Лебедь и ворон

      Мерный, убаюкивающий стук колёс возвращал меня к реальности. Пейзаж за окном обычного магловского поезда снова сменился привычными зелёными холмами Хэмпшира, умытыми мелким дождём. Лондон с его суетливыми улицами, кирпичными трубами и скрытыми от чужих глаз чудесами Косого переулка остался далеко позади, словно яркий, красочный сон, который постепенно тускнеет поутру. Но этот сон был абсолютно реальным. Доказательством тому служили тяжёлые бумажные свёртки на багажных полках, пузатый оловянный котёл у ног отца и длинная, обёрнутая в плотный пергамент коробка с моей волшебной палочкой, которую я бережно прижимала к себе.       И, конечно же, она.       На сиденье рядом со мной, в просторной клетке, сидела сова. Родители купили её незадолго до нашего возвращения на вокзал. Это была великолепная птица с удивительным оперением: иссиня-чёрные перья на спине и крыльях плавно переходили в белоснежную грудку, усыпанную тёмными крапинками, очень похожими на россыпь мелких звёзд на ночном небе. Я осторожно просунула пальцы сквозь тонкие прутья решётки и принялась легонько поглаживать её по мягкой макушке. Сова прикрыла большие, круглые янтарные глаза и издала тихий, почти мурлыкающий звук, явно наслаждаясь лаской и мерным покачиванием вагона.       — Как мы её назовём? – прошептала я, обращаясь скорее к самой себе, чем к родителям.       Отец, утомившийся от похода по магазинам и снова задремавший под стук колёс, лишь тихонько посапывал, укрыв лицо свежим выпуском «Ежедневного пророка». Мама, сидевшая напротив, не отрывалась от «Истории магии» Батильды Бэгшот, которую она открыла ещё на перроне с таким благоговейным видом, будто всю жизнь только и ждала возможности изучить детали гоблинских восстаний. Услышав мой вопрос, она подняла взгляд и тепло улыбнулась.       — Это твоя сова, Кора. Твой верный друг на ближайшие годы. Имя должно прийти само. Попробуй почувствовать, что ей больше всего подходит.       Я снова посмотрела на птицу. Она казалась такой гордой, благородной и в то же время невероятно загадочной. В голове крутились десятки самых разных вариантов. Ночь? Слишком банально. Кассиопея? Слишком длинно и пафосно, да и звучит чересчур высокомерно для птицы, которая всего полчаса назад смешно чихнула от случайной пылинки. Может быть, Домино? Нет, всё это было совершенно не то. Мне хотелось найти имя, которое отражало бы ту невидимую границу миров, о которой говорил мистер Олливандер. Чёрное и белое. Волшебство и обыденность. Две части моей собственной жизни, слитые воедино.       Слова старого мастера волшебных палочек всё ещё тихим эхом звучали в моей голове. «Не терпит лжи... Часто выбирает тех, кому предстоит стоять на границе...» Я невольно скользнула взглядом по коробке, лежащей на моих коленях. Акация и перо феникса. И где-то там, в огромном магическом мире, существует вторая такая же палочка, с пером той же самой птицы. «Части одного целого рано или поздно притягиваются». Эта мысль вызывала странное, волнующее чувство в груди – смесь любопытства и лёгкой, необъяснимой тревоги. Но сейчас, в уютном тепле купе, под тихий шелест книжных страниц, которые переворачивала мама, все страхи и переживания казались далёкими и несущественными.       Я снова перевела взгляд на свою спутницу. Она сидела неподвижно, выпятив светлую грудку с чёрными вкраплениями, и внимательно смотрела на меня своими проницательными янтарными глазами. В них светился острый, совсем не птичий ум.       — Знаешь, – произнесла я, продолжая перебирать её гладкие перья, — ты похожа на шахматную королеву. Такая же строгая, контрастная и понимающая правила игры.       Птица коротко и одобрительно ухнула, слегка переступив когтистыми лапами по жёрдочке.       — Шахматы... – задумчиво протянула я. — А что, если... Энигма? Загадка.       Сова наклонила голову набок, словно прислушиваясь к звучанию слова, а затем снова прикрыла глаза, доверчиво подставляя голову под мои пальцы.       — Энигма, – с улыбкой повторила мама, откладывая книгу на колени. — Звучит очень по-британски и достаточно волшебно. Мне нравится.       — Значит, решено, – я улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри разливается приятное, спокойное тепло. — Добро пожаловать в семью, Энигма.       За окном пейзаж постепенно начал сменяться знакомыми до боли очертаниями. Мы приближались к Хэнглтону. Городок спал в своей привычной седой дымке и размеренной тишине, не подозревая, что сегодня в дом номер четырнадцать на улице Вязовой вернётся не просто девочка по имени Кора, а настоящая волшебница, у которой в багаже лежит блестящий котёл, в коробке ждёт своего часа палочка из акации, а в клетке находится сова по имени Энигма. Хэнглтон оставался местом, где ничего особенного никогда не случалось, но я точно знала: моя жизнь больше никогда не будет прежней.

***

      Конец августа настал с пугающей, почти безжалостной скоростью, словно песок, утекающий сквозь пальцы. Время в Хэнглтоне, обычно тягучее и неспешное, вдруг сорвалось с цепи. Каждый день был наполнен каким-то новым, трепетным ожиданием. Я проводила часы в своей комнате, перелистывая свежие, пахнущие типографской краской страницы учебников. «Курсическая книга заговоров и заклинаний» Миранды Гуссокл стала моей любимой книгой, хотя отец строго-настрого запретил мне даже пытаться произносить заклинания вслух, размахивая палочкой.       — Надзор за несовершеннолетними, Кора, – назидательно говорил он, поднимая указательный палец вверх. — В Министерстве сразу же зафиксируют всплеск магии, и у нас будут неприятности ещё до того, как ты переступишь порог школы.       Поэтому мне оставалось лишь благоговейно поглаживать гладкую древесину акации, чувствуя исходящее от неё слабое, пульсирующее тепло, и представлять, как однажды с её кончика сорвётся сноп искр или серебристый луч света. Энигма, моя сова, оказалась на удивление спокойной и мудрой птицей. Она могла часами сидеть на спинке моего стула, пока я читала, изредка пощёлкивая клювом и внимательно наблюдая за тем, как я переворачиваю страницы. Иногда мне казалось, что она понимает прочитанное гораздо лучше меня, особенно когда дело касалось раздела о магических существах.       И вот, наконец, наступил последний день августа.       Я проснулась задолго до того, как будильник, заведённый на шесть утра, успел издать хотя бы один звук. За окном ещё стояла густая, чернильная темнота, сквозь которую едва пробивался желтоватый свет уличного фонаря. Дождя не было, но воздух казался влажным и тяжёлым, предвещая типичный туман. В доме царила абсолютная тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем старых напольных часов в коридоре да тихим шуршанием перьев Энигмы в её клетке. Моё сердце колотилось где-то у самого горла, отдаваясь гулким стуком в ушах.       Сегодня. Этот день наступил.       Когда я спустилась на кухню, родители были уже на ногах. Атмосфера в доме напоминала штаб перед важным наступлением. Яркий свет кухонных ламп резал глаза, а на столе, вместо привычного завтрака, царил организованный хаос. Мама, с собранными в тугой пучок каштановыми волосами, стояла у плиты, механически помешивая овсянку, но её взгляд блуждал где-то далеко. Отец же мерил шагами гостиную, держа в руках длинный свиток пергамента – тот самый список из Хогвартса – и то и дело сверялся с ним, заглядывая в мой открытый чемодан, который занял почти половину свободного пространства на ковре.       — Эдвард, ты проверил медные весы? – крикнула ему мама с кухни, звонко стукнув деревянной ложкой по краю кастрюли. — Вчера они лежали на подоконнике, я боюсь, что мы их забыли!       — Весы на месте, Леонора! В самом низу, рядом с котлом, я завернул их в твою старую шерстяную шаль, чтобы не погнулись, – отозвался отец, нервно взъерошив светлые волосы. Он наклонился над чемоданом и начал бормотать себе под нос, пересчитывая предметы: — Три чёрные мантии… есть. Остроконечная шляпа… есть. Перчатки из драконьей кожи… Мерлинова борода, где перчатки?!       — Они в боковом кармане, пап, – сказала я, останавливаясь в дверях. — Я сама их туда положила вчера вечером.       Отец резко обернулся, его лицо на мгновение осветилось облегчением, а затем он виновато улыбнулся.       — Доброе утро, милая. Прости, мы немного… на взводе. Не каждый день единственная дочь отправляется в Хогвартс.       Мама подошла ко мне, вытирая руки о полотенце, и крепко обняла. От неё пахло тёплой овсянкой, корицей и немного мылом. Её руки слегка дрожали.       — Доброе утро. Иди завтракать. Тебе понадобятся силы, день предстоит долгий.       Кусок не лез в горло от волнения. Я механически жевала тост с джемом, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения и страха. А вдруг я не справлюсь? Вдруг палочка откажется меня слушаться на глазах у всей школы? Вдруг я окажусь единственной на курсе, кто не сможет превратить нитку в иголку?       — Так, всё! – отец решительно захлопнул крышку тяжёлого кожаного чемодана. Раздался громкий, металлический щелчок серебряных замков, прозвучавший как выстрел. — Вещи собраны. Зелья, книги, пергаменты, перья… Леонора, ты положила ей те магловские зубные щётки, как хотела?       — Три штуки, – серьёзно кивнула мама. — И тёплую пижаму. И запасные носки. Я читала в той твоей книге «Устройство Хогвартса», что сквозняки там просто ужасные. Не хочу, чтобы она слегла с простудой в первый же месяц.       Отец только усмехнулся, но спорить не стал. Он подошёл к углу комнаты и с торжественным видом выкатил оттуда новенькую, сверкающую металлическую тележку на двух больших, прочных резиновых колёсах.       — Вот! – гордо провозгласил он, похлопав конструкцию по ручке. — Купил вчера. Твой чемодан, Кора, весит больше, чем молодой гиппогриф. Тащить его в руках по всему вокзалу Кингс-Кросс было бы весьма затруднительно. А заклинание левитации в окружении сотен маглов на платформе… ну, сама понимаешь, чревато визитом из Отдела магического правопорядка. Так что мы пойдём практичным путём.       Мы втроём с трудом водрузили тяжеленный чемодан на тележку. Сверху отец аккуратно пристроил клетку с Энигмой. Сова недовольно ухнула, когда клетка слегка покачнулась, но быстро успокоилась, вновь приняв свой невозмутимый, королевский вид. Выход из дома занял ещё полчаса. Мама дважды возвращалась проверить, выключен ли газ, отец зачем-то переложил свой пропуск в Министерство из левого кармана в правый, а я просто стояла на крыльце, вдыхая прохладный утренний воздух Хэнглтона, и пыталась запомнить каждую деталь: облупившуюся краску на нашей входной двери, куст шиповника под окном, идеально ровную изгородь миссис Багшит напротив. Вернусь ли я сюда той же самой Корой Эшфорд?       Наш небольшой, жёлтый, но надёжный семейный автомобиль был припаркован у обочины. Багажник с трудом закрылся, поглотив тележку с чемоданом, а клетку с Энигмой пришлось поставить на заднее сиденье рядом со мной. Мама села впереди, нервно теребя ремешок сумочки, отец повернул ключ зажигания, и мотор утробно заурчал. Машина плавно тронулась с места, увозя нас прочь от Вязовой улицы. Дорога до Лондона занимала приличное время. Чем дальше мы уезжали от сонных, утопающих в утренней серой дымке холмов Хэмпшира, тем сильнее менялся пейзаж за окном. Зелёные лужайки и редкие перелески сменялись бетонными развязками, вереницами машин и индустриальными пейзажами предместий. Погода окончательно испортилась: небо затянуло плотными, свинцовыми тучами, и заморосил мелкий, противный дождь, заставляя дворники монотонно скрипеть по лобовому стеклу. В машине играло радио, какая-то тихая, джазовая мелодия, которую мама всегда включала, когда волновалась. Разговоры то вспыхивали, то гасли.       — Главное, держись уверенно, Кора, – говорил отец, не отрывая взгляда от мокрой дороги. Его руки крепко сжимали руль. — В Хогвартсе учатся дети из самых разных семей. Некоторые выросли в магическом мире и думают, что знают всё на свете. Но помни: магия внутри тебя. Она не зависит от того, сколько веков твоей фамилии или кто твои предки, и какого цвета будет у тебя галстук.       — И пожалуйста, не забывай писать нам, – тут же добавила мама, оборачиваясь ко мне с переднего сиденья. В её глазах блестели непрошеные слёзы, которые она упорно пыталась сморгнуть. — Два раза в неделю, как договаривались. Рассказывай про уроки, про учителей, про то, хорошо ли вас там кормят. Если кто-то будет тебя обижать...       — Леонора, это школа волшебства, а не исправительная колония, – мягко перебил её отец, хотя в его голосе тоже слышалась скрытая тревога. — Там за ними будут следить деканы факультетов. Альбус Дамблдор – величайший волшебник и директор в истории! Кора будет в полной безопасности.       Я лишь кивала, крепко сжимая руками решётку клетки Энигмы. Сова тихонько покусывала мой палец, словно пытаясь успокоить. Поезд отправлялся ровно в одиннадцать часов утра. Эту цифру отец повторил, наверное, раз сто за последнюю неделю. «Одиннадцать ноль-ноль. Хогвартс-экспресс не ждёт опоздавших. Он уходит строго по расписанию, и если мы опоздаем хоть на минуту, тебе придётся добираться до Шотландии на почтовой сове!», – шутил он, но сейчас эта шутка совсем не казалась смешной.       Мы въехали в центральный Лондон. Движение стало плотным, тягучим, как патока. Машины сигналили, красные двухэтажные автобусы тяжело кренились на поворотах, толпы пешеходов с зонтами сновали по тротуарам. Отец то и дело поглядывал на наручные часы, нервно постукивая пальцами по рулевому колесу.       — Десять пятнадцать, – пробормотал он, выруливая на Юстон-Роуд. — Мы успеваем. Главное, чтобы не было пробки перед самим вокзалом.       К счастью, нам удалось довольно быстро найти парковочное место недалеко от величественного, викторианского здания из красного кирпича. Вокзал Кингс-Кросс возвышался над площадью, словно огромный, дремлющий зверь, поглощающий и извергающий из себя тысячи людей каждую минуту. Мы выбрались из машины. Воздух здесь был пропитан запахами мокрого асфальта, выхлопных газов, жареных сосисок из уличных лотков и крепкого чёрного кофе. Дождь всё ещё моросил, заставляя ёжиться и поднимать воротники. Отец сноровисто вытащил из багажника нашу спасительную тележку, водрузил на неё тяжеленный чемодан с серебряными заклёпками и сверху поставил клетку с Энигмой.       — Ну что, мисс Эшфорд, – отец тяжело выдохнул, берясь за ручку тележки. — Вперёд, навстречу знаниям.       Внутри вокзала стоял невообразимый гул. Голоса диспетчеров, объявляющих прибытие и отправление поездов, эхом отражались от высоких сводчатых потолков. Свистки кондукторов, грохот багажных тележек, плач детей, смех, топот сотен ног по каменному полу – всё это сливалось в единую, оглушительную симфонию. Я шла между родителями, чувствуя себя песчинкой в этом людском водовороте. На нас, конечно же, обращали внимание. Как бы мы ни старались выглядеть обычно, огромный чемодан и, в особенности, большая, живая сова в клетке привлекали недоумённые и любопытные взгляды спешащих мимо лондонцев. Мама старалась идти с таким невозмутимым видом, будто мы везли на дачу попугайчика, а отец и вовсе игнорировал маглов, целеустремлённо пробираясь сквозь толпу.       Мы миновали табло с расписанием, где мелькали названия городов: Лидс, Йорк, Эдинбург. Я посмотрела на большие вокзальные часы, висящие под самым потолком. Стрелки безжалостно отсчитывали время. Десять часов тридцать пять минут. До отправления оставалось меньше получаса. Желудок снова предательски сжался.       — Нам сюда, – скомандовал отец, сворачивая в широкий коридор между платформами. — Платформы девять и десять.       Мы подошли к барьеру. Справа от нас стояли длинные составы у девятой платформы, слева – у десятой. А прямо по курсу возвышалась глухая кирпичная колонна, разделяющая их. На ней висели большие пластиковые цифры «9» и «10», а внизу стояла обычная мусорная урна. Я остановилась, в недоумении переводя взгляд с отца на маму, а затем на глухую кирпичную кладку.       — И... где же? – робко спросила я, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Пап, в билете было написано: платформа девять и три четверти. Но здесь нет никакой дроби! Здесь только стена!       Отец остановился, поставил тележку и с хитрой, почти мальчишеской улыбкой посмотрел на меня. Его глаза задорно блестели.       — Ах да, я же совсем забыл тебе рассказать самую главную часть инструкции, – усмехнулся он. — Иллюзия, Кора. Блестящая, совершенная иллюзия, скрывающая вход от посторонних глаз.       Мама, уже знавшая этот секрет, ободряюще положила руку мне на плечо.       — Всё, что тебе нужно сделать, – понизив голос почти до шёпота, сказал отец, наклоняясь ко мне, — это пойти прямо на этот барьер между девятой и десятой платформой. Не останавливайся и не бойся, что врежешься. Если нервничаешь, лучше перейди на лёгкий бег.       Я посмотрела на прочный, старый кирпич. На снующих вокруг маглов с портфелями и зонтиками. Идея разбежаться и врезаться с тяжеленной тележкой в несущую колонну вокзала казалась абсолютным безумием. Время на больших часах за спиной показывало без четверти одиннадцать. Сглотнула подступивший к горлу ком, который казался твёрдым и холодным, как камень. Кирпичная кладка барьера между девятой и десятой платформами выглядела абсолютно непреодолимой. Снова взглянула на отца. Его ободряющая улыбка и этот задорный блеск в глазах говорили громче любых слов: чудеса существуют, нужно лишь сделать шаг им навстречу.       Я крепче перехватила холодную металлическую ручку тележки. Энигма в своей клетке тихонько ухнула, словно подавая сигнал к старту. Глубокий вдох. Выдох. Наклонив голову, я быстрым шагом направилась прямо на стену, чувствуя, как колотится сердце в грудной клетке. Шаг перешёл в лёгкий бег. Тележка громыхала по асфальту, колёса подпрыгивали на стыках плит. До барьера оставалось меньше двух метров, затем шаг, полшага… В последнюю секунду, не выдержав напряжения, я крепко зажмурилась, инстинктивно втягивая голову в плечи в ожидании оглушительного удара, скрежета металла и боли.       Но удара не последовало.       Вместо этого меня обдало странным, прохладным ветерком, а звуки вокзала Кингс-Кросс – гудки автомобилей снаружи, голос диспетчера из динамиков и топот магловских туфель – мгновенно исчезли, словно кто-то повернул ручку громкости на минимум. Я осторожно открыла глаза и тут же ахнула, не в силах сдержать изумления. Мои руки сами собой отпустили тележку.       Серая, промозглая реальность лондонского утра растворилась без следа. Я стояла на широкой платформе, залитой мягким, каким-то особенным светом, пробивающимся сквозь стеклянные своды крыши. Прямо передо мной, испуская клубы густого, ослепительно-белого пара, стоял великолепный паровоз насыщенного алого цвета. Его металлические бока блестели так, словно их только что отполировали, а из трубы вырывался ритмичный, живой звук, похожий на дыхание огромного, но добродушного дракона. Пар стелился по каменным плитам платформы, окутывая ноги стоящих людей, и сквозь эту белесую пелену я увидела чёрное табло с золотыми, витиеватыми буквами: «Хогвартс-экспресс. 11:00».       Всё ещё не веря своим глазам, я обернулась. Там, где всего секунду назад находился глухой барьер, скрывавший этот мир от маглов, теперь возвышалась изящная арка с тяжёлыми коваными железными воротами. Над ней висела старинная табличка: «Платформа девять и три четверти». Иллюзия, о которой говорил отец, работала безупречно. Я переступила невидимую черту, отделяющую обыденность от волшебства, и пути назад уже не было.       Вокруг царило невообразимое, но радостное оживление. Платформа была буквально забита людьми в мантиях самых разных цветов и фасонов. Воздух полнился гулом голосов, смехом, скрежетом передвигаемых чемоданов и целой какофонией звуков, издаваемых животными. То тут, то там над головами толпы пролетали совы, перекликаясь друг с другом; у чьих-то ног возмущённо мяукали кошки, а где-то неподалёку кто-то громко уговаривал жабу вернуться в карман. Первые несколько вагонов алого поезда уже были битком набиты школьниками. Они высовывались из опущенных окон, размахивая руками, чтобы поговорить напоследок с родителями, или громко перекрикивались со своими друзьями, с которыми не виделись целое лето. Внутри вагонов мелькали силуэты: старшекурсники сражались за лучшие свободные места, смеялись, открывали двери купе, создавая весёлую, бурлящую суету.       — Ну вот, а ты боялась! – раздался за моей спиной голос.       Я обернулась. Отец и мама только что прошли сквозь арку. Мама слегка поправляла воротник своего плаща, её глаза тоже были широко раскрыты от изумления, видимо, сколько бы раз ни сталкивалась с магией, к ней невозможно полностью привыкнуть. Отец же оказался в своей родной стихии. Он уверенно взялся за ручку моей тележки.       — Пойдём к хвосту состава, Кора, – мягко направил он меня, положив свободную руку мне на плечо. — В первых вагонах обычно едут старшекурсники, там яблоку негде упасть. Найдём тебе тихое место.       Мы втроём начали медленно пробираться сквозь толпу. Мама шла рядом, то и дело с любопытством оглядываясь на стайки переговаривающихся волшебников. Мы миновали группу детей, громко спорящих о мётлах, прошли мимо строгой на вид женщины, которая отчитывала мальчика за забытый котёл, и наконец остановились у одного из последних вагонов, где на платформе было чуть свободнее.       Отец, кряхтя и напевая себе под нос какую-то бодрую мелодию, принялся за работу. Ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы поднять мой тяжеленный чемодан по узким ступенькам вагона. Я бросилась ему на помощь, и совместными усилиями мы затащили вещи в коридор, а затем в ближайшее свободное купе. Клетку с Энигмой мы аккуратно поставили на сиденье. Сова с достоинством оглядела новое помещение и одобрительно сомкнула веки.       Отец спрыгнул обратно на платформу и стряхнул пыль с рук. Время неумолимо близилось к одиннадцати. Огромные часы на станции пробили без пяти минут.       Наступил момент прощания.       Мама шагнула ко мне первой. Она обняла меня так крепко, что мне на секунду стало трудно дышать. Её руки дрожали.       — Будь умницей, моя девочка, – прошептала она мне в макушку, сдерживая слёзы. — Учись прилежно, не забывай тепло одеваться и, умоляю, держись подальше от неприятностей. Мы будем так скучать.       — Я тоже буду скучать, мам. Обещаю, со мной всё будет хорошо, – ответила я, чувствуя, как у самой предательски щиплет в носу.       Затем настала очередь отца. Он обнял меня не менее крепко, но в его объятиях чувствовалась уверенность и спокойствие. Отстранившись, он посмотрел мне прямо в глаза, положив тяжёлые, тёплые ладони мне на плечи.       — Это твоё время, Кора. Ничего не бойся. Хогвартс станет для тебя вторым домом, вот увидишь, – он ободряюще подмигнул. — Слушай учителей, найди верных друзей. И главное – прицепи письмо к Энигме и отправь нам, как только тебя распределят! Мы должны первыми узнать, на какой факультет ты попала. Поняла? В тот же день!       — Обязательно, пап. Сразу же после пира, – я улыбнулась, смахивая слезинку со щеки.       Внезапно раздался оглушительный, пронзительный свисток паровоза, эхом прокатившийся по всей станции. Густые клубы пара вырвались из-под колёс, окутывая платформу. Закопошились провожающие, студенты начали спешно запрыгивать в вагоны, хлопали тяжёлые двери.       — Пора, милая! Запрыгивай! – крикнул отец, перекрывая шум.       Я взбежала по ступенькам и в последний раз оглянулась на родителей, стоящих в облаке пара. Зайдя в вагон, я протиснулась в своё купе и прильнула к стеклу. Окно было слегка прохладным. Паровоз дёрнулся, издал ещё один протяжный гудок, и вагоны медленно, с металлическим лязгом, пришли в движение. Опустила стекло и высунулась наружу, размахивая рукой. Мама стояла, прижимая к губам платочек, а отец махал мне в ответ обеими руками, широко улыбаясь. Их фигуры становились всё меньше и меньше по мере того, как Хогвартс-экспресс набирал скорость, плавно выезжая из-под стеклянных сводов платформы.  Вскоре барьер, станция и толпа провожающих скрылись за поворотом. Я задвинула окно, отсекая шум ветра, и в купе воцарилась тишина, прерываемая лишь ритмичным перестуком колёс. Энигма тихо ухнула. Я села на мягкое сиденье, посмотрела на коробку с волшебной палочкой из акации, лежащую поверх чемодана, и глубоко выдохнула. Поезд уносил меня на север, оставляя позади Лондон, Хэнглтон и всё, что я знала раньше. Впереди лежала неизвестность, но страх исчез. Его место заняло чистое, искрящееся предвкушение. Моя жизнь только начиналась.