Покажи, как ненавидишь

Это превращалось в наваждение. Хенджин замечал Феликса везде. В столовой, когда тот брал себе стакан айс-американо и оттопыривал мизинец — не нарочно, а по-детски изящно. В библиотеке, где Феликс сидел в кресле-мешке, задрав ноги на подлокотник, и читал, покусывая дужку очков. В спортзале, когда переодевался, и Хенджин, кляня себя последними словами, краем глаза видел полоску загорелой кожи на животе, когда тот тянул футболку через голову. А хуже всего была эта его улыбка. Когда Феликс улыбался кому-то другому — высокому парню с баскетбольной команды или той же Минджон, которая теперь таскалась за ним хвостиком — в паху у Хенджина возникала пульсация. Тупая, позорная, абсолютно неконтролируемая. Тело предавало его. И это сводило с ума. Он стал грубее. Чаще огрызался на друзей. Однажды, когда какой-то первокурсник слишком долго смотрел на его пресс в раздевалке, Хенджин схватил того за грудки и прошипел: «Чего уставился, петух?». Парень чуть не заплакал. А в углу стоял Феликс и медленно, просто неприлично медленно, завязывал шнурки на своих чёрных кроссовках. И улыбался в пол. Хенджин начал замечать ответные взгляды. Феликс смотрел на него иначе, чем на других. Не с обожанием, не со страхом — с чем-то средним между насмешкой и вызовом. Как будто говорил: «Я знаю, что ты чувствуешь, большой парень. Давай, рискни». В тот день они столкнулись нос к носу в коридоре восточного крыла. Место было тихое, без свидетелей. Душный свет из окна ложился полосами на пыльный линолеум. Феликс шёл навстречу, заложив руки в карманы джинсов — узких, но не девчачьих, а таких, которые сидели идеально низко на бёдрах. — О, Хенджин-сонбэ, — голос у него оказался неожиданно низким для такой кукольной внешности. Бархатный, обволакивающий баритон. — Здравствуйте. А я думал, вы снова где-то целуетесь с чьей-то девушкой. — Проваливай, — процедил Хенджин, не глядя ему в глаза. — Ой, какой грубый, — Феликс демонстративно вздохнул, проходя мимо, но специально задел плечом. Обуглил. — Слушай, а почему ты на меня так смотришь? Целый день в спину дышишь. Это как-то… не гетеро, тебе не кажется? Хенджин резко обернулся. Вся кровь прилила к лицу — от ярости или от стыда, он уже не разбирал. — Ты… — Я? — Феликс тоже остановился и плавно развернулся на пятках. Его лицо больше не было ангельским. Глаза хищно сощурились, на губах застыла откровенно хитрая, дразнящая усмешка. Он знал. Он знал всё, включая слухи о том, как Хенджин косится на геев. И сейчас он давил на эту мозоль специально, с какой-то жестокой, прекрасной ленцой. — Ты просто глаз с меня не сводишь, Хенджин. На парах. В столовой. Даже когда я сплю в читалке, я чувствую твой взгляд. Мне уже неловко перед твоими девушками. — Заткнись. — Думаешь, если будешь злиться, это изменит то, как у тебя пульс подскакивает, когда я рядом? — Феликс сделал шаг вперёд. Прямо в личное пространство. От него снова пахло цветами и чем-то сладким, и этот запах сейчас бил прямо в мозг Хенджина, как наркотик. — Хватит, серьёзно. Это утомляет. Если ты так хочешь меня… попробовать, — он выделил последнее слово паузой, и его взгляд на секунду упал на губы Хенджина, — то ты знаешь, где меня найти. Комната 214, общага. Приходи, когда созреешь признаться. С этими словами Феликс развернулся, играючи перекинув через плечо лямку рюкзака, и сделал шаг к выходу. Всё внутри Хенджина взорвалось. Защитный механизм сработал на опережение мозга. Он не думал. Он двинулся. Схватить Феликса за плечо, развернуть, впечатать в стену так, что старый плакат с расписанием экзаменов жалобно зашелестел и отклеился углом. Одна рука на уровне груди, прижимает мешанину из мягких тканей и твёрдых костей к штукатурке. Вторая — замерла в сантиметре от тонкой шеи. Хенджин нависал над ним, чувствуя, как колотится его собственное сердце — пьяный, злой, бешеный стук. И как бьётся сердце Феликса. Или ему казалось? Ладонь на груди улавливала частую, испуганную — или возбуждённую — вибрацию. Глаза в глаза. Хенджин тяжело дышал, оскалив зубы. Его пальцы впились в плечо Феликса так, что под кожей наверняка останутся синяки. Он рычал почти по-звериному, чувствуя, как кровь стучит в висках, как горло сдавливает спазм от близости этого лица — веснушек, бледных ресниц, этого рта, который был слишком близко. — Я. НЕ. ГЕЙ, — прохрипел он, чеканя каждое слово, вжимая Феликса в стену с такой силой, что тот не мог пошевелиться. — Ты понял меня, малолетний выскочка? Я ненавижу таких, как ты. Это отвращение. Ты слышишь? Отвращение. А не то, что ты там себе придумал. Феликс не сопротивлялся. Он смотрел снизу вверх, чуть запрокинув голову, приоткрыв губы. В его глазах не было страха. Только триумф. Тёмный, маслянистый, неправильный триумф хищника, который заманил добычу в ловушку и теперь наслаждается её метаниями. — Сильно врёшь, — прошептал он одними губами, почти беззвучно. И в этой фразе было всё. Хенджина затрясло. Мелкой дрожью. Он не мог оторваться, не мог отпустить, потому что знал: если отпустит — это будет победа Феликса. Но если продолжит держать — это будет победа собственного тела, которое внизу живота ответило на этот чужий, тёплый, близкий выдох. Они застыли так на долгие секунды. В коридоре было тихо. Только где-то далеко хлопнула дверь аудитории. Феликс прикрыл глаза, демонстративно медленно, и провёл кончиком языка по верхней губе — просто, походя, будто пробуя воздух на вкус. Хенджин с рыком оттолкнулся от стены, разрывая контакт, словно обжёгся. Сделав два шага назад, он развернулся на каблуках и зашагал прочь, слыша позади тихий, издевательский смешок — бархатный, низкий, обволакивающий. — Хенджин, — донеслось ему в спину. — Я буду ждать.