Борьба за жизнь

      Моральное состояние в части просело не просто заметно — оно рухнуло, как та вышка после Выброса, которую мы потом так и не стали восстанавливать, ограничившись временной конструкцией из рельс и сваренных балок. Люди говорили вполголоса, избегали лишних взглядов и, что было куда хуже, перестали шутить даже в самых, казалось бы, безопасных ситуациях.       Потому что они приехали.       Не военные, не такие, как мы. Люди в аккуратных форме, почти стерильной, как офисный костюм, с чистыми руками, не знавшими ни ржавчины затвора, ни липкой крови мутанта. Для них Зона действительно оставалась лишь участком на карте, закрашенным серым цветом с пометкой «особый режим», а потери — сухими строчками в отчетах, аккуратно подшитыми в папки.       Они вошли на заставу не как гости и не как проверяющие. Они вошли как палачи, заранее уверенные, что вина уже есть — осталось только найти доказательства.       Допрос начался почти сразу.       Нас вызывали по одному, по двое, иногда группами, заставляя по нескольку раз пересказывать одно и то же, ловя на несостыковках, на интонациях, на паузах. Они расспрашивали о каждой мелочи, начиная от маршрутов патрулей и заканчивая тем, кто именно последним касался ящиков с боеприпасами после последнего Выброса.       Сверяли книги учета, листая их с почти болезненной тщательностью, будто в этих цифрах скрывался ключ к чему-то большему. Считали настрел пулеметов, сопоставляя его с количеством израсходованных лент, проверяли гранатометы, выспрашивая, почему одна позиция стреляла чаще другой, хотя, казалось бы, сектор ответственности был одинаковым.       Они копались в деталях с таким усердием, что даже самые чистые начинали сомневаться в собственной памяти.       И именно тогда я начал замечать странное.       Старший лейтенант Цыбульский, «Сова», человек обычно сдержанный и даже несколько отстраненный, вдруг стал слишком… внимательным к происходящему. Он чаще обычного появлялся рядом с представителями комиссии, ловил их взгляды, кивал, будто подтверждая невысказанные мысли.       Майор Ткаченко, напротив, держался подчеркнуто спокойно, но в этой спокойности появилось напряжение, едва заметное, но не ускользнувшее от меня. Несколько раз я видел, как он о чем-то говорил с главой комиссии — тихо, почти шепотом, отводя его в сторону, подальше от чужих ушей.       И каждый раз после таких разговоров лица у обоих становились одинаково тяжелыми. Что-то там было. Мутное. Неправильное. Я решил понаблюдать.       На третий день проверки ко мне подошел «Вист». Он был из тех бойцов, которые редко жалуются и почти никогда не преувеличивают. Поэтому, когда он, переминаясь с ноги на ногу, попросил поговорить наедине, я сразу понял — дело не шуточное. — Товарищ лейтенант… — начал он, понизив голос. — Я тут… начал замечать странности. — Какие именно? Он оглянулся, будто даже стены могли подслушать. — По ночам… вдоль ограды. Как будто кто-то ходит. Но не мутант, точно. Человек. — Почему так решил? — Слишком аккуратно, профессионально. Сталкер бы уже три раза бы не вытерпел, а этот выжидает. Проверяет, как будто Ждет, когда нужно будет сменить сектор наблюдения, и только тогда идет. — Засветить тепловизором пробывал? — Не успеваю. Как только пытаюсь. Словно и не было там никого, только следы теплые, но быстро остывают.       Я некоторое время молчал, прокручивая услышанное. В другое время я бы списал это на нервы. На усталость. На Зону, которая умеет играть с восприятием. Но сейчас… сейчас всё складывалось слишком удачно, чтобы быть случайностью. — Ты никому не говорил? — спросил я. — Только вам. Я кивнул. — Правильно сделал.

***

      Вечером я нашел Мартеху. Прапорщик, как обычно, сидел у своего любимого ящика, неторопливо сворачивая самокрутку, и, казалось, не удивился, когда я предложил устроить засаду. — Давно надо было, — буркнул он. — А то у нас тут то комиссия, то призраки по периметру гуляют. Непорядок.       Мы выбрали участок, где ограда подходила ближе всего к старому дренажному каналу — место удобное для скрытого подхода и, соответственно, для тех, кто хотел остаться незамеченным.       Ночь выдалась тихой. Слишком тихой.       Мы заняли позиции, укрывшись в тени разрушенного бетонного блока. У меня был тепловизор, у Мартехи — старый, но надежный ПНВ. Мы договорились не разговаривать без необходимости, общаясь жестами и короткими шепотами.       Время тянулось вязко, как смола. Час. Полтора. Два. Ничего.Я уже начал думать, что «Вист» ошибся, когда в наушнике вдруг треснул слабый, едва различимый шум.       Не впереди. А сзади. И резко обернулся. В тот же момент на меня налетело что-то темное.       Удар пришелся в плечо, выбив из легких воздух. Мы покатились по земле, сцепившись в глухой, яростной борьбе. Нападавший был в черном маскировочном костюме, лицо закрыто, движения — быстрые, точные, отработанные до автоматизма.       Он был хорош.       Очень хорош.       Удар локтем — в челюсть. Я едва успел отвернуться. Следом — попытка залома руки, резкий рывок, и я уже почти лежал на спине, чувствуя, как он пытается прижать меня к земле, лишая возможности двигаться.       Я ударил коленом, вслепую, попал — он на секунду ослабил хватку.       Этого хватило, чтобы вывернуться.       Мы снова сошлись, уже на коленях. Он бил коротко, без замаха, целясь в горло, в глаза, в печень. Я отвечал, как учили — жестко, без лишних движений, пытаясь сбить его ритм.       Он не отступал. Наоборот, давил, навязывая свой темп. В какой-то момент он сбил меня с ног, и мы оказались в партере. Его рука уже тянулась к моему горлу, пальцы сжимались, перекрывая дыхание.       В глазах потемнело.       И тогда я попытался дотянуться до ножа. Пальцы нащупали рукоять почти наугад. Рывок.       Удар.       Один.       Второй.       Тело надомной дернулось. Его хватка ослабла. Он замер. Я оттолкнул его, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Некоторое время я просто лежал, глядя в темное небо, чувствуя, как бешено колотится сердце.       Рация молчала, нащупав ее, понял, разбита. Видимо, досталось во время схватки. — Черт…       Я поднялся. Тело в черном лежало неподвижно, перевернув его, я сдернул маску. Обычное лицо средних лет. Обыскав его нашел только Р-99 с парой магазинов, нож и разбитый КПК. Один один подумал я.       Осматриваясь, я заметил в стороне баул. Типичный такой, неприметный, грязный, такой же, как десятки других, которые таскают военные и сталкеры.       Я подошел, присел, расстегнул его и опешил.       Внутри лежало несколько контейнеров для артефактов. Судя по активной индикации полные. Светящиеся, живые, будто внутри у них билось что-то чужое.       А рядом — аккуратно уложенные пачки денег.       Много.       Очень много.       Не меньше двадцати.       Я медленно закрыл баул. В голове не было ни одной цельной мысли. Только обрывки: комиссия… «Сова»… Ткаченко… ночные тени… артефакты… Я оставил все на месте. И пошел искать Мартеху.       Я нашел его недалеко от позиции. Он лежал на спине, раскинув руки, словно просто прилег отдохнуть. Только вот отдыхать он уже будет вечность.       Его горло было перерезано почти до позвоночника. Кровь впиталась в землю, потемнев до черноты, и теперь лишь влажно поблескивала в слабом свете луны. Я остановился. Не сразу подошел. Сначала я просто стоял, глядя на него, пытаясь принять увиденное. Прапорщик Мартеха, который пережил столько Выбросов, столько гонов, столько дерьма, которое Зона щедро раздавала всем подряд… лежал вот так. Тихо. Без шанса.       Я сел рядом. Мои пальцы сами потянулись к его шее, хотя разум уже понимал — поздно. Очень поздно. — …Блять, — выдохнул я.       Я поднялся. И только сейчас понял одну простую вещь.       Это не случайность. Нас поджидали, кто-то заметил наши телодвижения. Кто-то работал здесь, на нашей базе. И работал не один. Потому что теперь стало окончательно ясно: мы охраняли не только Периметр. Мы охраняли чью-то схему. И кто-то уже начал зачищать концы.

***

      Осознание пришло мгновенно — резкое, холодное, как удар по затылку. Оно не требовало времени на обдумывание, не оставляло пространства для сомнений. Всё встало на свои места с пугающей ясностью: и ночной «гость», и баул с артефактами и деньгами, и странные взгляды, которыми обменивались Цыбульский с Ткаченко в присутствии комиссии.       А вместе с осознанием включилось другое — отточенное, почти звериное чувство тревоги, которое в Зоне спасало жизнь чаще, чем бронежилет или устав.       Я не успел даже шаг сделать.       Прожектор ударил в лицо, ослепляя, вырывая из темноты, как добычу из укрытия. Свет был резкий, беспощадный, и в нем я почувствовал себя не офицером на посту, а пойманным с поличным преступником. — Стоять! Брось оружие!       Крики, топот сапог, металлический лязг затворов — все это обрушилось на меня одновременно, не оставляя ни секунды на реакцию.       Меня сбили с ног, скрутили, прижав лицом к холодной, влажной земле. Чьи-то колени вдавили лопатки, руки заломили за спину, и уже через мгновение на запястьях щелкнули наручники.       Я не сопротивлялся. Ведь смысла не было. Пока меня поднимали и тащили к заставе, я успел увидеть их.       Цыбульский стоял чуть в стороне, в тени прожектора, и его лицо, обычно спокойное, сейчас было странно напряженным, будто он не рад происходящему, но уже принял его как неизбежность. Ткаченко выглядел иначе. Холоднее. Собраннее. В его взгляде не было ни удивления, ни гнева — только расчет. И этого было достаточно. Слухи не были слухами. Они были правдой. Меня уже списали.       Меня бросили в тесную каморку, пахнущую сыростью и старым металлом. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и замок щелкнул, отрезая меня от всего, что еще недавно было моей зоной ответственности.       Снаружи слышались голоса.       Тихие, приглушенные, но достаточно отчетливые, чтобы уловить смысл. — …говорю тебе, сам видел…— … Мартеха мертв…— …баул нашли… — …лейтенант, кто ж еще…       Шепотки ползли, как крысы, проникая в голову, цепляясь за сознание. Козел отпущения. Идеальная кандидатура.       Конечно, молодой офицер, недавно прибывший, с характером, с прошлым, о котором можно при желании накопать что угодно. Убил прапорщика, пытался вынести артефакты, не справился, был задержан.       Закрыть дело.       Списать. Забыть.       Время тянулось мучительно долго. Я сидел на холодном полу, прислонившись к стене, и пытался удержать мысли в порядке, не давая им расползтись в панике. Если они решили повесить всё на меня — значит, разговоров не будет. Значит, будет рапорт, подписи, и дальше… либо трибунал, либо что-то куда менее формальное.       Я ждал. И когда ожидание уже начало превращаться в вязкую, давящую пустоту, за дверью послышались шаги. Ключ повернулся в замке. Дверь скрипнула.       В проеме стоял «Вист». — Товарищ лейтенант, — тихо сказал он, быстро оглянувшись через плечо, — вам нужно уходить.       Я не сразу понял смысл сказанного. — Что?       Он не стал повторять. Просто шагнул внутрь, захлопнул за собой дверь и, не теряя времени, опустился рядом, доставая ключ от наручников. Металл щелкнул. Ощущение свободы вернулось слишком легко. — Переодевайтесь быстрее, — он протянул мне сложенную горку. — Ты понимаешь, что делаешь? — Понимаю, — коротко ответил он, доставая из-под куртки кобуру с ПМ и нож. — И вы тоже должны понять.       Я переодевался быстро, почти на автомате, чувствуя, как внутри поднимается тяжелое, глухое напряжение. Всё происходило слишком стремительно, но именно так обычно и бывает, когда выбора уже нет. — Почему? — спросил я, застегивая куртку. «Вист» на секунду замер, потом посмотрел прямо в глаза. — Потому что не верю. — Во что? — В то, что говорят. В то, что вы могли это сделать. Он говорил тихо, но уверенно, без колебаний. — Я давно за ними наблюдаю, — добавил он, кивнув куда-то в сторону, где находился штабной домик. — За майором и за «Совой». Слишком часто они пропадают, слишком часто после этого появляются какие-то… странности. А сейчас, когда комиссия здесь, всё это вдруг всплыло. Слишком вовремя.       Он усмехнулся, но без веселья. — И все слишком удобно свалилось на меня.       Он молча кивнул. — Уйти можно только туда, — «Вист» мотнул головой в сторону темноты за периметром. — В Зону. Здесь вас не спрячешь. Перероют всё. — А там? — Там хотя бы шанс есть.       Мы вышли тихо, стараясь держаться в тени, обходя освещенные участки и посты. «Вист» шел впереди, проверяя путь, жестами указывая, когда можно двигаться, а когда — замирать.       Застава жила своей ночной жизнью, но теперь она казалась чужой. Голоса, шаги, отблески фонарей — всё это было уже не частью моего мира, а чем-то враждебным, от чего нужно было скрываться. По пути до нас доносились обрывки разговоров. — …того в черном нашли…— …глотку вскрыли, как скоту… — …лейтенант совсем с катушек… — …баул с деньгами… артефакты…       Каждое слово вбивалось в голову, как гвоздь. Их картина уже сложилась. Меня сделали убийцей. Вором. И предателем.       Когда мы добрались до ограды, «Вист» присел, достал кусачки и начал осторожно работать с колючкой, стараясь не задеть сигнальные нити.       Я остановил его. — Подожди.       Он обернулся. — Что? — Почему ты рискуешь?       Вист выдохнул, опустив взгляд на мгновение, словно подбирая слова. — Потому что если сейчас промолчу — потом уже не смогу себе в глаза смотреть, — сказал он тихо. — Я здесь не для того, чтобы подставлять своих.       Он поднял взгляд. — А вы — свой. Как ни крути.       Я кивнул. — Куда пойдете? — Тут есть деревня, — ответил я, вспоминая карты, брифинги, редкие упоминания на совещаниях. — Пара километров отсюда. Сталкерская. Если повезет — доберусь. — Повезет, — хмыкнул он. — В Зоне на это и живут.       Он закончил с проволокой, аккуратно раздвинул ее, образовав узкий проход. За ним начиналась темнота. Я сделал шаг. Остановился на границе, оглянулся. — Удачной дороги, — сказал он. — Спасибо, — сказал я.       А «Вист» уже отступал назад, растворяясь в тени заставы, будто его здесь и не было.