Целители души

Луна лежала на огромной кровати в своей новой огромной спальне и безучастно смотрела в темно-синий потолок, искусно расписанный созвездиями. «В старом замке все мои покои были меньше, чем эта спальня. И зачем потолок расписали под звездное небо? Я, может, хочу солнышко и облака. Хотя... себе то зачем врать, мне абсолютно все равно.» — промелькнула мысль в голове принцессы. Проснувшись около часа назад, когда солнце еще только клонилось к горизонту, она никак не могла заставить себя просто подняться с постели. Заставить себя встать, заставить умыться, заставить привести спутанную гриву и хвост в порядок. Простые, обыденные действия казались теперь непреодолимыми испытаниями. После возвращения из тысячелетнего лунного плена Луна жила так, словно все её истинные желания, эмоции и стремления остались там, на холодном безжизненном камне спутника Эквуса. Домой вернулась лишь полупустая, тусклая оболочка. Еда, какой бы изысканной она ни была, не вызывала радости. Знакомство с новыми пони обременяли, все они казались шумными, навязчивыми и пустыми. Новые технологии, которыми так гордился «племянник» Селестии, казались нелепыми и бессмысленными. Даже элементарный уход за собой превратился в изматывающую пытку, а ведь раньше юной Луне так нравилось быть красивой. Ночная принцесса со стоном собрала волю в копыта, сбросила тяжелое шелковое одеяло и тяжело встала с кровати. Снова натягивать на мордочку вежливое, довольно-отстраненное выражение, чтобы не расстраивать старшую сестру? Селестия была единственным существом в этом новом мире, при виде которого Луна испытывала хоть какие-то живые, положительные эмоции. Это были лишь краткие, тусклые вспышки радости между затяжными, глухими приступами меланхолии и равнодушия. И тоска при взгляде на луну, такая что слезы сами катились из глаз и хотелось выть. «Зачем я вообще вернулась?» — обреченно подумала Луна, подходя к высокому трюмо и глядя в свое отражение. На неё смотрела осунувшаяся, уставшая кобылка с потухшими глазами и блеклой шерсткой. — «Да и я ли это? Я ведь помню себя совершенно другой: яркой, жизнерадостной, полной веселья. Такое чувство, как будто самая важная, самая сильная часть меня просто осталась там…» Но даже банальное самокопание давалось с трудом. Мысли выглядели плоскими, как будто так просто было «положено» думать. Самой же Луне в глубине души было по большей части на всё плевать. Внезапно из длинного коридора, ведущего к её покоям, послышался глухой, размеренный цокот копыт в накопытниках. Луна слабо улыбнулась, безошибочно узнав тяжеловатую, но все еще грациозную походку Селестии, хотя если она продолжит так налегать на сладкое, то походка станет просто тяжеловатой, а то и тяжелой. Холодное сердце в груди забилось чуточку чаще, по губам скользнула легкая улыбка, а вязкие мрачные мысли нехотя отступили. Раздался деликатный стук в дубовую дверь. — Заходи, — негромко произнесла синяя аликорна. — Ты сегодня рано. — Привет, Лу, — сказала Селестия, неслышно входя в сумрачные покои младшей сестры и плотно прикрывая за собой дверь. Голос Светоносной слегка дрожал, но она изо всех сил старалась звучать непринужденно. — Сегодня необычный день, вот я и пришла пораньше. — Опять будешь настойчиво втягивать меня в свою светскую жизнь? Что сегодня? Прием? Бал? Выставка современного искусства? Учти, если ещё хоть один пони попытается убедить меня, что вот эта мазня "новое дерзкое видение реальности", я за себя не ручаюсь. Когда в Эквестрии последний раз били художника? — Луна устало вздохнула, улыбка померкла, а ушки принцессы прижались к голове. — Может, лучше просто посидим у камина вдвоем? Я совсем не хочу новых знакомств, Тия. — Обещаю, Лу, это знакомство обязательно придется тебе по душе. Это всего одна пони. Никаких напыщенных делегаций и утомляющего этикета. И никаких современных художников, никаких приемов и балов. Как ты на это смотришь? — То есть, на меня сегодня будут пялиться со страхом и отвращением не двести пони, а всего одна? Оно того стоит? — горько усмехнулась Луна. — Нет, Лу. Исключено. Уж кто-кто, а она — точно не будет, — тепло, но с затаенной тревогой отозвалась Селестия, подходя ближе и легонько тыкаясь носом в щеку сестры. — И кто же эта загадочная бесстрашная кобылка? — Пока не скажу. Сюрприз. — Ну, Тия, так нечестно, — Луна по-жеребячьи надула губки, хотя в её глазах так и не появилось озорной искры. — Лу, ты совсем скоро увидишь её сама. А пока… давай-ка расчешем твою гриву. Пройдя к зеркалу, младшая сестра покорно уселась на мягкую бархатную подушку. Старшая, бережно подхватив золотом телекинеза костяную щетку с туалетного столика, начала мягко, не спеша расчесывать спутанную гриву Луны. Это был их старый сестринский ритуал родом из далекого детства. Под мерные, успокаивающие движения щетки грива младшей аликорны постепенно распрямлялась и приобретала свой нормальный вид, хотя звездная пыль сиять в ней всё так же отказывалась. Закончив с гривой Селестия принялась за расчесывание хвоста. — Что бы ты хотела на завтрак, Лу? — спросила Селестия, не отрываясь от приведения сестры в порядок. Её голос звучал неестественно ровно, словно она пыталась сдержать подступающую панику. — Не знаю. Что угодно. Всё равно. Ты ведь… позавтракаешь со мной? — Конечно, глупышка. Как я могу пропустить завтрак со своей самой любимой сестренкой? — Принцесса Дня отложила щетку и с искренней нежностью посмотрела в зеркало на отражение их обеих. — Ну вот. Ты снова самая красивая кобылка во всей Эквестрии. — Самая, ну скажешь тоже… — Луна смущенно отвела взгляд. — Пойдем завтракать? — Пойдем. Луна слабо улыбнулась и направилась к выходу из покоев, а Селестия, глубоко, порывисто вздохнув, неспешно потрусила следом. Высокие двустворчатые двери коридора гостеприимно распахнулись в стороны. Внезапно Селестия с глухим всхрапом налетела грудью на круп резко замершей на месте синей аликорны. Подняв удивленный взгляд от темно-синего расчесанного хвоста сестры, Селестия сама замерла, словно обратившись в соляной столб. В тускло освещенном магическими светильниками коридоре, всего в каких-то двадцати шагах от них, прямо в противоположных дверях застыла высокая, грациозная фигура. Иссиня-черная шерсть, струящаяся темная грива и пронзительные бирюзовые глаза с вертикальными зрачками. Найтмер Мун и Принцесса Луна наконец-то встретились во плоти. Время остановилось. Воздух в темном коридоре внезапно стал густым и тяжелым, наполнившись запахом озона, словно перед мощной магической бурей. Луна замерла, широко распахнув сапфировые глаза. Она неотрывно смотрела на черную аликорну, застывшую в противоположном конце коридора. Острые, как бритва, клыки, вертикальные зрачки хищника, матовая шкура цвета безлунной ночи и грива, в которой, казалось, клубился сам первозданный космос. Для любого другого жителя Эквестрии это был оживший кошмар, хтонический монстр из старых страшных сказок. Но Луна не чувствовала страха. Непроницаемая, удушливая серая пелена апатии, укутывавшая её разум с самого момента возвращения в Кантерлот, вдруг пошла глубокими трещинами. В груди, там, где последние недели зияла лишь сосущая, ледяная пустота, внезапно вспыхнул обжигающий жар, он запульсировал в такт разом сбившемуся ритму её сердца. Глядя на Найтмер Мун, Луна видела не чудовище, не пугающую всех Королеву Кошмаров. Она смотрела словно в темное магическое зеркало и видела тот самый огромный, безвозвратно утерянный кусок самой себя. Свою подавленную тысячелетиями жизнь, свою ярость, непокорную гордость и свою бесконечную, острую, как лезвие клинка, боль. Непреодолимое притяжение потянуло синюю аликорну вперед. Копыта сами, без приказа разума, сделали первый, робкий шаг по толстому ковру. Рядом с Найтмер Мун, чуть позади, в роли безмолвного стража возвышалась колоссальная фигура чудовищного черного жеребца, но Луна его даже не замечала. Весь её мир сузился до двух бирюзовых глаз напротив. Глаз, в которых сейчас плескалось не высокомерие, а… надежда и страх? Эта могущественная темная сущность боялась до такой степени, что кончики её крыльев едва заметно дрожали. Жар в груди поднялся к горлу, обжигая связки. На глаза, которые уже много месяцев не выражали ничего, кроме холода и равнодушия, внезапно навернулись горячие слезы и прорвав запруды век покатились по щекам. Изящные губы задрожали. Она не понимала, что именно происходит, не понимала почему это происходит, но одно осознала с кристальной, пронзающей разум ясностью: она до безумия скучала по этой пони. И в этот миг, стоило их аурам чуть соприкоснуться, хрупкий ментальный блок не выдержал. Мир Луны с оглушительным звоном раскололся. На уставший, истощенный апатией разум ревущей лавиной обрушились столетия запечатанных воспоминаний. Калейдоскоп мордочек, общих тайн, звонкого смеха в пустых залах старого замка, горечь отчаяния, победы и сокрушительные поражения. Вся их общая, неразделимая история вспыхнула сверхновой в душе синей кобылки. Её губы сами собой выдохнули имя, которое было ключом ко всему: — Найтмер… — Луна… — ответила так же тихо, срывающимся голосом черная аликорна. И вдруг, словно подчиняясь одному инстинкту на двоих, обе кобылицы сорвались с места. Забыв о королевском достоинстве, о правилах и невидимых свидетелях, они столкнулись на середине коридора, отчаянно и судорожно заключая друг друга в объятия. — Найтмер, почему? Почему я ничего не помнила? Почему ты ушла? Найтмер! Умоляю, не бросай меня больше, Найт! — сбивчиво, как напуганный жеребенок, шептала Луна, до боли в мышцах впиваясь в шею сестры и зарываясь мордочкой в её черную шерстку. А Найтмер Мун, грозная повелительница Ночи, оживший кошмар Эквестрии, просто рухнула на круп, увлекая Луну за собой. Надежно укрыв синюю аликорну передними копытами и плотным коконом из мощных черных крыльев, она тихо плакала. У неё не было сил сейчас сказать даже слово. Горячие слезы ручьями стекали по её щекам, смывая тысячелетнюю обиду и все те липкие страхи, что так безжалостно мучили её все эти долгие, пустые столетия одиночества.

***

Я стоял молча, не двигаясь с места, чтобы тяжелым стуком копыт или лишним вздохом не нарушить хрупкую магию этого воссоединения. Две сестры — когда-то, светлая и темная грани одной души — слились в единый комок, дрожащий от искренних, очищающих рыданий. Черные крылья Найтмер плотно, как непробиваемый щит, укрывали синюю аликорну, словно защищая её от всего остального мира. Селестия, всё это время застывшая в дверях покоев, медленно, покорно осела на толстый ковер. Её царственная осанка, которую она так отчаянно и болезненно держала перед подданными, исчезла без следа. Принцесса Дня уткнула мордочку в дрожащими копыта, её плечи судорожно вздрагивали от беззвучных слез. Весь тот неподъемный, сводящий с ума груз вины, что давил на её спину тысячу лет, сейчас стремительно растворялся в рыданиях её младших сестер. Я чуть расправил свои массивные крылья, перекрывая коридор и готовый в любой момент отрезать их от остального Дворца, если вдруг кто-то из вездесущих гвардейцев осмелится нарушить строгий приказ и сунуться сюда. Но Крыло Ночи оставалось безмолвным. Найтмер Мун, уткнувшись мокрым носом в звездную гриву Луны, наконец нашла в себе силы заговорить. Её голос, обычно саркастичный и резкий, сейчас был сорванным, тихим и переполненным бесконечной нежностью: — Я здесь, Луна. Я здесь… — она судорожно гладила сестру по спине. — Я больше никогда тебя не оставлю одну. Слышишь? Никогда. Прости меня… умоляю, прости за ту тьму. За то, что не уберегла нас. Я так скучала Лу. Так скучала по тебе. Мне так тебя не хватало. Не пропадай больше, никогда. — Тише, Найт, всё позади, я никуда не исчезну, — всхлипывала Луна, изо всех сил цепляясь за её шею, словно боясь, что черная кобылица растворится как мираж. — Мы снова дома. Мы снова вместе. Вместе... вместе... Это было не просто воссоединение родственников. На моих глазах происходило нечто невообразимо прекрасное, я видел, как души обеих сестер, буквально на глазах, затягивают сколы и трещины, становясь цельными. И, глядя на эту трепетную сцену, я поймал себя на одной простой мысли: ради того, чтобы увидеть это возвращение к жизни покалеченных душ, я был готов сотню раз повторить все, что со мной произошло, от потери дома, до перерождения и битв с лесом. Все было не зря. Тихо, стараясь ни единым звуком не потревожить хрупкую магию обнявшихся сестер, я осторожно пересек коридор. Мои тяжелые копыта ступали по толстому индиговому ковру на удивление бесшумно. Я подошел к плачущей Селестии, которая все еще сидела на полу, отгородившись от мира. Опустив свою массивную, рогатую голову, я аккуратно и ободряюще толкнул её теплым носом в белое плечо и почти неслышно прошептал прямо в ухо: — Иди к ним. Ты нужна им сейчас. Нужна обеим, принцесса. Не бойся. Принцесса Дня вздрогнула и отняла мордочку от копыт. Подняв на меня покрасневшие, опухшие от слез глаза, в которых сейчас не было ни капли привычного величия — лишь отчаянная мольба, — она несмело, деревянно кивнула. Селестия с трудом поднялась и медленно, на внезапно ослабевших, заплетающихся ногах побрела к центру коридора. Она остановилась в шаге от сестер, не решаясь разрушить их темный, защитный кокон. Но Найтмер Мун, не открывая глаз, почувствовала её присутствие. Одно из огромных, непроницаемо-черных крыльев Найт на мгновение приподнялось и раскрылось, словно приглашая. Селестия издала сдавленный, полный накопившейся боли и оглушительного облегчения всхлип и рухнула вперед. Черное крыло мягко опустилось, надежно укрывая белую аликорницу и навсегда присоединяя её к этому нерушимому, исцеляющему объятию. Тьма наконец-то простила и приняла Свет. Понимая, что мое присутствие здесь больше не требуется и эту священную, глубоко личную сцену воссоединения семьи не должен осквернять чужой взгляд, я молча развернулся. Стараясь ступать так же тихо, я прошел сквозь сумрачные, расписанные созвездиями покои Луны и вышел через высокие стеклянные двери на открытый балкон. Густой ночной ветер Кантерлота приятно охладил мою разгоряченную шкуру. Я тяжело уселся на прохладный резной мрамор, с облегчением сложил крылья и поднял взгляд к небу. Там, в россыпи холодных, равнодушных звезд, безмятежно сияла полная, абсолютно чистая луна. На ней больше не было пятен былой тысячелетней трагедии. — Ну что, Мири… — прошептал я в бесконечную пустоту ночного неба, чувствуя, как внутри впервые за долгое время разливается незнакомое, спокойное чувство умиротворения. — А ведь неплохо всё вышло, да? Пожалуй, даже очень неплохо.