Lux in Tenebris

Дождь пришел неожиданно. Как будто сам город решил оплакать то, чего еще не знал, но уже чувствовал — смерть, которая перевернет всё. Небо над Йокогамой было серым, как старая простыня, которую никто не выстирал. Капли падали тяжело, с ленивой размеренностью, разбиваясь об асфальт, об стекла высоток, о лица тех, кто стоял внизу и знал, что мир только что потерял одного из своих самых ярких и самых темных демонов. Они вернулись с миссии слишком поздно. Чуя Накахара первым вошел во двор. Его шаги были быстрыми, уверенными; он всегда шел так, как будто земля под ним была его собственностью. Но сейчас, за секунду до того, как его взгляд упал на фигуру в красном шарфе, он замер. Как будто какая-то невидимая рука схватила его за горло и заставила остановиться.  Он не поверил сначала. Не мог поверить. Это было невозможно. Нелепо. Смешно. «Это очередная его шутка, — пронеслось в голове Чуи. — Как тогда, с остановкой сердца. Как все те разы, когда он притворялся мертвым, чтобы посмотреть на мою реакцию. Как все те разы...» Но этот раз был другим. Тело лежало на асфальте, раскинув руки в стороны — поза, которую Дазай называл «объятиями с пустотой». Его глаза были открыты, но в них не было того насмешливого блеска, того безумного огня, который Чуя ненавидел и одновременно любил. В них была только пустота. Та самая пустота, которую Дазай всегда искал. Которую всегда называл «покоем». Кровь. Ее было много. Она смешивалась с дождевой водой, растекаясь по асфальту алыми ручьями, как будто сам город истекал кровью вместе с ним. Голова была разбита. Падение с такой высоты не могло не оставить следов. Но лицо... лицо было спокойным. Почти умиротворенным. Как у человека, который наконец получил то, чего хотел всю жизнь. Чуя сделал шаг. Второй. Третий. Его ноги подкашивались, но он не позволял себе упасть. Он подошел к телу. Опустился на колени. Протянул руку и его пальцы, которые так уверенно сжимали оружие, которые разрывали пространство силой гравитации, дрогнули. — Дазай... — его голос был хриплым, как будто он не говорил несколько дней. — Эй, Дазай. Хватит валять дурака. Тишина. Накахара коснулся плеча. Подергал. Сжал красный шарф, который всегда был символом его напарника, его врага, его самого близкого человека, которого он ненавидел больше всех на свете. — Я сказал, хватит! — голос сорвался на крик. — Очнись, идиот! Это не смешно! Это не... Он замолчал. Потому что понял. Понял, глядя в эти пустые глаза. Понял, чувствуя, как тело под его руками холодеет. Понял, вдыхая запах крови и дождя. Это не шутка. Это конец. — Ты... — Чуя сжал зубы так сильно, что на скулах вздулись желваки. — Ты серьезно? Ты реально сделал это? Его голубые глаза, как морская лазурь, наполнились влагой. Но он не позволил слезам упасть. Он слишком горд для этого. Слишком силен. Слишком зол. — Идиот! — закричал рыжий, и в этом крике было всё: и боль, и ярость, и отчаяние, и невысказанная любовь, которую он никогда не признавал. — Ублюдок! Скотина! Не смей покидать меня! Слышишь?! Он ударил. Сжав кулак, он обрушил его на грудь Дазая — раз, второй, третий. Не для того, чтобы причинить боль, ведь мертвому уже не больно. А для того, чтобы разбудить. Чтобы доказать себе, что это не реальность. Что это просто сон. Кошмар. — Это я должен был убить тебя! — кричал Чуя, его голос срывался на хрип. — Гребаный суицидник! Ненавижу тебя! Ты слышишь?! Ненавижу! Он сидел на теле Осаму, сжимая его воротник, и пинал, и тряс, и бил, как будто мог вернуть его к жизни силой своей злости. Его лицо исказилось гримасой боли, той самой боли, которую он прятал за маской высокомерия все эти годы. А Хирацука Хару стояла в трех метрах. И не могла сделать шаг. Ее светло-красные глаза, как рубины, которые потускнели от времени, смотрели на тело Дазая. На его лицо. На его руки. На его открытые глаза, которые больше никогда не будут смотреть на нее с той странной смесью насмешки и восхищения. Ее дыхание сбилось. Воздух стал тяжелым, как свинец. Каждый вдох давался с трудом, как будто кто-то сжал ей горло невидимой рукой.  Глядя на тело человека, который был ее боссом, ее мучителем, ее спасителем. Которого она ненавидела так же сильно, как уважала. Который сломал ее и в то же время дал ей крылья. «Он мертв, — пронеслось в ее голове. — Он действительно мертв. Это не сон. Не иллюзия. Не очередная его шутка.» Она слышала мысли Чуи — отрывистые, громкие, как крики, которые он не мог произнести вслух. «Нет. Нет. Нет. Пожалуйста. Не уходи. Не оставляй меня. Ты не имеешь права. Ты обещал. Ты обещал, что я убью тебя. А ты... ты сделал это сам. Эгоист. Сука. Почему? Почему?!» Хару закрыла глаза. Попыталась взять себя в руки. Но тело не слушалось. Руки дрожали. Ноги стали ватными. — Так вот что это был за план…— тихо пробормотала она, и голос звучал глухо, как из-под воды. — «План по спасению дорогого ему человека». — додумала она, не стала это говорить вслух. Она вспомнила его слова. Те фразы, которые он бросал небрежно, между делом. «Иногда, Хару-тян, чтобы спасти кого-то, нужно пожертвовать собой». Она тогда подумала, что это очередная его философская провокация. Очередная попытка заставить ее думать о том, что она не хотела думать.   Теперь она поняла. Он говорил о себе. — Блять, Хару! — голос Чуи вырвал ее из транса. Он повернул голову, и в его глазах была такая смесь ярости и боли, что у той сжалось сердце. — Что за херню ты несешь?! Ему всегда было насрать на всех нас! Он держал Дазая за ворот, и его руки дрожали. В его голосе слышалось что-то, чего Хару никогда не слышала раньше. Настоящее отчаяние. Безнадежность. — Он всегда задумывал идеальное самоубийство! — кричал Чуя. — И у него это получилось! Сука! — Он снова ударил. Снова. И снова. Его кулаки обрушивались на тело Осаму с такой силой, что казалось, он хочет разбить его в пыль. Разорвать на куски. Уничтожить. Или вернуть. — Чуя! — Хару рванула к нему. Ее ноги наконец-то послушались, и она бросилась вперед, падая на колени рядом с ним, хватая его за руки, пытаясь остановить. — Это бесполезно! Он мертв!— Она говорила это, и слезы текли по ее лицу — горькие, горячие, смешиваясь с дождем. Она не знала, когда начала плакать. Может, когда увидела его глаза. Может, когда поняла, что он действительно ушел. — Не верю! — закричал Накахара, и его голос сорвался на вой. — Это очередная его шутка! Как с остановкой сердца, да?! Да?! — Он снова схватил шатена за красный шарф и начал трясти резко, яростно, как будто мог встряхнуть жизнь обратно в это бездыханное тело. — Дазай! Ну же, очнись! Хару схватила его за плечи. Попыталась оттащить. Но он был сильнее, и ярость делала его несокрушимым. — Чуя! Это кощунство! — крикнула она, чувствуя, как ее голос ломается. — Ты не можешь... он уже... он не вернется! Он оттолкнул ее. Резко. Грубо. И она отлетела в сторону, упав на мокрый асфальт, чувствуя, как боль пронзает спину. Но она не вскрикнула. Она просто сидела на земле, смотрела на него, на его спину, на его дрожащие плечи, и не знала, что делать. «Я не могу успокоить его, — поняла она. — Потому что я сама не могу успокоиться..» Чуя сидел на теле Дазая, сжимая кулаки, и его плечи вздрагивали. Он пока не плакал. Просто сидел, глядя в пустоту, и в его глазах горел такой холодный огонь, что Хару почувствовала, как ее пронзает дрожь. — Не прощу, — прошептал он, и в его шепоте было больше ярости, чем в любом крике. — Не прощу. Слышите, детективы?!  Не прощу! Ублюдки! Хирацука встала. Медленно, с трудом. Ее руки тряслись, но она заставила себя подойти ближе. Она стояла над ним, и смотрела на тело Осаму, на его лицо, на его открытые глаза. «Ты обещал, — подумала она, и в этом не было ни гнева, ни обиды. Только усталость. — Ты обещал, что будешь рядом. Что защитишь нас. Что мы справимся. Ты лгал. Ты всегда лгал. Не думай, что я прощу тебя, даже если ты наконец получил то, чего хотел». Хару посмотрела вверх. На крышу небоскреба, с которой он упал. И увидела две фигуры, стоящие на самом краю. Акутагава. И Ацуши. Они стояли там, глядя вниз, и их лица были бледными, как смерть. Она сжала зубы. В ее глазах мелькнула тень того, что она не позволяла себе чувствовать долгие годы. Ненависть. Холодная, тихая ненависть. — Дазай, — прошептала она, и слезы капали на землю, смешиваясь с дождем. Она впервые плакала из-за кого-то. Из-за Дазая. — Почему... Дождь усилился. Капли падали все чаще, все тяжелее, как будто само небо оплакивало утрату. Чуя поднял голову. Его лицо было мокрым от дождя, но Хару знала — он начал плакать. Он впервые позволил себе этого. Здесь. Перед ней. Перед мертвецом.  Он вскинул голову и закричал. Не слова — просто крик. Крик, в котором была вся его боль, вся его ярость, вся его безнадежность. — Даза-а-а-а-ай! Крик разнесся по двору, эхом отражаясь от стен, от неба, от самого города. Он звучал как похоронный звон. Как последняя песня человека, который потерял всё. Осаму Дазай наконец обрел желанный покой. В этом было что-то странное. Что-то похожее на облегчение. Он больше не страдает. Не мучается. Не ищет смерти. Он просто скрылся уже там, откуда его не достать.