Вражеский генерал становится рабом

Услышав тихий, прерывистый стон Чжань Тяньбая — полный боли и мучений, — глаза Гао Наньфэна вспыхнули от восторга.   «Вот оно! Наконец-то!»   Он знал: порошок, присланный старой хозяйкой «Пьяного Красного Павильона», не мог оказаться бесполезным. Гао Наньфэну всегда доставляло наслаждение покорять сильных. Особенно — когда великие воины, униженные и сломленные, ползали у его ног, умоляя о пощаде. Одна мысль об этом заставляла его трепетать от возбуждения! — Это только начало! — прошипел он, одной рукой сжимая горло Чжань Тяньбая и с силой швыряя его обратно на широкое ложе. — Только не умирай слишком быстро… Рот Чжань Тяньбая пересох, будто он три дня и три ночи брёл по пустыне без капли воды. Но это ощущение немного прояснило сознание. Он собрал всю волю в кулак и яростно сопротивлялся. Сжав зубы, он впился в собственную нижнюю губу так сильно, что та распухла и покрылась кровью. Боль помогала ему отвлечься от странного, непристойного жара, разливающегося по телу, и от тех странных, пугающих ощущений, что бурлили внутри. Он — воин. Даже под самыми жестокими пытками он не имел права сдаться врагу! «Дуаньму Ли…» — вдруг мелькнуло в голове. Глаза Чжань Тяньбая распахнулись.   «Что я делаю?! Почему я думаю о нём?! В такой момент — первым делом вспоминаю Дуаньму Ли?!» Кулаки его задрожали. «Не думай о нём! Чжань Тяньбай, не смей думать о нём!   Дуаньму Ли — твой враг! Это он погубил твоё государство, уничтожил твою семью! Это он играл тобой, как игрушкой, а потом с презрением отбросил, как ненужный мусор!» Чем сильнее он пытался вытеснить образ Дуаньму Ли из сознания, тем отчётливее тот проступал в его мыслях.   Внутри него будто заперли дикого зверя — тот рвался наружу, рычал, царапал клетку когтями.   Чжань Тяньбай уже не выдерживал. Как рыба, выброшенная на берег, он метался по белоснежному ложу, цепляясь за гладкие шёлковые простыни. На простынях проступали кровавые пятна. — Ха-ха-ха! А-ха-ха-ха! — Гао Наньфэн громко рассмеялся, наблюдая за его муками.   «Вот так… именно так! Мне нравится, когда сильные превращаются в жалких червей. Только так — интересно!» — Ну как, Чжань Тяньбай? — наклонившись, Гао Наньфэн почти коснулся его лица. В его глазах плясали зловещие искры. — Признайся: тот, кто сговорился с мятежниками Яо и замышляет переворот… это Дуаньму Ли, верно? — Говори скорее! — голос его стал низким, соблазнительным. — Сознайся — и я дарую тебе облегчение. В глазах Чжань Тяньбая, уже мутных от боли, отразилась фигура Гао Наньфэна — искажённая, мерзкая. — … Ли? — прошептал он. Услышав имя Дуаньму Ли, Гао Наньфэн мгновенно побагровел от ярости. — Даже сейчас ты думаешь об этом мерзавце?! — заорал он, впиваясь пальцами в волосы Чжань Тяньбая и с силой ударяя его головой о ложе. — Я же сказал: Дуаньму Ли тебя не спасёт! Ты теперь — моя собственность! В ярости он готов был разорвать Чжань Тяньбая на куски. — Чжань Тяньбай! Хочешь облегчения? Тогда сознайся! Обвини Дуаньму Ли! Душа Чжань Тяньбая будто уже не принадлежала ему. Но в глубине сознания ещё теплилась искра разума. Собрав последние силы, он прохрипел одно слово: — Ты… Брови Гао Наньфэна нахмурились. Он резко схватил банку с остатками порошка и поднёс её к лицу Чжань Тяньбая. Сжав ему подбородок, он заставил его открыть рот и высыпал всё содержимое прямо в глотку. — Такая доза! — сквозь зубы процедил он, лицо его исказилось от злобы. — Не верю, что ты выдержишь! Скоро ты будешь умолять меня… хе-хе-хе-хе-хе… *** В это же время — в княжеском особняке. Вернувшись из Бэйлина, Дуаньму Ли заперся в своей библиотеке.   Казалось, он занят делами, но ни одного слова не мог прочесть. В голове у него крутился только один образ — Чжань Тяньбай.   Он сходил с ума. Брови его были нахмурены, глаза плотно закрыты — но перед внутренним взором всё равно стоял Чжань Тяньбай. Дуаньму Ли чувствовал невероятное противоречие.   Почему он так зол? Потому что Чжань Тяньбай сговорился с мятежниками, чтобы убить его?   Но разве Чжань Тяньбай не всегда хотел его смерти?   Он задавал себе этот вопрос снова и снова — но ответа не находил. Есть вещи, которые он не хотел признавать.   От их первой встречи в маленьком трактире… до сражений на поле боя, где они были заклятыми врагами… затем — воссоединение в Ароматном дворе… и все те дни и ночи, проведённые вместе в особняке… Раньше он думал: Чжань Тяньбай ненавидит его.   Но теперь… казалось, в его взгляде мелькала не ненависть, а нечто иное — почти привязанность. Да, он по-прежнему бросал на него убийственные взгляды, но… это был уже не тот Чжань Тяньбай. А теперь — предательство.   Тайная встреча с мятежниками за его спиной… Это было не просто сопротивление — это была измена! Ведь тот клялся: «Всю жизнь буду служить тебе и только тебе…»   И всё же так легко предал его! Если убить его — Чжань Тяньбай обретёт покой?   Значит ли это, что все их совместные дни и ночи были лишь хитроумной ловушкой? Чтобы заставить его расслабиться? Чем больше думал Дуаньму Ли, тем сильнее разгорался гнев.   Он мог простить Чжань Тяньбаю сопротивление… но не мог простить расчётливости. Он ведь… так дорожил им! Сердце его сжималось, будто его сдавливала чья-то рука. В груди бушевали чувства, которых он никогда прежде не испытывал: ярость, страх, тревога, ревность, боль, смятение… и нечто тёплое, похожее на заботу. Всё это слилось в один сокрушительный поток, подобный горному селю, и унесло его прочь. — Чжань Тяньбай… — прошептал он, и его холодные, твёрдые губы дрогнули. Сейчас Чжань Тяньбай, наверное, уже в особняке Гао Наньфэна…   Гао Наньфэн не упустит шанса. Станет ли Чжань Тяньбай его наложником?! В ярости Дуаньму Ли вскочил и одним движением руки смахнул на пол фарфоровую вазу синего фаянса и бело-золотой нефритовый кувшин. Драгоценные антикварные вещи разлетелись на осколки. — И пусть станет наложником Гао Наньфэна! — крикнул он, голос его дрожал от боли и злобы. — Всё равно это мусор, который я выбросил! Всё равно это то, что мне больше не нужно! Он говорил громко, но каждое слово резало его самого. Зачем держать рядом человека, который всем сердцем желает ему смерти?   — У меня и так полно наложников! — бросил он в пустоту, почти крича. Он уже разбил почти всё ценное в библиотеке, но злобы это не утишило. Ему срочно нужно было выйти на поле боя, чтобы выплеснуть ярость. И тут же перед глазами вновь возник образ Чжань Тяньбая — в доспехах, величественный, уверенный в себе, гордый. Каждый раз, когда он появлялся перед ним, казалось, будто перед ним пылает огонь — такой яркий, что невозможно отвести взгляд. Внезапно силы покинули Дуаньму Ли. Он опустился на стул, тяжело закрыл глаза. Веки его дрожали. Тук-тук. В этот момент в дверь постучали. Дуаньму Ли открыл глаза. На его суровом, будто вырубленном топором лице проступило раздражение.   Он чётко приказал: никого не впускать. — Кто там? — Это я… Лань Цинь, — раздался за дверью спокойный, сдержанный голос. Дуаньму Ли удивился.   Лань Цинь? С тех пор как тот вошёл в дом, он ни разу не приходил к нему сам. — Входи. Дверь тихо открылась. Лань Цинь вошёл, опустив глаза, как всегда невозмутимый. В руках он держал миску. — Принц Ли, — произнёс он с почтительным поклоном, — я приготовил для вас «Суп из золотых лотосов и нефритового пояса». *** Примечание переводчика.  金莲玉带羹 (jīn lián yù dài gēng) 金莲 (jīn lián) — «золотой лотос». — Лепестки или корень лотоса, которые после приготовления могут приобретать золотистый оттенок. Лотос в китайской культуре — символ чистоты и изящества. 玉带 (yù dài) — «нефритовый пояс». В кулинарном контексте это образное обозначение для ингредиента, который имеет форму длинных, белых или полупрозрачных полос, напоминающих изящный пояс знатного человека. Чаще всего так могут называть: Нежную рисовую лапшу. Рыбное филе, нарезанное длинными полосками. Тонко нарезанный корень лотоса или другой овощ, имеющий подходящую форму. Белковую составляющую (например, яичный белок), приготовленную в виде лент. *** — Почему вдруг решил приготовить это? — нахмурился Дуаньму Ли. Его лицо было бледным, почти больным. — Сегодня, читая древние записи, я наткнулся на одну историю… о «Супе из золотых лотосов и нефритового пояса», — тихо ответил Лань Цинь, не поднимая глаз, будто разговаривал сам с собой. — В древнем государстве Хуа Ся жена приготовила этот суп своему мужу, когда тот, оклеветанный злодеями, был брошен в темницу и должен был быть отправлен в столицу на казнь. Она бросилась вслед за повозкой и кормила его этим супом… — Золотой лотос — он растёт прямо, не склоняясь ни перед бурей, ни перед тенью, — символизирует непреклонную честность и высокую чистоту.   — А нефритовый пояс — так в старину называли особую белую траву, нарезанную тонкими, гладкими лентами, словно пояс из нефрита. Она означает непоколебимость духа.  — Та женщина хотела, чтобы её муж, даже под пытками, не сознался в том, чего не совершал, чтобы никогда не сделал того, о чём потом пришлось бы сожалеть. Ведь…   Лань Цинь наконец поднял глаза и посмотрел на Дуаньму Ли:   — … когда шаг сделан, назад пути уже нет.  — Я вспомнил эту историю и подумал о вас, Ваше Высочество. Ведь я помню… как в первый год моего служения вы сказали одному чиновнику:   «Я никогда не жалею о своих поступках».   С того дня я решил — вы тот, кому я посвящу свою верность… — Я прочитал эту историю… и вспомнил вас. Потому что… помню, как в первый день моего прихода в дом вы сказали одному чиновнику: «Я никогда не жалею о своих поступках».   С тех пор я решил: вы — тот, кого… — Довольно! — резко прервал его Дуаньму Ли. Он вскочил на ноги, глаза его широко распахнулись, в них бушевала буря. Не дослушав Лань Циня, он уже вышел из библиотеки — стремительно, решительно, оставляя за собой поток ледяного ветра. За окном сгустилась ночная тьма. В библиотеке остался только Лань Цинь.   Суп в его руках постепенно остывал. Он глубоко вздохнул. — … Значит, всё-таки подействовало. *** В особняке главнокомандующего.  Гао Наньфэн, полный высокомерия и жестокости, навис над Чжань Тяньбаем.   Широкое ложе уже промокло от пота и крови. Пальцы Чжань Тяньбая судорожно дрожали. Зубы стучали от боли и лихорадки.