Лето, когда остановился поезд

«Человек, который кричит на ребёнка,

всегда кричит на себя в прошлом.»

____________________________________

— Харпер Ли, «Убить пересмешника»

Глава 2. Пара крекеров.

      Первым проснулся Чан.       Это не было пробуждением в привычном смысле — с зевотой, с потягиванием, с медленным, вязким возвращением в собственное тело. Он просто в какой-то момент снова стал собой, будто и не спал вовсе. Глаза открылись раньше, чем мозг успел отдать команду, — привычка, въевшаяся за годы, как ржавчина в металл. Годы, когда нужно было собрать сестёр в школу, проверить, вернулся ли отец, пахнущий перегаром и поражением, и успеть на утреннюю подработку в круглосуточный магазин за три квартала. Здесь не было ни сестёр, ни отца, ни магазина, но привычка осталась. Она не просто сохранилась. Она вросла в тело, в позвоночник, в веки, став единственным возможным режимом существования.       Парень потянулся медленно, выпрямляя позвонок за позвонком после сна в позе эмбриона на жёстком ящике. Что-то хрустнуло в шее, что-то щёлкнуло в пояснице — тело жаловалось, но тихо, по-стариковски. Он осмотрелся по сторонам. Все ещё спали — россыпь тел, укрытых чужими куртками и одним дырявым одеялом, похожая на поле после битвы. Солнце сочилось сквозь щели так, что были видны подвижные пылинки. Они танцевали в лучах медленно, сонно, как подводный планктон. Чан достал телефон, глянул на экран. Только семь утра. Цифры на треснувшем стекле казались нереальными, как послание из другого, забытого мира. Он подошёл к тяжёлой двери, выдвинул холодный, запотевший засов — металл взвизгнул, протестуя, — и приоткрыл дверь, пуская свежий воздух, что был влажным от росы и пахнул мокрой травой, чем-то сладким, почти гнилостным.       С шумом проснулась Йеджи. Она буквально вскочила рывком, как отпущенная пружина, но когда увидела Чана, стоящего в проёме, её плечи чуть опустились, а дыхание выровнялось. — Не выпади только, — сказала она хриплым со сна голосом, и в нём было больше заботы, чем она, вероятно, хотела показать.       Чан кивнул, щурясь от солнечного света, который впивался в глаза сотнями крошечных раскалённых игл. Под его лучами, настырными и уже ощутимо тёплыми, закопошился Хёнджин — перевернулся на спину, прикрыл лицо ладонью с длинными пальцами и процедил сквозь них: — Вы вообще адекватные? Который час?       Под тихие, хриплые, утренние разговоры просыпались остальные. Чэвон и Чонин зашевелились почти одновременно, как две бабочки, выбирающиеся из коконов: она — медленно, трудно, он — дёргано, рывками. Минни зевнула, пряча рот в локтевом сгибе, и сощурилась от такой пронзительной, беспощадной ясности в вагоне. Феликс поднялся последним. Он лежал, раскинувшись звездой, и ещё несколько секунд смотрел в деревянный потолок, будто не понимая, где находится и почему небо такое низкое и волокнистое. В вагоне было до невозможности душно — воздух застоялся, сгустился, напитался запахами тел и трухлявого дерева, — поэтому дверь решили задвинуть только наполовину. Чан собрал всех в кругу, и этот круг вышел неровным, скомканным, как первая попытка. — Итак, Намджун сказал, что ехать где-то неделю. Нужно рационально использовать еду и воду. Проведём инвентаризацию? — Его голос звучал слишком по-взрослому для парня в выцветшей футболке. — Рация-... инвентари-... что? — прогудел Феликс, протирая глаза кулаками. Он смотрел на Чана так, будто встретил человека с другой планеты, вещающего на мёртвом, никому не известном языке. — Он имеет в виду, что нам нужно сложить все свои запасы и поделить их поровну, — пояснила Минни. Она заплетала волосы в длинную русую косу, и её пальцы двигались на автомате, пока сама она смотрела куда-то в пол. Затем добавила, уже менее уверенно, почти шёпотом: — Ну, я так поняла. — Именно так, — кивнул Чан. — Будем экономить и питаться по графику. Это повысит шансы, что мы не умрём от голода в дороге.       Все лениво потащились к своим рюкзакам, высыпая в общую кучу всё съестное и воду. Кучка оказалась не очень большой — это увидели все сразу, безо всяких подсчётов. Консервные банки тускло блестели жестью, пакеты с крекерами шуршали, как сухие, мёртвые листья.       Чан стал пересчитывать консервы, беря каждую банку в руку и вглядываясь в этикетки, будто там могло быть написано что-то ещё. Хёнджин взял на себя пачки крекеров и сухариков, раскладывая их на ящике ровными рядками, как солдатиков перед боем. Йеджи держала бутылки с водой, чтобы они не катались по вагону при каждом толчке, прижимая их бёдрами и ладонями, как живых, своенравных зверьков. Чэвон подсчитывала всё в своём блокноте — дешёвом, в клетку, с загнутыми уголками — записывая каждую цифру с таким усердием, будто от этого зависела жизнь. А она и зависела. Остальные сидели на ящиках и помогали морально, что, впрочем, тоже было немаловажно.       Подсчёты показали довольно скупую сумму. Чан сам взял карандаш, проверяя за Чэвон, водя огрызком графита по строчкам, а затем стал с ней делить полученное на их количество — на семь ртов, семь желудков, семь жизней. Высчитывал дневную норму, хмурясь и беззвучно шевеля губами. — Так, получается, что можно питаться три раза в день. Каждый будет получать свою часть с утра. И завтрак, и обед, и ужин в одном флаконе. Будем экономить и не есть лишнего, тогда проблем не будет. — Мы как в тюрьме, — возразил Чонин, разводя руками, и жест этот был похож на крылья подбитой птицы, пытающейся взлететь. — Скажи спасибо, что ещё не в могиле, — ответила Йеджи, и хотя это явно задумывалось как шутка, её тон мало напоминал что-то безобидное. Слова были холодными, острыми, как осколок стекла под босой пяткой. Чан мельком глянул на неё, задержав взгляд на долю секунды дольше нужного, но промолчал. — Это для нашего блага, — сказал он наконец, и это прозвучало как приговор, не подлежащий обжалованию. — Чэвон, ты неплохо считаешь и записываешь. Сможешь заниматься дальнейшими подсчётами?       Девушка неуверенно кивнула, прижимая блокнот к груди. Она лично занялась раздачей под контролем Чана, и каждое её движение было осторожным, почти ритуальным. Сейчас — каждому по восемь крекеров и три глотка воды. Чэвон записала всех по очереди и отметила галочкой, когда отдала им так называемый «завтрак». Галочки выходили кривыми, дрожащими, как и её пальцы.       Чонин тут же умял все свои крекеры — раз, и нету, — и только потом оглянулся. Девушки оставили половину на потом, аккуратно завернув в салфетки и спрятав в карманы, как драгоценность. Хёнджин вообще не стал есть, только отодвинул свою порцию в сторону, будто она была не едой, а декорацией. Все такие запасливые, как белки перед долгой зимой.       В поезде становилось всё жарче. Солнце поднималось всё выше, и вагон превращался в медленную духовку. Ветер, кажется, вообще перестал существовать, он просто умер где-то ночью, и теперь воздух стоял неподвижно, густой, как недоваренный сироп. Хёнджин выглянул в полуоткрытую дверь, подставив лицо несуществующему ветру, и тут же получил веткой по щеке, хлёстко, с размаху. — Там один лес, — прокомментировал он, потирая скулу и поворачиваясь к остальным. На него уставились шесть пар глаз. — Что?       Все снова разбрелись по своим делам, а Феликс подошёл к Хвану тихо, почти на цыпочках, и встал рядом, глядя не на него, а куда-то в стену, в серые доски. — Ты не съел ни одного своего крекера, — начал он. — Почему? — Я не завтракаю. Позже поем. Или ты уже нацелился на мою порцию? — Хёнджин скрестил руки на груди, но в его голосе не было агрессии, скорее лёгкая усмешка.       Феликс только посмеялся тихо, одними плечами, и молча протянул ему свой крекер. Обычный, солёный, с крошками на тёплой ладони. — Ничего подобного. Просто лучше поешь.       Хёнджин помедлил, глядя на крекер так, будто это был какой-то экзотический, невиданный предмет. Потом всё-таки взял, зажевал, демонстративно сложив руки на груди снова, теперь уже с крекером во рту, и это выглядело почти комично. Поезд продолжал ехать, покачивая вагон, как колыбель для великана.       Чонин тем временем незаметно подкрался к девушкам, ступая мягко, почти по-кошачьи. Подсел к Чэвон, которая сидела у ящика и распутывала сложный узел на шнурке. — Как у тебя дела? — Что? — девушка опешила, подняв глаза. — Нормально. Зачем спрашиваешь? — Просто интересуюсь, — он невинно пожал плечами, и этот жест был слишком старательным, чтобы быть искренним. — А ты прям серьёзно подсчёты ведёшь? Сложно это?       Не успев получить ответ, он почувствовал лёгкий, но обидный шлепок по затылку. Йеджи стояла за его спиной, как призрак возмездия, — высокая, прямая, с непроницаемым лицом. — Больше прописанной еды ты не получишь. Чан сказал следить за всеми, так что даже не пытайся заговаривать нашей Чэвонке зубы. — Ай! Да я же не для умысла всё... — Чонин потёр затылок, надулся, но потом наконец вздохнул длинно, с присвистом, поняв, что шансов на лишний крекер у него ровно столько же, сколько на билет в первый класс. Он вернулся на своё место, забравшись на ящик с ногами и обхватив колени руками.       Ехали ещё долго. Время в вагоне текло иначе: то замирало, то ускорялось, то становилось вязким, как патока. Разговаривали ни о чём, играли в слова, в города, в «я никогда не». Пока в один момент поезд не остановился. Встал, как вкопанный, с протяжным, ржавым скрежетом, а труба над локомотивом не шумнула выхлопным газом, будто огромный зверь чихнул на редкой передышке. Все тут же затихли. Тишина ударила по ушам сильнее, чем любой звук. Не было больше привычного чу-чух, чу-чух, не было вибрации под ногами.       Хёнджин быстро, пусть и с трудом — дверь была тяжёлой, неповоротливой, как надгробная плита, — задвинул её до конца. Лязгнул металл. — Это остановка? — тихо уточнила Минни. Её голос прозвучал так беззащитно, что всем захотелось соврать. — Походу, да, — кивнул Хёнджин, уже карабкаясь по ящикам к высокому окну под потолком. Феликс полез за ним следом, схватился за перекладину, подтянулся на носочках, заглядывая в пыльное, мутное стекло. Хёнджину хватало роста стоять полностью на двух ногах и протереть рукавом вековую грязь, вглядываясь наружу. — Ребят, это станция. Пустая совсем-совсем! — порадовался Феликс, уже собираясь спрыгнуть обратно, но Хёнджин удержал его за воротник футболки так, что ткань натянулась, и снова развернул лицом к окну. — Ага, пустая, — повторил он с усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Вон машинист обходит поезд. А там ещё двое мужчин. Только что они делают, непонятно мне.       Чан залез к ним без особого труда — подтянулся на руках с лёгкостью, говорившей о привычке, — и тоже глянул в окно. — Может, местные работники вокзала? — предположил он, но в голосе уверенности не было. — Ну понятно, что не пассажиры на товарный поезд, — донеслось снизу. На удивление, это была обычно тихая и неприметная Минни. Феликсу всегда было неловко, что он никак не мог её запомнить. Она ускользала из памяти, как вода сквозь пальцы. — Или торгаши. Может, у них товар есть, типа нефти или дерева, — предположила Йеджи, почёсывая нос. — Золота сразу и изумрудов, ага, — усмехнулся Феликс и наконец спустился с ящиков. Следом — Чан, последним — Хёнджин, спрыгнувший с глухим стуком. — Они ушли куда-то, можно попробовать выйти незаметно. Я лично очень хочу справить нужду, — добавил Хван, снова подходя к двери и берясь за засов. — Кхм, — кашлянул Чан, обводя всех взглядом, который задержался на каждой девушке на долю секунды дольше, чем на парнях. — Что ж, тогда те, кому уже приспичило, могут выйти ненадолго.       Бан помог Хёнджину открыть дверь, а затем спустился первым, спрыгнул в высокую траву, оглядываясь по сторонам с настороженностью дикого зверя. Он кивнул, и тогда за ним спустился Хван. После такой напряжённой тишины снова появилось движение, звуки. Шелест травы, сухие ветки под ногами, пение птиц — всё это будто бы снова проснулось, снова ожило, будто просто взяло перерыв во время пути. Парни уже хотели отходить в ближайшие кусты, как их окликнули. — Эй, вы самые особенные что ли? Нам тоже надо, — возмутилась Чэвон, стоя в проёме двери и уперев руки в бока. Осторожность была забыта напрочь.       Чан и Хёнджин переглянулись, вздохнули — почти синхронно, как старые друзья, — и подали девушкам руки, чтобы те спустились. Одна Йеджи проигнорировала джентльменский жест и спустилась сама легко, пружинисто, будто всю жизнь только и делала, что прыгала из товарных вагонов. Парни смотрели на девушек ещё какое-то время, пока те не решили разойтись по разным кустам — подальше, за деревья. — Не задерживайтесь только, — бросил им Хван, уже заходя за ствол старого дуба. Девушки дружно показали ему средние пальцы и фыркнули, но на губах у них играли едва заметные улыбки.

— ♪ ♫ ♪ —

— Никакого комфорта, — вздохнула Минни, пока стояла на стреме и прикрывала подруг растянутой ветровкой, которая хлопала на ветру, как флаг капитуляции. — Ну а что ты хотела, купе и ресторан в пять звёзд Мишлена? — ответила ей беззлобно Чэвон, поднимаясь из кустов и отряхивая колени от налипших листьев. — Главное, что когда доедем, всё хорошо будет. — А если не доедем? — Минни задала этот вопрос тихо, почти в никуда, и он повис в воздухе. — Тогда будем ходить в кусты и надеяться, что находимся вне зоны видимости этих придурков, — подхватила Йеджи, тоже поднимаясь, скрипя коленями. Она отряхнула руки и первой направилась обратно к вагону, высокая и прямая.

— ♪ ♫ ♪ —

      А в вагоне остались только Феликс и Чонин. Парни играли в карты на щелбаны с таким азартом, будто сидели в подпольном клубе с лучшими шулерами покера. Карты были потрёпанными, с загнутыми уголками и чьими-то давними пометками шариковой ручкой. Феликс смеялся каждый раз, когда ему удавалось одержать победу — смеялся открыто, запрокидывая голову, и его светлые волосы падали на глаза. Чонин только фыркал, открывая рубашкой вниз новые карты с таким лицом, будто от этого зависела его честь. — Так нечестно, новичкам везёт. Давай ещё по карте. — Чонин разложил на деревянном ящике четыре карты рубашкой вверх и кивнул Феликсу. — Выбирай.       Феликс молча подтянул к себе две карты. Пальцы дрогнули над левой, но выбрал правую. После обратного счёта «три-два-раз» они вскрыли карты, и Чонин застонал, запрокидывая голову к потолку, где плясали золотые пылинки. — Да ну как?!       Феликс только засмеялся ещё радостнее, хлопая его по плечу в примирительном жесте. Игру они закончили со счётом двенадцать-два в пользу Ликса, который потянулся за своим последним крекером с завтрака и за один укус проглотил его, почти не жуя.       Чонин только вздохнул. У самого в животе заурчала целая серенада звуков с симфоническим оркестром и воплями голодных динозавров. — Воу, — прокомментировал Феликс, приподняв бровь. — А говорят, что динозавры вымерли.       Чонин снова вздохнул, а затем выглянул из вагона. Снаружи было пусто, только ветер гонял пыль по насыпи. Он быстро метнулся к рюкзакам с припасами, почти бесшумно, а на вопросительный взгляд Феликса, в котором немого осуждения было больше, чем любопытства, только махнул рукой.       Взял всего парочку штук и быстро зажевал, не оставив даже крошек. Двигался он при этом суетливо, по-воровски, хотя воровал у самого себя. — Это неправильно, Чан же всё равно узнает, — предупредил его Феликс шёпотом. — Ну, пока не узнал. Это же всего пара крекеров, а я ужасно голоден! — Чонин говорил с набитым ртом, и крошки летели во все стороны.       Ликс только молча кивнул, а затем потянулся к бутылке с водой. Жара была страшная, солнце пекло уже так, что даже в тени было невыносимо, а особенно в пыльном товарном вагоне, обитом старым деревом, которое, казалось, само источало тепло. Феликс отпил больше нормы. Вода была тёплой, противной, отдавала пластиком. Вытирая подолом футболки влажные губы, улыбнулся. — Теперь хотя бы квиты.       Парни снова взялись за колоду карт, и в вагоне воцарилась тишина, нарушаемая только их смехом и шлепками щелбанов по лбу.

— ♪ ♫ ♪ —

— Нет, всё-таки я не понимаю этих девчонок, — выдохнул Хван, направляя струю на корни дерева, где муравьи деловито тащили сухую хвоинку. — Создали какую-то коалицию женскую и хоть бы что! — Ну что поделать? Они так себя комфортнее чувствуют, — ответил Чан, уже застёгивая ширинку своих джинсов и глядя куда-то в кроны деревьев. — Комфорт, — передразнил Хван, растягивая слово, как жвачку. — Тоже мне слово какое. Мне, может, тоже неловко поссать сходить?       Чан только фыркнул, хлопая его по плечу — мол, пошли уже, философ. Подойдя к вагону, они снова помогли девушкам забраться, не без лишних проблем, не без неловких пауз, когда не знаешь, куда деть руки, а затем и сами вскарабкались обратно, пахнущие лесом и свежестью. — Ох, а здесь стало ещё душнее, — Чэвон села в самый угол, в единственное место, куда не добивали прямые солнечные лучи, и достала из сумки бумажный веер, начиная обмахиваться им с таким усердием, что её чёлка взлетала вверх.       Минни сняла свою ветровку и бросила её за ящик так, что та упала бесформенной кучей. Йеджи нахмурилась, о чём-то думая, и её лицо стало жёстким. — Чан, — обратилась она к нему, скрестив руки на груди, — А как же ты решишь проблему с переодеванием?       Все парни тут же обернулись на неё, как по команде. Феликс с Чонином даже прервали игру, застыв с картами в руках, и уши их пылали красным, как сигнальные флажки. — Вам нужно переодеться? — переспросил Чан, тоже немного сбившись с мысли. Его спокойствие дало трещину. — Мы отвернёмся, — он показал парням знак и сам повернулся всем корпусом к стене, уткнувшись носом в серые, шершавые доски. — Быстрее только. Мы не будем там весь день пялиться в доски. — Сколько будем переодеваться, столько и будете в доски пялить, — огрызнулась Йеджи, фыркнув. Она сначала с неуверенностью посмотрела на спины парней, затем быстро полезла в рюкзак за футболкой, одной рукой стягивая толстовку через голову.       Минни и Чэвон последовали её примеру, переодеваясь в шорты, лёгкие, мятые, давно не стиранные. Повисла неловкая пауза, густая, как кисель. Тишина нарушалась только шорохом одежды и звуком молний — вжжик, вжжик. — Можете поворачиваться, — Йеджи первая нарушила тишину, когда убедилась, что все девочки переоделись. Она одёрнула футболку и добавила, чуть запнувшись: — А вам нужно... ну... тоже переодеваться?       Парни переглянулись между собой. Хёнджин решил выступить первым, вот и шагнул вперёд, как на амбразуру. — Да, отвернитесь к стене. Пожалуйста. — Это «пожалуйста» прозвучало почти умоляюще.       Пока девушки дружно сверлили глазами стену, Хёнджин первым снял штаны, начиная быстро переодеваться. Стоя на одной ноге, он пошатнулся, когда поезд тронулся с места: рывок, скрежет, начиная снова набирать ход и трястись на стыках рельс. Феликс хихикнул, придерживая его за плечо, а затем сам натянул свои шорты. Они были совсем старыми, выцветшими, с пятном от травы на колене. Долго ждать не пришлось, парни тоже переоделись в более лёгкую одежду, и только тогда Чэвон выдохнула первой, наконец отлепилась от такого привлекательного вида своей стены.       Оставшийся день прошёл без остановок. Солнце катилось по небу, вагон нагревался, остывал, снова нагревался. Все поужинали консервами — холодными, прямо из банки, — выветрили запах через полуоткрытую дверь, а затем задвинули её и закрыли на тяжёлый засов. Вагон вновь погружался в сон, и последнее, что слышал Чан перед тем, как провалиться в темноту, был стук колёс и где-то далеко, на самой границе слуха, — снова эта странная мелодия, похожая на заводную шкатулку.

***

      На второй день жара стала хуже. Не просто духотой, она превратилась в третьего пассажира. Тяжёлого, липкого, молчаливого, который сидел у каждого на плечах и дышал в затылок горячим, влажным дыханием.       На этот раз за Чаном проснулись почти сразу все. Солнце палило вовсю уже с шести утра, и вагон превратился в раскалённую консервную банку. В воздухе стояла мёртвая духота, такая плотная, что даже подняться не давала, прижимала к полу. Было невыносимо жарко. Хёнджин смахнул пот с виска — капли блестели, как слюда, — и направился к двери на ватных, непослушных ногах, рывками пытаясь отодвинуть неподатливую створку. Бан подошёл к нему на помощь с другой стороны, и они вместе, кряхтя и упираясь, впустили немного свежего — хотя какой там свежий? — такого же душного, обжигающего воздуха. Все тяжело вздохнули, но легче не стало.       Чэвон периодически отдавала свой веер в пользование каждому — передавала по кругу, как священную реликвию по типу трубки мира. Феликс, находясь ближе всего к запасам воды, подавал всем бутылки, и каждая была тёплой, как чай. Минни фыркала от запаха пота кисловатого, тяжёлого, но молчала, стиснув зубы. Вместо жалоб она делала лёгкую растяжку: встала, вытянула руки над головой, плавно наклонилась вперёд, коснувшись пальцами пыльных досок пола. Она всегда занималась йогой, где бы ни находилась. Это была её тихая, незаметная магия, её способ оставаться в здравом уме.       Чонин весело повторял за ней. Он встал рядом, копируя каждое движение с энтузиазмом, значительно превышающим его способности. Руки не гнулись, спина не хотела прогибаться, а когда он попытался встать на одну ногу и вытянуть другую назад, то стал похож на пьяного журавля. Выходило криво, комично, и совсем не было похоже хотя бы на одно из упражнений. Все тихо хихикали, прикрывая рты ладонями, пока Чонин, наконец, не сдался на особо изощрённой позе — что-то среднее между «собакой мордой вниз» и падением с лестницы — и не остановился, тяжело дыша. — Нет, это невозможно. — Сла́бо, — прокомментировал Хёнджин, поймав на себе несколько вопрошающих взглядов. — Ликс и то лучше сделает. — Пусть попробует, — предложил Чонин, отдышавшись и протерев лоб тыльной стороной ладони. — Лучше Минни этого никто не сделает.       Феликс встал, начиная медленно повторять движения за девушкой: не дразня, без дурачества, а чисто из интереса позаниматься, размять затёкшие мышцы. Он сосредоточенно вытягивал руки, стараясь держать спину прямо, и на несколько секунд у него почти получилось. Но уже на следующей связке, когда вагон качнуло особо сильно, жёсткий толчок на стыке, он потерял равновесие, взмахнул руками, как мельница, и свалился, распластавшись на низком ящике. Минни тихо фыркнула в кулак, продолжая мастерски балансировать на одной ноге, невозмутимая, как статуя Будды. Все восхищённо протянули «о-о-о», и в этом звуке было искреннее уважение. — Я чувствую себя самым разваренным раком на свете, — простонал Феликс, не открывая глаз. Его светлые волосы касались пола, а ветер снаружи теребил их, закрывая лицо. Но парень не обращал на них внимания, будто и правда находился не в вагоне, а в общей кастрюле, где варят раков.       Чонин молча протянул ему веер, но, когда тот не взял, сам стал лениво обмахивать его голову — вверх-вниз, вверх-вниз, создавая хоть какое-то подобие движения воздуха. — Ты уже бредишь. Так и до солнечного удара недалеко. — Он сам как солнечный, — добавил Хёнджин, хотя колкости в его словах не было, только усталая нежность, спрятанная за сарказмом. Он протянул Феликсу бутылку воды, предварительно открутив крышку. Феликс отпил немного — вода была тёплой и безвкусной, — и показал всем большой палец вверх.       Чан играл с Минни и Йеджи в ладушки медленно, сонно, их ладони встречались с вялыми шлепками. По темпу игра напоминала не ладушки, а скорее блины с вязким кленовым сиропом, но им нравилось. Это отвлекало от духоты, от тряски, от голода.       Чэвон делала подсчёты уже раз двенадцатый, если не больше. Она сидела в углу, обхватив колени, и пыталась сопоставить цифры в колонках своего дневника с действительным количеством имеющегося продовольствия. Цифры не сходились. Она пересчитала снова. И снова. — Чан, — позвала она, и её голос прозвучал слишком тихо. — Что-то не так, Чэвон? — он отвлёкся от игры, подошёл, сел на корточки рядом с ней, заглядывая в блокнот. — Здесь не хватает четырёх крекеров. — Она подняла глаза на Чана, показывая ему страницу, исписанную вдоль и поперёк. Пальцы у неё дрожали.       Тишина. Густая, звенящая тишина, в которой каждый услышал биение собственного сердца. Все переглянулись, и взгляды эти были осторожными, как шаги по минному полю. — Я не брал, — тут же сказал Хёнджин, поднимая руки в невинном жесте. — И я. — Я вообще не подходила к припасам.       Чонин смотрел в пол. Феликс смотрел на Чонина. — Чонин? — голос Чана был спокойным, даже слишком спокойным, и от этого спокойствия шли мурашки по коже, как от холода в самую жару. — Это пара крекеров! — взорвался тот, вскакивая на ноги. Глаза его блестели — не от слёз, от злости. — Я голодный! Мы все голодные! А ты тут устроил концлагерь с пайками! — Это для тебя «пара крекеров»! — Чан поднялся с корточек и выпрямился во весь рост. Он не орал, но каждое слово было как удар хлыста. — Когда еда закончится раньше, кто будет виноват? Кто? — Мне тоже не нравится такая система, — вклинилась Йеджи, и её голос прозвучал неожиданной поддержкой для Чонина. — У всех разные желудки. Он вообще младше всех.       Чонин стоял, сжимая кулаки, ища слова, которые не находились.       Вагон дёрнулся на стыках рельс — жёсткий толчок, от которого все пошатнулись. А в самом вагоне повисло напряжение, такое плотное, что его можно было резать ножом. — Да потому что я не хочу сдохнуть от голода из-за таких несамостоятельных, как вы!       Чонин вздрогнул от этого крика. Вздрогнул всем телом, как от удара. А потом отвернулся слишком резко, дёргано и быстро вылез из вагона на крышу. Поезд ехал не самым быстрым ходом, а из-за жары и чистейшего, выцветшего неба сильного ветра тоже не наблюдалось. Он сбежал, чтобы посидеть на крыше, глядя на проплывающие мимо верхушки деревьев и телеграфные столбы. «Только бы не плакать, только бы не сейчас...»

— • • • —

      Когда-то давно, в другой жизни — жизни, которая сейчас казалась Чану чёрно-белым фильмом, прокрученным на плохой плёнке, — он так же орал на младших сестёр. Так же срывался на крик, видя их испуганные, заплаканные лица. Они плакали. Мать молчала. Она тогда уже начала исчезать, таять, как свечка, не оставляя после себя даже тени. Отец лежал пьяный на полу в гостиной и спал, разинув рот, и храп его сотрясал тонкие стены. Чану было четырнадцать, и он впервые понял: никто, кроме него, не наведёт порядок. Порядок — это его работа. Его крест. Его проклятие.       Тогда мать серьёзно заболела, легла в больницу, в палату, пропахшую хлоркой и безнадёжностью. Отец постоянно пил и не приходил домой, а когда возвращался, начиналось целое представление — крики, звон посуды, глухие удары — что сотрясало дом сильнее даже самого жестокого зимнего холода. Когда денег не хватало, а их не хватало всегда, приходилось экономить. Сёстры плакали и смотрели на Чана испуганно и обиженно, точь-в-точь как Чонин несколько минут назад. Тогда Бан и стал взрослым, как он сам считал. В четырнадцать лет, на кухне, где пахло пригоревшим рисом и дешёвым стиральным порошком.

— • • • —

      Сейчас, стоя в душном вагоне и глядя на то место, где только что сидел Чонин, он вспомнил тот взгляд и осёкся. Что-то внутри оборвалось и упало в желудок холодным комком. Но лезть за ним на крышу не стал. Не сейчас. Сначала нужно переварить собственную ярость.       Йеджи только фыркнула, отмахиваясь от всех, и забрала свою часть завтрака — несколько крекеров, три глотка воды. Она села на ящик к другим девочкам, которые уже молча жевали, не поднимая глаз на Чана. Жевали и смотрели в пол, и в этом молчании было больше осуждения, чем в любых словах.       Феликс с Хёнджином, наоборот, только и пялились на него. Ожидали продолжения, развязки, может быть, извинений. Но Чан больше не проронил ни слова. Он отошёл к двери и стоял там, глядя на проплывающий мимо лес, и спина его была прямой, а плечи каменными.       Позже, подойдя к Чэвон, он тихо обсудил с ней записи и деление еды. Говорил почти шёпотом, чтобы никто не слышал. Чэвон тогда чуть не умерла от страха — сидеть рядом с Чаном, когда он такой, было сродни сидению рядом с вулканом. Но когда Чан вычел те убыточные крекеры от своей части завтрака очень спокойно, буднично, как само собой разумеющееся, она выдохнула. Страх отступил, уступив место чему-то другому. — Ты и правда был с ним слишком груб из-за нескольких штучек, — сказала Йеджи, подойдя сбоку. Она не смотрела на Чана, она смотрела вперёд, на стену. — Он же ещё ребёнок. — Я знаю. Точнее, только недавно осознал. — Чан потёр переносицу двумя пальцами. — Просто нельзя так легкомысленно относиться к еде, особенно в нашем случае. — Ты боишься, я поняла. Но мы тоже люди. — Йеджи наконец повернулась к нему, и её взгляд был спокойным, тяжёлым, внушительным. Без дальнейших слов, без объяснений она показала свою точку зрения, и та оказалась железной, не подлежащей обжалованию.       Чан не ответил, но было понятно, что он услышал. Возможно, даже к сведению принял. Кто знает?       День тянулся бесконечно, как жвачка, прилепленная к подошве. Чонин не возвращался. Солнце перевалило через зенит и покатилось к западу, окрашивая небо в цвет разбавленного гранатового сока. Феликс несколько раз порывался лезть за ним: вот уже хватался за перекладины, уже подтягивался, но Хёнджин каждый раз качал головой: «Не надо. Ему нужно время». Йеджи демонстративно молчала. Чэвон нервно пересчитывала запасы в пятый, в шестой, в седьмой раз, хотя цифры не менялись. Минни просто смотрела в окно, и в её молчании было что-то бесконечно печальное, что-то всепонимающее.       Когда солнце стало клониться к закату, и длинные тени деревьев побежали по вагону, а Чонин даже не думал спускаться, Чан наконец собрался с духом. Прихватил с собой свой сухой паёк, что был обозван «ужином» — те же крекеры, та же тёплая вода — и тоже взобрался на крышу вагона.       Чонин сидел ни жив ни мёртв, обхватив колени руками. Он считал вагоны машинально, бездумно и смотрел за коровами на далёких пастбищах, которые проплывали мимо, как картинки в смотровом окошке. Ветер усилился, стал агрессивнее и рванее, бил в лицо, но парню, казалось, было всё равно. Он сидел, как каменное изваяние самого себя — маленький, хрупкий, но неподвижный. Чан молча приземлился рядом с тихим вздохом, который тут же унёс ветер.       Минута тишины. Две. Три. Чу-чух, чу-чух — стучали колёса. Четыре, пять... Чан не выдержал первым. Прокашлялся для вида. Звук получился неловким, деревянным, а затем пододвинул свою еду Чонину. Медленно, осторожно, будто прикармливая дикого зверька.       Тот молчал. Только мельком взглянул на крекеры и снова отвернулся навстречу ветру, который трепал его чёлку, бросая волосы в глаза. И сквозь эти порывы, сквозь свист и грохот, ему снова послышалась странная, тонкая, тягучая, как расплавленный воск, мелодия. Всё время одна и та же, повторяющаяся по кругу, без начала и конца. Чонин уже нахмурился, прислушиваясь лучше, наклоняя голову, как собака на знакомый звук. Но на следующем стыке колёс с рельсами поезд шатнуло так, что зубы лязгнули. Незамысловатый, таинственный звук оборвался, как перерезанная нитка. Чонин только помотал головой, прогоняя наваждение.