Лето, когда остановился поезд

«Всё, что ты любишь,

ты, вероятно, потеряешь,

но в конце концов

любовь вернётся

другой дорогой.»

______________________________________

— Харуки Мураками, «Кафка на пляже»

Глава 1. Семнадцатый вагон.

      В эту ночь должно было случиться задуманное. Не просто побег, а маленькая, личная смерть. Смерть прошлого, от которого останется только записка под солонкой.       Феликс метался по комнате, как запертая в банке оса, от стола к шкафу, от шкафа к кровати, оставляя за собой шлейф из выпотрошенных ящиков. Выгреб из недр гардероба всё, до чего дотянулись руки — руки, которые сейчас казались ему чужими, слишком быстрыми, слишком суетливыми для такого торжественного момента. Теперь он сидел на корточках перед разверстым ртом рюкзака, пытаясь решить, что из всего этого хлама вообще имеет значение. Вещи молчали. Они всегда молчат, когда их вырывают из привычного контекста.       Футболка с Микки-Маусом — мать купила в дьюти-фри аэропорта Сиднея. Он тогда ещё верил, что улетают они ненадолго, что это просто затянувшийся отпуск. Ткань пахла кондиционером для белья, чужим, австралийским, из прошлой жизни. Сунуть. Свитер крупной вязки — колючий, несуразный, песочного цвета, в котором он прятался от ледяного дыхания школьных кондиционеров, натягивая рукава до самых костяшек. Шорты. Кроссовки с протёртой подошвой. Носки — три пары, нет, четыре. В рюкзак летело всё без разбора, утрамбовывалось кулаками, потому что разбирать было некогда, и потому что, если начать думать над каждой вещью — над тем, как мать прикуривала, разглядывая эту футболку, — можно было не уйти вообще. Остаться. Врасти в этот пол.       Окно он открыл заранее, чтобы не скрипеть потом, на нервах, не выдать себя ржавым стоном петель. Летний воздух, густой и влажный, как недоваренный сироп, тут же лизнул щёку шершавым языком. Феликс замер. Прислушался всем телом, каждой порой. Тишина была неполной. Где-то в недрах квартиры, за двумя стенами, гудел холодильник — низко, утробно, как запертый зверь. И поверх этого гула — чужой храп из спальни матери. Храп с присвистом, мерный, утробный. Спит, обняв подушку, пахнущую чужим одеколоном — чем-то хвойным и дешёвым. От этого храпа у Феликса внутри что-то сжалось в тугой, горячий узел. Не обида, не детская злость с кулаками и слезами, а усталость. Огромная, древняя усталость шестнадцатилетнего, который уже всё понял про этот мир, про взрослых, про их обещания, лёгкие, как пепел.       Дальше в рюкзак полетела еда — сухари, консервы, бутылки с водой, бившиеся друг о друга глухим пластиковым стуком. Феликс уже жалел, что не взял сумку — ту, спортивную, с широким дном, — но потом с какими-то остервенелыми психами продолжил толкать и утрамбовывать вещи, пока молния не заскрипела, угрожая разойтись по швам. Нет, всё-таки три пары носков ему достаточно. В боковой карман он засунул противоаллергические препараты — ну вдруг что? — а следом спрей от комаров, пахнущий химическим лимоном, и крем от загара, белый и жирный. Полный набор юного туриста, сбегающего в никуда.       Когда молния на рюкзаке с огромным трудом закрылась и не разъехалась, издав победный треск, Ликс выдохнул длинно, со свистом и бултыхнулся спиной на кровать. Пружины матраса отозвались знакомым скрипом, тем самым, что сопровождал каждую его бессонницу. Он потёр виски, чувствуя, как под пальцами пульсирует кровь. В последний раз осмотрел свою комнату и издал горестный вдох. Комната, казалось, рыдала за него. Обои в мелкий цветочек, трещина на потолке, похожая на русло пересохшей реки, плакат с выцветшим Сиднейским оперным театром. Он встал, быстро полез в дальний ящик стола — туда, где лежали тетради, исписанные поперёк, — и достал заначку: смятую пачку сигарет и пару жвачек "Love is" с нелепыми вкладышами-предсказаниями. Запихнул в карман ветровки поглубже, на самое дно.       У него дома мало чего интересного можно было найти: только чужие чемоданы незнакомого дяденьки добротные, кожаные, с монограммами, да цветы, что он дарил его матери каждую неделю, а потом свалился как снег на голову со словами: «Здравствуй, Ёнбок, я твой новый отец. Надеюсь, поладим». И улыбка эта его... дурацкая. Слишком широкая, слишком белая, слишком старательная. Если уж и смог подкупить мать своими розами, то с какого перепуга собирался задобрить пасынка пирожными с вишней? Ах, да. У Феликса аллергия на вишню. Она распускается на его языке жгучими волдырями.       Первая крупная поездка его родителей стала переездом в Корею. Он жил там с матерью и первым, настоящим отцом до четырнадцати лет. А потом — первая крупная ставка на спорт, проигрыш, крики. Затем — первая громкая ссора с кулаками и визгами на кухне, звон разбитой посуды. И вишенка на торте — первый развод в его жизни, подписанный шариковой ручкой на гербовой бумаге. Он прекрасно помнил, как точно так же ночью собирал рюкзак и отправлялся с матерью в аэропорт, а оттуда — обратно в Австралию, где всё пахло эвкалиптом и чужим летом. Феликс даже не успел получить первые насмешки над своим смешным, провинциальным акцентом. Жаль. Он так долго готовил себя к этому, выстраивал внутреннюю броню, а судьба решила поиграть с ним в злую шутку, оставив маленького парня один на один с проблемами взрослых, которые он не мог решить.       Отчим не был плохим человеком. Он не бил, не кричал, даже не смотрел косо. Они просто не нашли общий язык — два незнакомых существа, запертых в одной клетке. Феликс хотел провести время с матерью, сидеть с ней на диване, смотреть дурацкие ток-шоу, как раньше, но та уже была на очередном свидании со своим новым романтиком, сияя незнакомой, заёмной улыбкой. Ликс получался даже не обузой в этом любовном треугольнике, а, скорее, непропорциональным углом — острым, неудобным, о который все спотыкались. Он никуда не вписывался, ощущая себя старой и забытой мебелью, что покрылась пылью, у которой пружины выпрыгнули наружу, а обивка истлела. Место ему — не где-то в квартире, а прямо на свалке. Такой молодой, а уже ветхий.       Прокручивая в голове эти мысли, похожие на заезженную пластинку, а в руках — чёрную пуговицу на манжете рубашки, которую он крутил до тех пор, пока она не начала болтаться на одной нитке, лист сам вырвался из тетради с неровным, лохматым краем. Феликс пригладил его ладонью, прижал к столу, чувствуя, как дерево отдаёт холодом. Ручка попалась гелиевая — он ненавидел гелиевые, они размазывались, оставляя грязные, мутные следы, похожие на синяки. Но другую искать было некогда. Время утекало сквозь пальцы, как песок в перевёрнутых часах. «Мам, я в лагерь.»       Он остановился. Посмотрел на слово «Мам». Всего три буквы, а весят как бетонная плита. Когда он в последний раз называл её так вслух? Не «мам, дай денег», не буркнутое в плечо «мам, я уроки сделал», а просто — мам. Так, как зовут человека, который должен обернуться на твой голос в любой толпе. Она бы обернулась сейчас, если бы он тихо вошёл в спальню и сказал в эту липкую, пахнущую чужим мужчиной темноту: «Мам, я ухожу навсегда»? Или просто перевернулась бы на другой бок, пробормотав что-то про утро? Проверять не хотелось. Этот страх был больше, чем страх перед неизвестностью за окном. «Люблю тебя.»       Буквы поплыли, превращаясь в бесформенные кляксы. Виновата ли была гелиевая ручка, или дрожь в пальцах, ставших вдруг деревянными и непослушными, — он не знал. Дописал, сложил лист пополам, хрустко, по сгибу провёл ногтем. Оставил на кухонном столе, под солонкой — под этой дурацкой керамической курицей, которую мать привезла с блошиного рынка. Чтобы заметили. Не сразу. Чтобы у него была фора, время раствориться в этой ночи, как сахар в кипятке.       Врал ли он? — Буквально в каждом слове. Присутствие матери уже не ощущалось даже физически, оно истончилось до нуля. Лагерь — сладкая ложь, отдушина, придуманная специально для того, чтобы поиски были долгими и безуспешными. Любит ли он кого-то? — Точно нет. Наверное, уже не полюбит никогда. Любовь — это то, что теряют, и она возвращается другой дорогой, но у него дорог больше не осталось.       Кажется, будто все тёплые моменты — запах маминых духов, её рука на его лбу во время болезни — решили комом в горле встать поперёк и заявить о себе именно сейчас. Так всегда бывает: память — предатель, она бьёт в спину в самый неподходящий момент. Он долго решался. Чат открылся с задержкой — телефон старый, экран треснут паутиной, сенсор срабатывает через раз. Сообщение висело вверху, подсвеченное болезненно-жёлтым, и Феликс перечитал его, наверное, в сотый раз за этот вечер, водя взглядом по строчкам, как по заклинанию. «Документы ты уже получил. Предупреди родителей. Подойдёшь к станции примерно к 02:45. Там буду я и другие ребята. Остальное — всё, как и договаривались.»       «Документы». Смешно. Три бумажки, распечатанные на чужом принтере, хрустящие, пахнущие дешёвой краской, — и теперь он, Ли Феликс, официально «едущий в лагерь». «Другие ребята». Он не знал их имён, не знал, сколько их, не знал их лиц и голосов. Не знал, не опасный ли сумасшедший тот, кто всё это организовал, не садист ли, не маньяк ли с ледяными глазами. Но он знал другое, знал до дрожи в коленях: если он не сядет в этот поезд сегодня, завтра он просто перестанет существовать. Не физически, а хуже. Он останется в этой квартире, с этим отчимом, с этой матерью, и будет медленно покрываться пылью, врастать в пол, пока не срастётся с мебелью окончательно, пока не станет ещё одним предметом интерьера.       Ночник погас с тихим, финальным щелчком. Темнота накрыла комнату, как душное, тяжёлое одеяло, пропитанное запахом старого дерева и непролитых слёз. Феликс на ощупь, выставив руки вперёд, добрался до подоконника. Окно было уже открыто — чёрный, зияющий проём в стене. Ночной ветер, пахнущий бензином с далёкой заправки и скошенной, умирающей травой, ударил в лицо. Он вдохнул — глубоко, до рези в лёгких. Выдохнул — с дрожью. Перекинул рюкзак, лямка врезалась в плечо, тяжёлая, зараза, до боли. Шагнул на карниз. Бетон холодил ступни даже сквозь подошву кроссовок.       Земля была ближе, чем он думал. Сердце бешено колотилось где-то в желудке, будто оторвалось от сосудов и, пролетев сквозь всё тело, упало в желчь, продолжая там дорабатывать последние, судорожные удары.       Пробираясь по кустам, он чувствовал, как мокрые от росы листья хлещут по щиколоткам, оставляя холодные, склизкие следы. Дошёл до дороги, где фонари горели через один, создавая рваный ритм света и тьмы. Остановил первое встречное такси — старую «Тойоту», пропахшую куревом и освежителем «ёлочка», — и назвал адрес старого вокзала на окраине города. Водитель, мужчина с усталым, оплывшим лицом, ничего не спросил, только кивнул и хмыкнул, когда получил на чай ещё несколько мятых, тёплых и мокрых от потноц ладони купюр. За окном проплывал ночной, пустой, притихший, будто вымерший город. Феликс прижался лбом к холодному стеклу, чувствуя, как вибрация мотора передаётся в череп, и смотрел, как фонари сменяют друг друга: жёлтый — как желток, белый — как слепое бельмо, снова жёлтый. Магазины с закрытыми ржавыми ставнями, на которых кто-то баллончиком вывел неразборчивое ругательство и нарисовал писюн. Спящие светофоры, подмигивающие жёлтым. Редкие прохожие — тени, шаркающие к собственным подъездам, которые не знали, что этой ночью кто-то исчезает навсегда.       Машина свернула на улицу, ведущую к окраине, и город кончился — резко, как обрезанный кадр. Начались склады с разбитыми окнами, гаражи с облупившейся краской, ржавые контейнеры, похожие на огромные консервные банки. А впереди, в дрожащем мареве, виднелся и вокзал. Старый, кирпичный, с облупившейся вывеской «Южная товарная», где буква «о» висела на одной петле. Тот самый. Феликс внутренне вздрогнул, и этот вздрог прошёл по телу волной от макушки до пят.       Таксист скрылся в тумане, будто растворился призраком в ночной дымке, и ещё секунду были слышны только удаляющиеся красные габариты, пока и они не погасли. Ёнбок уже сто раз пожалел о своём решении — холод лизал спину, страх скрёбся где-то под рёбрами, — но сбегать сейчас было бы предательством самого себя, единственного человека, который у него остался. Поэтому он направился к указанной станции, ступая по гравию, который хрустел под ногами, как битое стекло.       Подняв левое запястье к лунному свету — бледному, неживому, — и сверкнув циферблатом наручных часов, он посмотрел на время. Без двух минут задуманного. А остальных нет. Платформа была пуста, только ветер гонял обрывок газеты по бетону. Уже засомневавшись, уже решив, что это был глупый, дурацкий розыгрыш, он хотел было обойти поезд и проверить вагоны сам, но тут же в тень его утащила чья-то сильная рука жёсткая, с длинными пальцами. Он чудом не вскрикнул, звук застрял где-то на полпути, превратившись в сдавленный хрип.       Когда глаза привыкли к тьме, к этой глубокой, почти подвальной черноте под навесом, Феликс смог разглядеть высокого мужчину. Лицо он своё прятал за чёрной маской, а причёску — под капюшоном толстовки. Только глаза блестели живые, цепкие, с мелкими морщинками в уголках. — Пришёл. Все уже начали сомневаться, но ты вовремя. Остался последний. — Голос у него был низкий, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой.       Феликс посмотрел за его спину, выхватывая взглядом силуэты ещё нескольких подростков. Они стояли поодиночке, как фигуры на шахматной доске, расставленные невидимой рукой, и молчали. На плечах у кого-то висели спортивные сумки, набитые так туго, что швы трещали. Кто-то водрузил на спину рюкзаки, похожие на гробы.       Один из них — парень, что стоял поодаль от всех, глубоко запрятав лицо в капюшон. Он смотрел вниз, на пути под поездом, будто там, между ржавыми рельсами и пропитанными мазутом шпалами, можно было разглядеть что-то важное. Какой-то ответ. Какую-то правду. Феликсу вдруг нестерпимо захотелось тоже подойти и увидеть это «что-то».       Ещё один парень, выше многих, держался увереннее всех. То ли рост ему давал такое преимущество, позволяя смотреть на мир сверху вниз, то ли он каждые выходные проводит в таких сомнительных путешествиях — непонятно. Он стоял, прислонившись плечом к бетонной колонне, и сверлил взглядом мужчину, что их здесь всех собрал. Взгляд был тяжёлым, оценивающим, без тени страха. Феликс тогда сразу понял, сам не зная почему, что этого парня никто не назначал быть главным, но он уже стал им сам.       Трое девушек стояли ближе друг к другу, образовав неплотный, колеблющийся круг. Но было видно, что они тоже незнакомы — держали дистанцию, не касались друг друга, только скрещивали взгляды. Просто, выбирая из двух зол, решили, что так будет куда безопаснее и комфортнее. Феликс не хотел быть навязчивым и лишний раз пугать их своим вниманием, но не мог не рассмотреть каждую. Луна выступила из-за облаков, облив платформу холодным серебром.       Одна из них нервно крутила в руках ключи — связку, с брелоком в виде мохнатого кролика, — сжимая их так, что бороздки впивались в ладонь. Чтобы в любой момент использовать как кастет. Волосы у неё были сожжены краской — не красным, а глубоким, почти вишнёвым, бордовым цветом, — сами по себе короткие, едва собранные в крошечный хвостик на затылке, который чудом держался при помощи тонкой, истрёпанной резинки.       Вторая девушка постоянно оглядывала всех сама, шея крутилась, как у испуганной птицы. Кажется, была самая неуверенная. Феликс заметил, что она одна из всех была в юбке — плиссированной, школьной, до колен. Может, поэтому и дрожала она не от страха, а от ночного холода, кусающего голые ноги? В отличие от первой, у неё были длинные каштановые волосы, что рассыпались от самого лёгкого дуновения ветерка, хотя воздух стоял удушливо-неподвижный. Девушка выглядела самой милой из всей тройки, и в этой её хрупкости было что-то болезненное.       Последняя из них была выше всех, но особой уверенностью не отличалась. Кепка была натянута на голову так низко, что козырёк почти закрывал половину лица. Она постоянно лезла в свою спортивную сумку, проверяя, всё ли взяла, пересчитывая что-то на ощупь, будто у неё была возможность уйти обратно и не возвращаться. Феликс также успел обратить внимание на её ногти. В темноте особо не видно, но они были накрашены самостоятельно, неровно, лак заступал на кутикулу. Обычно он привык видеть девочек с идеальным маникюром, глянцевым и чужим, сделанным в салоне. У неё же краска уже успела облупиться на некоторых пальцах. А сами пальцы были худыми, нервными, со следами чернил на подушечках, что говорили о том, что она держит ручку чаще, чем ложку.       Совсем скоро эти люди, что впервые видели друг друга в этом странном, остановившемся времени, должны были сесть в один вагон и стать чем-то вроде семьи.       Ровно в 45 минут, запыхавшись и хватая воздух ртом, подошёл последний парень. Он всё ещё пытался отдышаться от недавнего бега, щёки горели, а на виске вздулась жилка. Феликс мельком посмотрел на него и едва заметно кивнул. Тот выглядел младше всех. И лицо его с более мягкими, детскими чертами, и весь его субтильный вид говорил за это. Феликс даже успел заметить у него на груди подвеску — цепочку с большой чёрной пуговицей, которая висела поверх футболки. Вот это суеверие. Он хмыкнул про себя. В остальном же парень стоял, засунув руки глубоко в карманы, и покачивался с пятки на носок, как маятник. Выглядел он при этом самым нервным, хоть и пытался это скрыть за этим своим ритмичным покачиванием. — Ну, что ж, вот все и собрались. — Голос мужчины разнёсся под сводами платформы тихо, но весомо. — Делайте всё по инструкции. Этот поезд давно списан, отправится сегодня последний раз. Как призрак. Ваш вагон под номером семнадцать. — Он кивнул головой вбок, показывая на старенький товарный вагон с облупившейся краской и разводами ржавчины на боку. — Время поездки займёт около недели. Если еды или воды не будет хватать, то на станциях можете тихо заходить на вокзалы, чтобы пополнить запасы. Не попадайтесь на глаза людям и машинисту. Проезжая населённые пункты, закрывайте двери и отходите от окон. Будьте незаметны, как мыши за обоями. На конечной станции будет море, там и выходите. — Он говорил тихо и быстро, слова сыпались, как сухой горох, а сам он постоянно косился на часы. — А телефоны? — спросила одна из девочек. Голос был хрипловатый, с вызовом. — Не подключайтесь к сети Интернет. Ни к одной точке. Оставьте телефоны как плееры и фонарики, не больше. Если сядете в вагон, то дороги обратно уже не будет. Моя задача заключалась в том, чтобы прикрыть каждого из вас. Я свою часть сделал. — Чем мы можем Вам отплатить? — спросил уже Феликс, ловя на себе взгляды всех. Чувствовал он себя странно, будто взял на себя чужую роль. — Денег я брать не собираюсь, — мужчина чуть наклонил голову, и сквозь чёрную маску стало видно, как он улыбается — морщинки в уголках глаз собрались в лучики. — Просто привезите мне историю. Моё имя Намджун. Когда доберётесь до места, то расскажете мне каждый по одной истории. — Он снова смотрит на часы, и взгляд его становится серьёзным, сосредоточенным. — Залезайте и не высовывайтесь до утра. Там будет остановка. Дальше — сами.       И тут девушка с короткой стрижкой, та самая, что сжимала ключи, вдруг шагнула к нему — всего один шаг, но звонкий, — и сказала негромко, но так, что услышали все: — Откуда нам знать, что ты не сдашь нас на первой же станции?       Повисла тишина. Густая, вязкая, как кисель. Даже ветер, кажется, стих, притаился, задержал дыхание вместе со всеми.       Намджун посмотрел на неё устало. Так смотрят на человека, который задал вопрос, на который нет правильного ответа. Потому что любой ответ будет ложью. — Не знаете, — сказал он просто, почти ласково. — Но вы уже здесь. А значит, выбор вы сделали раньше.       Он не стал ждать ответа. Развернулся и шагнул в темноту, в ту самую, из которой появился, оставляя им свой рюкзак и эхо последних слов, повисшее в воздухе.       Пришло время посадки. Девушек пропустили вперёд, а после парни попытались помочь им, топчась у вагона, как неуклюжие медведи. Одна, что с короткой стрижкой, ловко залезла самостоятельно, подтянувшись на руках с неожиданной силой, и тут же протянула руку другим. Феликс и ещё один парень неловко переглядывались, думая, как подсадить девушек, чтобы не коснуться лишний раз, не смутить, не спугнуть. Все выглядели так, будто впервые в жизни контактировали с женским полом, и от этой общей неловкости становилось почти смешно. Наконец они подставили руки, сцепленные в замок, чтобы девушки могли поставить туда ногу. Девушка в юбке осторожно, как цапля, поставила кроссовок, а потом подтянулась за руку той, что уже залезла. Все кряхтели, пыхтели, но не говорили ни слова. Парни смотрели то под ноги, на гравий, то в небо, на луну, не зная, куда девать глаза. Когда последняя девушка тоже исчезла в тёмном проёме вагона, парни сами вскарабкались поочерёдно и уложили все рюкзаки и сумки в углу.       Секунда, две, тишина. Поезд трогается с места с протяжным, ржавым скрипом, который прошивает всё тело насквозь. Все семеро ребят сначала смотрят в открытую дверь, провожая последние воспоминания об этом городе, об этом месте, пока они навечно не приросли к сетчатке, пока один из них не закрывает тяжёлую, неподъёмную дверь, отрезав их от прошлого. Снова неловкое молчание, наполненное только стуком колёс. — Ну, что ж... — протянул Феликс, разминая пальцы, которые вдруг стали влажными и холодными. — Давайте знакомиться?       Тишина. Кто-то кашлянул в кулак. Кто-то переступил с ноги на ногу, и доска под ним предательски скрипнула. Кто-то уже присел на ящики, что стояли в углу, покрытые мешковиной. — Серьёзно? — Голос из темноты. Тот самый парень с длинными волосами, что стоял у колонны. — Мы только что нелегально залезли в товарный поезд, нас может сдать мужик в маске, а ты хочешь играть в «Снежный ком»?       Феликс хотел обидеться. Дёрнуть плечом, отвернуться. Но вместо этого вдруг улыбнулся — кривовато, но искренне, наклонив голову набок. — А ты предлагаешь всю неделю ехать молча? В темноте, как кроты?       Парень помолчал, переваривая. А затем пропустил через лёгкие тихий, свистящий выдох и поднял глаза, блеснувшие в лунном свете, прямо на Феликса. — Хёнджин. — Что? — Меня зовут Хёнджин. Раз уж ты спросил.       И от этого имени — первого имени, прозвучавшего в вагоне, — всем стало чуть легче дышать. Как будто они перестали быть безликими силуэтами и стали людьми. Духота будто растворилась, отступила к стенам, а все ребята наконец сели в круг — на корточках, на рюкзаках, на ящиках — и почти начали улыбаться.       Все представлялись не самым интересным образом — имя, возраст, пара скупых фраз — но даже это сейчас казалось самым важным, что было в поезде на данный момент. Феликс почти всех запомнил: Чан — самый старший, тоже австралиец, и от этого его английский звучал как музыка, как забытая колыбельная; Хёнджин — самый внимательный, тот, кто слушает, а не говорит; Чонин — тот, с глупой пуговицей на груди, которую он всё время теребил пальцами. Чэвон — будущая писательница, которая уже сейчас смотрела на всех так, будто записывала каждую деталь в невидимый блокнот. Милая Минни, которая представилась почти шёпотом, и Йеджи, которую Феликс немного побаивался — было в ней что-то острое, как лезвие, но он никогда вслух этого не скажет.       Все были такими разными, как осколки разных сосудов, но в то же время такими одинаковыми в своей потерянности, что у Ликса захватывало дух. Они все имели разные причины, разные точки невозврата, но одну точку назначения. И это будоражило его сознание покруче самых гадких сигарет, что жгли горло и заставляли кашлять. Он бы сказал, что и травка здесь слабее будет, но, увы, никогда её не пробовал, а обманывать не хотел никого. Так волнительно было его первое самостоятельное путешествие!       Где-то через час, когда все улеглись — кто на ящиках, кто прямо на полу, подстелив куртки, — и вагон наполнился дыханием спящих, их общим сонным теплом, Феликс ещё не спал. Он лежал, прижавшись щекой к холодной коже рюкзака, и слушал, как поезд поёт свою бесконечную песню. Колёса стучали: чу-чух, чу-чух — и в этом стуке ему слышалось что-то древнее, почти шаманское.       И где-то далеко, на самой грани слышимости, за пределами разума, ему померещилась музыка. Тонкая, хрупкая, как паутина в углу. Будто кто-то в дальнем, тёмном вагоне завёл старую музыкальную шкатулку и теперь слушает, замерев. «Показалось», — подумал он, и эта мысль была тёплой и успокаивающей. Он закрыл глаза и позволил тьме поглотить себя.