Борьба за жизнь

      Пост «Дальний» стоял в двухстах метрах от основной заставы, за переломанной полосой колючки и бетонных надолбов. До Выброса это была обычная наблюдательная точка: мешки с песком, сваренная из рельс будка, прожектор на треноге и узкий окоп, уходящий к старому дренажному каналу.       После Выброса он выглядел так, будто его кто-то пережевал и выплюнул.       Земля под ногами хрустела. Не от сухих веток — от тонкой стеклянной корки, которой покрылась грязь. Каждый шаг отдавался неприятным звоном, будто я шел по замерзшей луже, только морозов здесь не бывало уже давно. — Не нравится мне это, Максим Палыч, — пробормотал Мартеха за спиной.       Он шел следом, держа автомат на груди, но палец держал не на спуске, а рядом. В Зоне старики редко нервничали открыто. Они просто начинали говорить тише. — Что именно? — Да всё, — прапорщик плюнул в сторону, но тут же поморщился, будто пожалел. — Гон перед самым Выбросом. Мутанты вперемешку. Псы, плоти, кабаны. Так не бывает. — Бывает, когда их что-то гонит. — Вот именно.       Мы остановились у первого тела.       Рядовой Базалов лежал возле разбитого прожектора. Шинель на нем почернела и стала жесткой, будто ее обмазали смолой. Лицо почти не изменилось, только губы растрескались, а глаза были широко открыты. Смотрели они не в небо, а куда-то в сторону Периметра.       Туда, откуда пришли твари.       Мартеха снял шапку. Я тоже.       Несколько секунд мы молчали. — Двадцать лет, — сказал прапорщик. — Вчера матерился, что каша рыбным паштетом воняет. Сегодня вон он.       Я присел рядом, стараясь не смотреть ему в глаза. Проверил жетон, подсумки, карманы. Все по инструкции. Все правильно. Только руки почему-то плохо слушались.       В левом кулаке Базалов что-то сжимал.       Я осторожно разжал его пальцы.       На ладонь выпал маленький кусок темного стекла. Неровный, будто осколок бутылки, но внутри него двигалось слабое синеватое свечение. Не отражение. Не отблеск неба.       Свечение жило само по себе. — Артефакт? — тихо спросил я.       Мартеха наклонился, посмотрел и сразу отступил на шаг. — Не трогайте голой рукой. — Уже тронул.       Прапорщик посмотрел на меня так, будто я только что заявил, что собираюсь закурить на складе боеприпасов. — И как?       Я прислушался к себе.       Ничего. Ни жара, ни холода, ни боли. Только слабая тяжесть под ребрами. Такая же, как после сна. — Нормально. — Вот это мне и не нравится.       Я положил осколок на землю и достал контейнер из подсумка. Обычный свинцовый стакан для подозрительной дряни, которую положено было не изучать, а передавать ученым через штаб. Осколок лег внутрь с тихим щелчком.       И в тот же миг где-то рядом коротко пискнул детектор аномалий.       Один раз.       Потом второй.       Потом он зашелся частым, захлебывающимся треском. — Лейтенант, назад, — сказал Мартеха.       Я уже и сам видел.       Воздух над телом Базалова начал дрожать. Сначала едва заметно, как над раскаленным асфальтом летом. Потом сильнее. Пространство выгнулось пузырем, будто кто-то давил на него изнутри. — Отходим!       Мы рванули назад.       Позади хлопнуло так, что меня ударило в спину воздушной волной. Я упал на колено, перекатился за бетонный блок и только там обернулся.       Там, где секунду назад лежал Базалов, крутилась маленькая гравитационная ловушка. Не полноценная «воронка», нет. Слабая, новорожденная. Она дергала к себе пыль, стеклянные крошки, обрывки травы. Тело солдата медленно, рывками, поползло к ее центру. — Твою мать, — выдохнул Мартеха.       Я смотрел и не мог отвести взгляда.       Аномалия родилась не просто рядом.       Она родилась из него.       Или из того, что он держал в руке. — Видели? — спросил я. — Хотел бы не видеть.       Рация на плече зашипела. — «Дальний», доложить обстановку.       Я нажал кнопку. — Обнаружено новое аномальное образование. Один погибший затянут в зону действия. Требуется группа изоляции. Не подходить без детекторов и щупов.       Пауза.       Потом голос майора: — Повторите.       Я сглотнул. — Товарищ майор, у нас аномалия появилась прямо на посту. После контакта с неизвестным объектом.       Снова пауза.       На этот раз длиннее. — Объект у вас? — В контейнере. — Немедленно доставить ко мне. Двигайтесь строго по своей тропе. Мартеха с вами? — Так точно. — Пусть идет первым.       Мартеха усмехнулся без радости. — Вот спасибо, командир. Ценит.       Мы пошли обратно медленно. Очень медленно. Прапорщик кидал вперед гайки на веревке, как сталкерский болт, проверяя каждый метр. Я держал контейнер в левой руке и почему-то чувствовал его даже сквозь свинец.       Будто внутри стакана сидело что-то живое и терпеливо ждало, когда я снова останусь один. Когда мы пришли, майор не стал орать. Это было только хуже.       Он молча поставил контейнер на стол, отодвинул все бумаги и долго смотрел на него. Затем вытащил из ящика небольшой прибор, похожий на старый дозиметр, только с самодельной антенной и экраном, заляпанным изолентой.       Как прибор затрещал, майор выключил его. — Кто еще видел? — Я и прапорщик Мартеха. — Солдаты? — Нет. Приказал не подходить.       Майор Ткаченко кивнул. — Правильно.       Он сел, потер лицо ладонями и впервые за все время показался не командиром блокпоста, а просто уставшим человеком, которому очень давно не давали выспаться. — Лейтенант, слушайте внимательно. Этого объекта официально нет. Аномалии на территории заставы официально не появлялись. Рядовой Базалов погиб во время атаки мутантов и последующего Выброса. Понятно? — Никак нет.       Майор медленно поднял глаза. — Что именно вам непонятно? — Товарищ майор, если аномалии начали появляться внутри укреплений, это угроза всему личному составу. Это надо передавать выше. — А вы думаете, я не передам? — Тогда зачем скрывать?       Ткаченко усмехнулся. Коротко, зло. — Потому что «выше» бывают разные. Есть штаб. Есть ученые. Есть особисты. Есть люди, которые приедут, оцепят заставу, заберут объект, заберут свидетелей, а остальных оставят здесь до выяснения. Вы хотите, чтобы ваших срочников закрыли на карантин в месте, где только что родилась аномалия?       Я промолчал. — Вот и я не хочу, — сказал майор. — Поэтому сначала мы поймем, с чем имеем дело. Потом будем решать, кому докладывать и какими словами.       Он снова посмотрел на контейнер. — Вас что-нибудь беспокоит после контакта?       Я хотел сказать «нет».       Но вместо этого вспомнил сон. Квартиру. Выброс, рождающийся внутри грудной клетки. Людей, падающих на улицах. — Плохой сон был перед атакой, — сказал я. — Очень похожий на то, что произошло потом. Только хуже.       Майор не удивился.       И это тоже было хуже. — Подробно расскажете. С самого начала. Ничего не пропуская. — Думаете, связано?       Ткаченко медленно убрал контейнер в нижний сейф, закрыл его на ключ и только потом ответил: — Лейтенант, в Зоне всё связано. Просто обычно мы узнаем об этом последними. Так что начинай рассказывать.       Майор, дослушав меня до конца, некоторое время молчал, постукивая пальцами по краю стола, после чего достал из смятой пачки сигарету, закурил и, глубоко затянувшись, предложил мне.       Я отказался. Не курю. — Правильно, — хмыкнул он, выпуская дым к потолку. — Тут и без табака легкие найдешь чем угробить.       Он говорил спокойно, почти лениво, но я видел, что рассказ мой его зацепил. Не испугал — таких людей, как Ткаченко, напугать было трудно, — а именно зацепил, будто я случайно назвал пароль к двери, о существовании которой сам не знал. — Сны в Зоне, лейтенант, — это не просто сны, — сказал он наконец, глядя не на меня, а на огонек сигареты. — У старых служак бывало. Одному перед выбросом снилось, как у него кожа с рук слезает, а через день его напарника «жарка» взяла. Другому снилась мать, стоящая за колючкой, так он утром пошел в караул и нашел товарища, который уже почти полез через проволоку — думал, будто жена зовет. Третьему снилась смерть всего отделения. Через неделю половина отделения и правда легла на маршруте.       Он помолчал, стряхивая пепел в консервную банку, приспособленную под пепельницу. — Только не делайте из этого мистику. Мозг здесь работает иначе. Слышит то, что уши не слышат, видит то, что глаза не видят, складывает куски в одну картину, а ночью подсовывает ее тебе под видом кошмара. Так что не паникуйте. Наблюдайте. Запоминайте. Докладывайте. — Значит, мне не волноваться? Майор усмехнулся. — Волноваться надо всегда. Просто без истерики. ***

Прошло две недели.

      Две недели командования взводом на заставе «Южная-1», две недели промозглых рассветов, мокрой земли, караулов вдоль Периметра и постоянного, въедливого ощущения, будто сама Зона смотрит тебе в затылок, терпеливо ожидая, когда ты ошибешься.       За это время я успел выучить не только маршруты патрулей, слабые места ограждения и характер каждого бойца, но и те мелкие, почти незаметные признаки, по которым здесь отличали обычный день от плохого. Если птицы внезапно замолкали, старики проверяли магазины. Если собаки в ближайшей деревне выли слишком долго, никто не смеялся. Если детектор начинал потрескивать там, где вчера было чисто, маршрут меняли без обсуждений.       Мы охраняли Периметр, надеясь защитить людей сразу с двух сторон: тех, кто находился снаружи и по глупости, жадности или отчаянию пытался пролезть внутрь, и тех, кто служил рядом со мной, постепенно привыкая к мысли, что в Зоне смерть не всегда приходит с клыками, когтями или аномальным свечением.       Иногда ее приносили сами люди.       Сталкеры продолжали лезть почти каждую ночь. Одни шли тихо, зная тропы лучше некоторых наших патрулей, другие перли напролом, рассчитывая на темноту, водку и удачу, а третьи, пойманные у самой колючки, начинали клясться больной матерью, кредитами, детьми, пропавшими братьями и всем святым, лишь бы их не отправляли обратно с пустыми руками.       И хуже всего было то, что не все они врали.       Зона жрала людей, но перед этим она умела их звать.       Сегодня на заставу должна была прибыть группа из штаба. Формально — для проверки боеготовности после недавнего гона и Выброса. На деле — для расследования слухов, которые уже несколько недель ползли по соседним постам, обрастая подробностями, фамилиями и суммами.       Говорили, будто наш блокпост торгует на сторону.       Патронами. Броней. Медикаментами. Иногда даже армейскими приборами, списанными как поврежденные после Выбросов.       Взамен, если верить слухам, кто-то получал артефакты, которые затем уходили дальше — через посредников, перекупщиков, ученых без погон и людей в дорогих машинах, никогда не подъезжавших к Периметру ближе чем на двадцать километров.       Я хотел считать это обычной грязью, которую всегда разносят вокруг любого места, где есть оружие, страх и деньги, но Зона быстро отучала от удобных объяснений. Здесь слишком часто оказывалось, что самая дикая сплетня — всего лишь плохо пересказанная правда.