Нежность и ад наших страниц

      Мы договариваемся, что сначала Габриэль будет предупреждать звонком, а уже стоя перед самой дверью негромко включать песню, чтобы я точно убедился, что это он. Какую-нибудь не очень известную, но красивую. Не грустную. Пускай всё так и получилось, мрачная музыка может меня встревожить, хотя, казалось бы, куда больше? Он внимательно слушает, что я говорю, и обещает, что подберёт что-то особенное.       В первую встречу я волнуюсь. Взаимодействие вживую. Необычно. Мы общались уже несколько месяцев, он кидал мне голосовые, сделанные при помощи ИИ, так как сам по какой-то причине говорить не умел.       Пока я его ждал, то представлял, как всё пройдёт. Как я впервые до него дотронусь и что при это почувствую. Будет ли от него веять спокойствием или наоборот, его энергия настолько заполнит пространство вокруг, что я быстро утомлюсь, и мы расстанемся, не написав ни строчки. Я надеялся на первый вариант. По крайней мере, всё то время, что мы говорили, находясь далеко друг от друга, Габриэль ни разу не надоел мне. Он был эмоциональным и добрым, любил рассказывать как о мелочах, так и о глобальных вещах в своей жизни.       Особенно мне запомнилась история о том, как он стал автором. Однажды ему повстречалась гадалка, которая поведала, что он заблудится в лесу, когда поедет в детский лагерь. Так оно и вышло. Он тогда перелез через сетку вместе с другом, потому что увидел лису. Рыжую, дикую. Мальчишек нашли только ночью. Габриэль уверял всех, что лиса привела их к старому дому, где жила дедабери — старушка-ведьма из грузинского фольклора. Она накормила их, напоила и с радостью показала жилище. Габриэль так вдохновился, что потом написал свой первый рассказ, только в нём старуха была злой и умела вызывать молнии, мешая персонажам добраться до людей. Я поверил, что Габриэль ничего не приукрасил, потому что сам столкнулся с нечто, что не поддаётся логике. И до сих пор боялся, что оно вернётся.       Но пока я сидел и ждал, то думал лишь о Габриэле, теребил пальцы и накручивал на них порядком отросшие волосы. На всякий случай я достал пиццу, если он проголодается с дороги.       Время текло медленнее улитки. Я уже начал ходить по комнате, осторожно, чтобы не удариться о шкаф или кровать.       Вдруг — звонок. Я поднимаю трубку, и мужской голос сообщает, что будет через минут пятнадцать. По коже пробегают мурашки — это от холода из распахнутого окна. Март, наверное, самый непостоянный месяц в году. Закрыв окно, я снова хожу, чтобы хоть чем-то себя занять, а через какое-то время слышу музыку. Она играет не с улицы, а за дверью.

Когда утихнет дождь,

И с солнечным теплом

Ты встретишь новый день

В открытых окнах.

Когда, устав в пути,

В твой добрый старый дом

Любовь внесёт к тебе свои полотна…

      Музыка ласковая, мягкий женский голос вызывает улыбку. Я открываю дверь, и меня обдаёт запахом, которые я позже назову солнечным. В нём детская радость, первые дожди и радуга, карамель, крокусы и весенняя земля. Я открываю дверь и двумя ладонями сжимаю крепкую, тёплую, немного влажную руку Габриэля.       — Привет.       — Привет. У тебя всё хорошо? — интересуется он, достав из кармана телефон. Заранее напечатал, что спросит.       — Да, проходи сюда. Вон там ванная, полотенце первое по счёту на крючке возле зеркала.       Я даю ему тапки, в доме раздаются тихие, почти осторожные шаги. После ванной Габриэль первым делом направляется не в комнату, где я оставил ноутбук, а в кухню. Слышно, как скрипят ножки стула, который выдвигают из-за стола.       — Давай сначала просто отдохнём, ты не против? Я принёс немного мяты. Помогает справиться с кошмарами.       — Она правда действует?       Пауза гораздо длиннее, чем при разговоре с другими людьми. Габриэль пишет быстро, но не настолько, чтобы между нами не возникало тишины.       — Моя бабушка дурного не посоветует.       — Значит, будем её слушать.       Я говорю по памяти, что и где стоит, он достаёт кружки, и вот мы уже пьём чай от кошмаров, и в кухне, до этого одинокой, стоит густой аромат мяты и шуршание тапок, которыми Габриэль водит по полу.       К работе мы приступаем аккуратно, потому что обоим страшно ошибиться и подкинуть идею, которая не понравится другому. Кнопки под пальцами живые, но вялые. Пока я придумаю предложение и наберу, пройдёт пару минут, не меньше. Клац, и снова перерыв, который заполняет звук моего дыхания и дыхания Габриэля. Пока я на кровати, он сидит в кресле, так что мне почти его не слышно.       Когда получается набрать пару предложений, я чувствую себя потерянным. Когда у меня были глаза, можно было сколько угодно раз перечитывать написанное. Столько возможностей, чтобы исправить, добавить или удалить слова. О чём говорится в начале? А как именно я построил фразу в конце? Я прошу Габриэля набрать мой текст в программе, чтобы услышать. Знакомый голос озвучивает отрывок, и я кривлюсь, а сам Габриэль издаёт нечто, похожее на смешок.       — Всё не так уж и плохо. Честно. Тем более, что ты пишешь от лица такого героя.       — Какого?       — Разного. Он разный, так что правильно, если и текст будет под стать ему. То он сложный, то лёгкий, будто пёрышко.       — А каким будет твой герой?       — Мой…       Вопрос ставит Габриэля в тупик, он думает, но по итогу отзывается:       — Наверное, я ещё не решил, каким он будет. У меня нет чёткого образа.       На самом деле, и у меня его нет. Только темнота, в которой время от времени возникают краски, фигуры, силуэты, но не потому, что я что-то вижу. Они появляются только от того, что я ощущаю и фантазирую, ведь если этого не делать, не останется ничего, кроме черноты, а она — не лучший помощник для автора. К сожалению, или, к счастью, я не могу не писать. Просто не умею жить иначе.       — Давай попробуем его создать? — предлагаю я.       Проходит около месяца, и каждая наша встреча с Габриэлем начинается одинаково. С песни, которая означает, что сегодня мы вернёмся к тексту.

…И слёзы пусть бегут,

Смывая мою боль,

Мелодией по трубам водосточным.

И, вглядываясь в даль,

Я снова попрошу,

Ведь знаю, ты меня услышишь точно!..

      Женский голос уносит меня туда, где нет мрачных мыслей об одиночестве. Песня напоминает о Габриэле.       Присутствовать рядом с ним — это не то же, что и находиться в одной комнате с мамой или редкими друзьями, оставшимися со мной даже в трудное время. Когда мы в одной комнате, даже не разговариваем, а просто молчим, происходит настоящая магия. Мы никуда не торопимся, но если я застреваю на каком-то моменте в главе, Габриэль откладывает ноутбук и, садясь на кровать, забивает текст в программу, после чего предлагает варианты развития сюжета. Тогда его пальцы едва-едва касаются моего запястья, а волосы почти щекочут щёку. Я не перестаю умиляться и хотя не показываю этого настолько ярко, внутри меня разливается нежность вместе с сочувствием.       Иногда я до боли в груди сожалею, что не вижу Габриэля. Не вижу ни восторга на его лице, ни радости, ни напряжения. Для меня его лицо — загадка, которую я отчаянно хочу разгадать.       Немного, но тайна приоткрывается чуть позже, когда остаётся две-три страницы до финала четвёртой главы. Хоть за окном и громыхает, а по стеклу ударяют капли, я спешу к двери, возбуждённый, будто ребёнок, который только что прокатился с горки.

…Силы мне дай, моё небо, силы мне дай!

Силы мне дай, моё небо, силы мне дай!

Силы мне дай, моё небо, силы мне дай!

Силы мне дай, моё небо, силы мне дай!..

      Оказывается, в коридоре остановились настенные часы, так что мы с Габриэлем ищем батарейки. Я открываю ящики, он достаёт их содержимое и перекладывает на пушистый ковёр.       — Такой мягкий, — говорит он. — Прямо как в университетской библиотеке.       Как я знаю, Габриэль учился на филфаке, но отчислился на предпоследнем курсе.       — Почему ты ушёл из универа? — спрашиваю я, когда мы наконец находим батарейки.       Габриэль возвращает часам жизнь.       — Потому что я должен был отправиться дальше. То, чему я научился в вузе, помогло мне стать более уверенным. А ещё я тогда понял, чего реально хочу. Может, для кого-то только и делать, что делиться историями, слишком скучно, но не для меня. Ничто и никогда меня так не увлекало, как книги. Я пел, вязал, готовил, делал причёски, наблюдал за звёздами, учил детей, играл в театре. В мире столько всего классного, за что хочется взяться. И всё же есть то, что мне ближе всего. Есть то, что не проходит со временем. Прямо как любовь. Она навсегда с тобой.       В этот раз он не уходит на своё привычное место, а остаётся на кровати. Пальцы уже не плывут, а носятся по клавишам в хаотичном, но радостном танце. В конце главы герои должны отыскать друг друга в кромешной темноте. Я поворачиваюсь к Габриэлю и спрашиваю с любопытством:       — Можно к тебе прикоснуться? К лицу? Мне нужно знать, как это описать.       — Только не ткни мне в глаза, окей? — шутит он, а потом добавляет резко: — Прости, я не хотел!       Но мои серьёзные губы расплываются в улыбке. Я не прощу ему этого, потому что прощать нечего.       — Хотя бы у одного из нас они должны быть.       Он оказывается напротив, так что я тянусь к нему и дотрагиваюсь сначала до плеч. Ткань хлопковой футболки или рубашки приятная на ощупь. Руки медленно переходят к шее, щекам и носу. Нос у Габриэля не острый, а губы полные. Я провожу по ним подушечками пальцев без смущения, с азартом и удовольствием, мысленно подбирая слова, которыми опишу сцену. Больше всего радует, что Габриэль мне доверяет, и это так удивительно и прекрасно, что на мгновение становится страшно. Вдруг он только прикидывается, чтобы меня не расстраивать? Вдруг жалеет? Вдруг думает о том, чтобы закончить с нашими встречами?       — А у второго должен быть голос, — произносит Габриэль, и страх, возникший внезапно, также внезапно растворяется.       — Мы с тобой дополняем друг друга.       — И правда, — отвечает он. — Хотя я приезжаю к тебе не только потому, что ты какое-то там дополнение. Ты очень сильный, раз не перестал писать.       — Как будто ты сам не такой.       — Такой, но только потому, что меня окружают любимые люди. Как моя семья, например, или друзья. Без них я был бы гораздо слабее. Нормально быть слабым. Но если, например, кому-то из близких требуется помощь, я не могу оставаться в стороне. Будто открывается второе дыхание. Я делаю что-то, а потом удивляюсь. Вот, оказывается, как я умею! Это как когда началась эпидемия. Я был в другой стране. Пришлось попотеть, чтобы вернуться домой. Зато родители выздоровели, и мне было спокойнее находиться рядом и не гадать, как они себя чувствуют.       Я отнимаю руки от его лица. Габриэль прав. С близкими даже горы превращаются в цветную бумагу.       — Вот ты и сказал, кто твой герой. Он очень заботливый и не перестаёт думать о других, даже когда самому тяжело. Но тебе необязательно всё тащить в одиночку, Габи.       Он выдыхает.       — Я и не тащу. Уже не тащу, — добавляет он, намекая на отсутствующий голос.       Сколько важного и сильного ему не удаётся совершить теперь? Считает ли он себя обузой для родственников и чужим даже среди самых родных? Может, именно поэтому нам так комфортно вместе? Со мной он не чужой, а свой.       «И всё же мы дополняем друг друга», — думаю я, возвращаясь к ноутбуку.       Чем дальше мы продвигаемся по сюжету, тем сильнее меня мучают кошмары, где я прячусь от монстра, но каждый раз он меня находит и убивает. Против таких снов не помогает ни мятный чай, ни медитации, ни прогулки на свежем воздухе. Я редко выхожу на улицу. Трость помогает не спотыкаться на ровном месте, но мои движения всё ещё неловкие, особенно в жару, когда из-за солнца клонит в сон. Как-то раз я останавливаюсь передохнуть на скамейке. Звонит Габриэль и говорит, что хочет приехать.       — Я в парке, так что приходи. Только не забудь про песню.       Он соглашается. Несмотря на то, что я сижу в тени, сонливость не проходит. В какой-то момент Морфей затягивает в своё царство, и вот я снова ищу спасение от нечто, что тенью следует за мной по пятам. Я бегу, часто падаю, поднимаюсь. Скрываюсь то за деревьями, то за серыми высотками, но оно не отстаёт. Из-за хриплого шумного дыхания прямо за спиной испуганно колотится сердце. Тело бросает то в жар, то в холод. У меня почти не остаётся сил, я замедляюсь, а оно наоборот ускоряется.       Существо с абсолютно чёрным туловищем, выше меня в три раза, протягивает лапу, оканчивающуюся широким лезвием. Остриё уже совсем близко, воняет металлом и чем-то тухлым. Я падаю на землю и, перевернувшись, весь сжимаюсь, трясясь и обливаясь потом. Лезвие приближается к голой коже, и…       Сквозь сон доносится знакомая песня.

…Когда растает снег,

И следом за тобой я

По сырой земле пойду со светом.

Мне просто нужно знать,

Что ты меня там ждёшь

И навсегда своим обнимешь светом…

      Монстр кричит, и я ощущаю прикосновение. Нет, уже не опасного лезвия. Всего лишь Габриэля. Я вытаскиваю платок из рюкзака и вытираюсь, а потом откручиваю бутылку, чтобы сделать большой глоток тёплой воды.       — Ты как? Пойдём домой?       — Нет. Давай ещё посидим. Просто так.       Дома ещё душнее, а здесь хотя бы есть люди и ветерок, и шум машин вместе с жужжанием шмелей. За нами растут цветы, но сложно определить по запаху, какие именно. Всё сливается в одно — нечто сладкое и душистое. Я встаю, положив рюкзак на скамейку, и опускаюсь на корточки. Держась за асфальт, чтобы не упасть в клумбу, вытягиваю руку вперёд и провожу по лепесткам. Шмели летают совсем близко.       — Они красивые, да?       — Очень. Очень красивые.       Хрустят мелкие камешки, Габриэль присаживается рядом. Наши ладони сталкиваются, мы дотрагиваемся по очереди то до одного, то до другого цветка, напитанного дождями и солнцем. В этот день мы пишем прямо на улице. Я накидываю предложения, а Габриэль фиксирует их в заметках и, если нужно, корректирует. Есть только его глаза и мой голос.       Мы — это всё, что нужно, чтобы написать историю.       Лето, яркое, засушливое, проносится, а вместо него наступает осень. На улице уже холодно, льют дожди, и иногда мы с Габриэлем сидим в каком-нибудь кафе, наслаждаясь десертом и обществом друг друга. Но не в этот раз.       Уже несколько дней меня достаёт температура, так что я отлёживаюсь дома. Габриэль решает прийти, несмотря на моё состояние. Просто, чтобы поддержать. Он приезжает быстро, и часа не проходит.

…И слёзы пусть бегут,

Смывая мою боль,

Мелодией по трубам водосточным.

И, вглядываясь в даль,

Я снова попрошу,

Ведь знаю, ты меня услышишь точно!..

      Песня помогает подняться с постели и подогреть воду. Пока Габриэль раздевается, я несу ноутбук на кухонный стол. Пока его не было, я написал несколько новых страниц. Сам, без чьей-то помощи. Возможно, вышло так себе, но я горжусь и таким результатом. Как обычно он наливает чай, шуршит тапочками. Мятный чай такой же вкусный, как и в первый раз. Габи читает текст и подбирает слова, чтобы их озвучил ИИ. Я с нетерпением жду его реакции, так что дрыгаю под столом ногой.       — Блин, очень круто! Реально. Я думаю, что если парни пошли с кольцом к старухе, существо с самого начала поджидало их в этом доме. Можно я опишу, как они забежали в одну из комнат и нашли там труп?       Надо бы радоваться, что книга летит, и радоваться, что Габи нравятся мои страницы, но вместо ожидаемого счастья во мне поднимается волна сомнения. Всё из-за голоса. Не знаю почему, но он другой. Не такой, как раньше. Более грубый, что ли. И это сбивает с толку.       — Ты поменял голос?       — Нет, а что? С ним что-то не так?       — Ага. Ты не слышишь?       — Нет. Погоди, я сейчас проверю.       Проходит несколько минут. Я допиваю чай и отношу посуду в раковину. Пока Габриэль настраивает программу, отмываю губкой керамические кружки. Далее он вытирает капли воды, попавшие на столешницу, тряпкой, но всё ещё молчит. Наконец я решаю прервать тишину:       — Тебе чем-нибудь помочь? Не получается перенастроить?       — Я же меняю голос в зависимости от ситуации и человека, но для тебя он всегда одинаковый, — объясняет он. — Подожди немного. Только у себя, ладно? Тебе нужно в постель.       — Слушаю, босс!       Он усмехается, и мы перемещаемся в комнату. Я укрываюсь тяжёлым одеялом и приступаю к тексту. Он не относится к книге, которую мы придумываем, но помогает сосредоточиться. Пишу про холод снаружи и тепло внутри, перечисляю предметы в комнате, звуки, ощущения. Каждый раз получается разный абзац, будто моя комната умеет трансформироваться, и я живу в нескольких домах одновременно.       Габриэль иногда прерывается, чтобы спросить о моём самочувствии. Температура ненадолго спала, так что мне гораздо лучше.       Поток резко прерывает телефонный звонок. В приподнятом настроении я поднимаю трубку.       — Алло?       — Слушай, Саш, тут такие пробки. Извини, что задерживаюсь. Обещаю, что через час уже буду у тебя. Не скучай!       Меня обдаёт жаром, по спине бегут мурашки. Пальцы до того крепко сжимают телефон, что начинают болеть. Если Габи ещё не приехал, то кто сейчас находится в моей комнате? Кто включил песню и напоил меня мятным чаем?       — Хорошо… так, стой, думаешь, всё так серьёзно? — спрашиваю я, пытаясь сохранить спокойствие.       Если я впустил не Габриэля, то…       — Что? С тобой всё нормально? Саш? Ты там?       — Да. Ага. Точно. Мне приехать?       Вот уже и у меня меняется голос. Делается тише, тревожнее. Я всеми силами стараюсь не показать страха, но он сильнее.       — Куда? Саш, кто там у тебя?       Оно. И оно снова пришло за мной, в реальность. В горле встаёт ком, я медленно опускаю ступни к полу, сдерживаясь, чтобы не закричать во всё горло.       — Я приеду. Не переубеждай меня. Не заставляй.       — Что происходит? Я сейчас вызову такси. И полицию. Только держись, ладно? Скоро приеду, только дождись нас!       — Хорошо. Хорошо, — повторяю я механически, вцепившись в матрац.       Звонок обрывается. Если говорить дольше, оно может что-то заподозрить. Я прохожу мимо кресла, в котором оно сидит, босые ноги быстро замерзают. Меня хватают за локоть, оставив глубокую болезненную царапину. Такую боль нельзя причинить обычными ногтями.       — Извини, нечаянно, — раздаётся всё тот же грубоватый голос. — Давай я тебе помогу?       — Не нужно. Я поеду к матери. Ей стало плохо.       — Прямо сейчас?       — Да. Так что книга на сегодня отменяется. Может, встретимся в следующую субботу? — спрашиваю я, повернувшись к существу спиной.       — Было бы неплохо. А то я уже соскучился по нашим парням.       Оно не задерживает меня и отпускает в ванную, где я промываю рану водой и заклеиваю пластырем. Прислушиваюсь — в доме царит гробовая тишина. Кажется, даже ветер за окном притих. Медленно я двигаюсь по коридору, накидываю пальто и обуваю уже зашнурованные кроссовки. Всё скорее, скорее, пока не стало слишком поздно.       Ключ выскальзывает из мокрых от страха ладоней и приземляется на пол. Чересчур громко, выдавая мою спешку. Я ищу его, шарю по линолеуму, но у меня ничего не выходит. Он словно испарился.       Паника накатывает волнами. В ужасе я ползаю по полу и перебираю ботинки, надеясь, что ключ упал за лавочку, но его нет и там.       — Что-то потерял? — доносится из комнаты.       Раздаются громкие шаги, оно приходит в коридор. Прямо над ухом звенят ключи.       — Да, их. Пойдём?       Дыхание нечто учащается, оно оказывается совсем близко рядом с моим лицом, и я замираю.       — Габи? — спрашиваю, а сам не верю в то, что до сих пор не отключился.       Настенные часы монотонно тикают, из крана в ванной комнате капает вода. Во рту становится горько и сухо, я сглатываю.       — Мы…       — В этот раз ты останешься без головы! — рычит нечто, перебивая, и накидывает на мою шею петлю.       Из груди вырываются придушенные хрипы, меня трясёт, я вырываюсь, но всё без толку. Всё без толку, и тьма, такая же, только ещё гуще, обступает со всех сторон.       Просыпаюсь я уже в больнице. Мне никто не верит. Никто, как и тогда. Они считают, что я сумасшедший, только доказать никак не могут. Я слишком трезво рассуждаю для того, кто свихнулся. Откуда взялась та верёвка? А возникшая из ниоткуда мята? Почему я позвонил Габриэлю, прежде чем попытаться задушить себя? Да ещё и таким странным способом? Если бы я решил убиться, то закрепил верёвку сверху и встал на стул.       Но убиваться не хочется. Наоборот, сильнее хочется жить.       Вскоре меня отпускают домой, и несколько недель я почти ни с кем не разговариваю. Даже с Габи, хоть и представляю, что творится в его душе. Но мне слишком страшно думать, что он — это и не он вовсе. Что любого из моих близких способно подменить это существо. Копировать голос, поведение, запахи, звуки.       В один из дней, когда я, чтобы себя занять, затеваю уборку, за дверью звучат знакомые строки.

…Силы мне дай, моё небо, силы мне дай!

Силы мне дай, моё небо, силы мне дай!

Силы мне дай, моё небо, силы мне дай!

Силы мне дай, моё небо, силы мне дай!

      А потом и голос. Уже не грубый, привычный и спокойный:       — Саш, это я, Габриэль! Пожалуйста, открой мне, давай поговорим? Я тебя не трону. Просто хочу знать, что ты в порядке.       — Я в порядке. Уходи.       — Пока не расскажешь, что случилось, я никуда не уйду. Я не верю, что ты пытался… сам знаешь что.       Когда он это произносит, меня сразу отбрасывает в тот день, когда нечто притворилось им. Не выпуская швабру, я падаю на лавочку и при этом задеваю макушкой полку.       — Чёрт!       — Что такое?       — Не вписался в реальность.       Больше он ничего не говорит. Я молчу и жду, когда Габриэль уйдёт, но он не уходит.       «Значит, настоящий», — догадываюсь я, но чтобы убедиться точно, прошу пересказать сюжет черновика, который мы к этому времени успели написать.       Он рассказывает, я откладываю швабру и осторожно открываю дверь.       — Габи, я…       Не успеваю договорить, как меня обнимают горячие руки. В его объятиях тепло и уютно, и я не испытываю ни страха, ни горечи, ни тоски, только чистую радость встречи и счастье, что мы снова вместе. Губы касаются щеки, оставляя невинный поцелуй. Меня не смущает такой порыв, а вот его, кажется, наоборот.       — Прости. Надо было спросить сначала, хочешь ли ты этого или нет. Я просто…       Он шмыгает носом и начинает всхлипывать. Я заключаю его в объятия и целую в ответ, чтобы успокоить.       — Всё нормально. Я понимаю. Пойдём, заварю тебе чай.       Теперь этим занимаюсь я, а он терпеливо ждёт. Вместе с чаем проходят слёзы.       — Расскажи, что с тобой случилось, — просит он, немного отойдя.       — Ты не поверишь.       — А если поверю?       Он такой настойчивый, что даже приятно. Возможно, Габи сумеет услышать меня и понять?       Так что я делюсь с ним со всем с самого начала. Как стал писать ужасы, как после этого ко мне в сон приходили мои монстры, и как один из них обрёл форму в реальности. Настолько ужасную, что я даже избавился от глаз, лишь бы его не видеть. Но оно вернулось. Видимо, потому что я продолжил писать. Словно мои слова были для него своеобразным триггером.       Теперь уже наши.       — Вдруг если я не остановлюсь, оно рано или поздно убьёт меня? И тебя, потому что у нас появилась общая история.       — Или наоборот, мы его победим, потому что продолжим писать? Не знаю, как объяснить то, что с тобой происходит. Но мы не можем просто так бросить начатое, потому что кому-то это не нравится. Даже если этот кто-то — существо из другой вселенной.       — Серьёзно? Ты мне веришь?       — Да. Есть кое-что, что я тебе не рассказывал. Оно связано с тем, как я потерял голос.       — Поделишься?       — Как придёт время. Дай мне ещё немного времени, ладно? — спрашивает Габи. — Я правда пока не готов.       Мне ничего не остаётся, кроме как принять это. В конце концов, он тоже ждал, когда я откроюсь. Будет справедливо, если и я подожду его.       Мы выходим на улицу после небольшого дождя. Пахнет озоном и мокрым асфальтом, вдалеке смеются дети.       — Давай пообещаем друг другу, что допишем книгу? Вместе?       — Даже если она не будет нужна никому, кроме нас?       — Главное, чтобы она была нужна нам. Хотя я не верю в это. Не верю, что она больше никому не понравится. Алек и Габриэль вернутся, чтобы показать что-то действительно крутое.       Габи нежно держит меня за руку, и я впервые за несколько недель улыбаюсь.       — Мы допишем эту книгу. Ты главное не забудь рассказать, что там за ситуация с голосом. Чтобы я знал, к чему готовиться. На всякий случай. И ещё…       — Да?       — Может, переедешь ко мне? Раз у нас впереди столько работы.