. — Он сказал: «Не подеритесь». — За кого он нас держит? — Шарль улыбнулся краешком губ. Они замолчали. Ветер трепал их волосы, где-то вдалеке пустела трасса, уже холодная и тёмная. — Спасибо, — вдруг сказал Шарль, глядя в ночное небо. — Серьёзно. За то, что был здесь. Даже после всего этого дерьма. Макс повернулся к нему. — Ты благодаришь меня уже третий раз, я начинаю подозревать, что у тебя жар, — Макс беззлобно усмехнулся, накрывая ладонью чужой лоб. — Заткнись и прими комплимент, — Шарль толкнул его плечом, отмахиваясь от протянутой руки. Макс улыбнулся и вдруг, неожиданно, обхватил его за талию и притянул к себе на колени. Поначалу равновесие было сложно удержать, но Макс справился. — Я серьёзно, Шарль. Ты чертовски хороший гонщик. Ты чертовски хороший человек. И то, что сегодня была дерьмовая гонка, не делает тебя хуже. Это просто гонка. Их будет ещё много. — На секунду в его голубых глазах мелькнуло что-то хитрое. — До какого там года ты в рабстве? Двадцать девятого? — Тридцать первого, — смешно морща нос, Шарль снова попытался брыкнуться и играючи толкнуть Макса, но тот, смеясь над его попытками, вовремя схватил его за запястья. — Тем более, — он довольно улыбнулся, как улыбался над каждой своей удачной шуткой. Шарль застонал, утыкаясь носом в шею Макса. Пахло от него Ред Буллом, потом и, как всегда, чем-то невероятно родным. Так же, как и в их тёплой квартире в Монако, где во время перерывов от гонок они могли лишний час понежиться в постели под лучами утреннего солнца. — Я люблю тебя, — прошептал Шарль, почти не разжимая губ. Макс замер на секунду, а потом расслабился, отпустил запястья и обвил туловище монегаска руками в крепких объятиях. — Знаю. Я тоже тебя люблю, — он поцеловал Шарля в макушку, пахнущую его шампунем, и улыбнулся в темноту. Ночь опускалась на Барселону медленно и тепло, и в этой ночи не было места одиночеству.