По змеиной топи солнца не ищут

Зацепляет стена заусенцами краски. Оббитая деревяшка кровати. Саднит побитую кожу жёсткая ткань. Тело спадается в углу. Тают картонные границы реальности. Торец кровати — последнее, на чём зиждется мирозданье. Хочется вжаться, не видеть-не слышать-не чувствовать. Пожалуйста По ту сторону рыщет ужас, холодом цепляет за пятки, обгладывает стены. Они — условная ветошь. Иллюзия безопасности. Кай обхватывает себя за плечи. Он не замечает своего рваного дыхания, накрывается с головой, пальцами зарывается в волосы, дурацкие, они комьями падают на глаза. Спазмом перекрывает легкие. Он хватает воздух. Широкий вдох. Вдох. Его нашли. Треск черепа заполнил пространство, пробилась тёмная кровь, с каким звуком может шлепнуться мешок мяса с высоты человеческого роста. Жалкий страх воспоминанием связывает руки. Туше с размозжённой головой не подняться. Никогда! Дурно, память упускает, как совсем недавно его приложили затылком. Каждое вырыгнутое слово оседает засечками на подкорке. Невозможно гноится воспоминание о беспомощной слабости. Взгляд, ставящий на место и на пьедестал одновременно, проходился по телу, как освежевывая рыбу. Роль куклы, обречённой предвкушать в глазах всё, что примерят на неё вскоре. «Ты ведь знал, что так будет? — Кай выучил ответ: — …принадлежишь…» Разве произошло что-то особенное? Чуть ближе обычного, привычная роль, под плёнкой едва наросшей кожи. И чем ты себя вообразил? Поверил, что такая жизнь для тебя может быть? И как оно? Получилось? Лопнула твоя мембрана несчастная, не прочнее лопнувшей черепушки. Тело брошено там. Теперь посол не вернётся, и свора…

…скопится на границе.

Побоится зайти на чужую территорию?

Обнищает терпением и не станет ждать.

Шакалья свора будет брызжать слюной у порога, в страхе вторгаться в чужие земли, пока не обнищает терпение. И дань этой мизерной форе Кай должен отдать тому, в чьих стенах хоронится. Как подворотная псина прячется в руках у ещё одного божества. «Ну почему это происходит?! Что со мной не так?!» Его собственная гордыня вышла боком. В этой ловушке он оказался сам. Кай считал, что подступающее снаружи — самое страшное. И чем хуже могут быть люди? Внутри, теперь он понимает, его не отпустят солдаты. С их уровнем влияния это лишь вопрос времени, когда за ним придёт неотвратимая сила в замкнутой петле города, из которого ему не выбраться — тихий вдох, и паника борется за контроль с холодным отчаянием. За ним следили с самого начала, это чувство шло с ним ещё от Цитадели, ещё внутри. Там, где пахло кровью, и где на многие слова стоило взглянуть иначе. Сцена на улице определила всё окончательно. Сложись всё удачно, и шагни Кай за предел, ему бы не дали уйти. Всем от него вдруг оказалось что-то нужно. «Вложено» Нет! С ним ничего не делали! Кай следил, к нему не прикасались. От одной мысли внутри словно роится что-то чужеродное, как бесконечное оскверняющее прикосновение. Кай не хочет иметь ничего от… от него. Он видел бога несколько раз. Присутствие этого существа всегда было подавляющим. Делом гордости было не выказать, как тело коченело в вяжущем присутствии. Непроизносимыми правилами, цикличными ритуалами, выставленное на обозрение непререкание и чёткий отсчет времени. До конца. Бог растил себе наложника. «Ты придёшь к тому, что это тебе необходимо, Кᶕᶳᶊæй» — возникает совсем ненужное воспоминание. Он думал, что понимает происходящее лучше всех, что сможет обмануть время. Шанс у него был, настоящий. С какого момента он начал идти в ловушку? Тебя предупреждали. Глупостью своей привлекаешь такие события. Может, ещё мало досталось за это? Так больно, ужасно обидно быть ошибкой. Забавно, правда? Если кому-то что-то от него понадобится, то это точно не ты сам. Словно предмет без своего собственного желания. А ведь он только хотел… Время пожалеть себя. О, давай! Бракованный. Каждое его действие — ошибка, ошибка — всё это существо. Да эти волосы дурацкие — вандализм. Разрушить бы всё к чертям, отрезать нахер. Вскочив и не найдя лезвия, Кай замахивается. Костяшки врезаются в стену с ожидаемым сопротивлением. То ли из попытки нарушить ход вещей, то ли из бессилия, мести. Ещё. Запечатлевается каждый кошмар и всякая надежда, посмевшая отложиться за пазухой. Сука! Да почему! Ты… всякий раз… делаешь… какое-то дерьмо?! Виноват. За насилие — провоцировал. В том, что привлекает такие события. За боль, чувства и за каждую ошибку. И за существование своё — виноват. Просто жить, так хотелось… Стена безразлична и строга. Ей ли до его жалобного писка. Как же я себя ненавижу… Чувство в кистях он замечает, когда от ударов ломит кости. Позволяет не чувствовать всё остальное. В глазах двоит красным — свежая кровь. Силы иссякают, он оседает на пол. Всё накрывает опустошающая тишина. Пол позволяет распластаться, обточить угловатые кости о свою поверхность. Здесь — слой пыли. Холодно. Самое место. Твёрдый пол упирается в кости. И от этого, снедающего его тепло по кусочку, чувства немного легчает. И за всем остаётся последнее воспоминание, где на него направлен осуждающий взгляд. Ёнзо так на него посмотрел… Кай закрывает глаза. Меньше всего он хотел стать для него разочарованием. Простудить почки не хочется, и это единственное, что заставляет подняться. Тело — механизм со своей функцией. Кай сбагривает эти кости под кожей на кровать. У него мокрые щёки. В голове звенит, затылок раскалывается. В этом состоянии он проваливается в истощающий сон. И сквозь дремоту парень сжимается, слыша протяжный шакалий вой.

***

Несколько часов забытия прерываются рассветом. Бесцветное утро сушит серым светом. В голове и вокруг — полная пустота. У него больше нет сил что-то доказывать и беспокоиться о собственном достоинстве. Его принесли в жертву богу уже давно. Кай поднимает себя с кровати, монотонно приводит себя в порядок, как механизм, требующий ухода для службы: размачивает корки на костяшках — так лучше шевелятся пальцы, промывает сцарапанные ногти. Раны и сшорканные участки кожи позволяют жить, и он немного чувствует себя собой. Истощившийся мозг скупо перебирает факты. С горечью Кай усмехается своему «совершенному» плану. По ту сторону границы жмутся фанатичные псы. Им может хватить глупости сунуться внутрь, если ослабнет страх нарушить территорию чужого бога. И тогда неизвестно, что этот безликий бог востребует за реальную защиту. Если Кай вдруг понадобился всем, то самый подозрительный — тот, что не привлекает внимания. Вчера события шли плохо. Пока Кай ждал угрозу извне, за намерениями башни тянулся кровавый след. Они следили за ним. И если с самого начала не имели планов на него, то в том переулке было показано достаточно, чтобы грошовая безделушка показалась блестящим оловом. И после такого внимания его никто не отпустит. Ёнзо. С самого начала он предупреждал его из тени, не привлекая лишнего внимания. Вчера маг появился вовремя, он спас его. На той улице мужчина впервые открыто выказал свою роль. И отчего-то то эта мысль отдаёт неспокойствием. Ведь если смотрели на Кая, то рядом видели и его. Ёнзо навлёк на себя внимание. Что-то кажется явно неправильным. Тяжелеют тучи. К чему это затихшее утро? И кто на самом деле пожинает сейчас последствия? Маг вправе о себе позаботиться, но Кай не может бросить думать об этом. Исходит беспокойством, буквально не находит себе места, что-то не так. Становится невозможно тревожно. Что с ним сейчас? Где он?

***

Помещения храма до необычного пусты. Дух накопленных за год, но пропавших пожитков и не встреченных людей ещё витает где-то неподалёку. Время чистить новую кожу от заскорузлой чешуи во имя нового цикла жизни. Внутренний голос ведёт. Кай минует это, так же как и лестницу с разложенным нагромождением скарба: подсвечники, лоскуты ткани, игральные карты, лишние тапочки. Загнанный в угол, Кай бы в жизни не двинулся с места. Может и был расчёт на пересиливший мальчишку страх. Но незнакомая прежде тревога свербит, клокочет по позвоночнику, никак не уляжется, шепчет, убеждая в единственно верном решении. Тревога заставляет сняться с места и снова выйти за дверь. Знакомые проулки дают преимущество, и Кай проходит их, сквозь бешено бьющееся сердце и собственный страх. Кулон спокоен, и руки не тянутся к груди для обережьей защиты. Голос ведёт перебежками. Он идёт, натянув на голову капюшон плаща, озираясь и реагируя на каждый шорох и грубый мужской голос. Ведёт предчувствие, словно он всем сердцем не желает будущего происшествия. Эпицентр определён. Ноги снова привели его к Цитадели. Форма делает своё, и в башню он попадает просто. Это может быть ловушкой, а может быть уверенностью заранее определившего себя победителем. Но отчего-то очень важно быть здесь. Где Ёнзо? Нужно срочно найти его. Снова бетонные створки, трубы, стук ботинок, как лейтмотив сердечного ритма башни — неважно. Он торопится, будто на исходе времени, не выбирая коридоров. Лишь бы всё было в порядке. Ещё немного, и точно там, за этими стенами. Только нежелание лишних встреч заставляет его притормаживать у поворотов, прислушаться к внутреннему чувству. Ещё немного, жди. Сейчас. Ричи здесь, Кай замечает его на повороте. Невовремя, и останавливаться нельзя. Предупредить следовало? Арса ждал их. Но Кай избегает его прежде, чем тот, заприметив друга, сделает первый шаг. Рич позаботится о себе сам. Ещё ниже, уже знакомый ангар встречает хмурой серостью. Отсюда они выходили на первую миссию, втайне беря мальчишек с собой. Как и в тот раз — бесхозная пустота, но гуще она там, где холодом светит портал — гротескное устройство, слепка несочетаемых живых и мёртвых материалов, подпитанная лазурным кристаллом. Как и тогда, активировано человеком так, как может сделать только человек. Портал моросит кисельным варевом, ему туда. Шаг в неизвестность — сумасшествие, но ещё большее сумасшествие не пойти. Стараясь не касаться рамок, Кай делает шаг вперёд, и его заглатывает вакуумная пустота.

***

Неопределённость между двумя местами тянет надвое, застопориться — пропасть. Едва пройденное пограничье выливается тошнотой, и по ту сторону Кай долгожданно вдыхает сырой воздух. Здесь царит полумрак с потусторонним свечением — такой свет их встречал в Завесье под городом, где мерцали грибницы. Он под землёй, если не в сети пещер. Ещё в черте города? Или как далеко? Должен быть предел у подобной телепортации. — Это должно было быть сложнее, — эхом доносится голос, направляя внимание. Чужое присутствие заставляет действовать осторожно. Естественные образования пещеры служат укрытием. Затаясь, Кай выглядывает из-за груды камней. Брошены вещи: пара рюкзаков, верёвка, бластеры. Выглянуть ещё немного — у источника света к нему спиной стоят двое. — Ты, наверное, хочешь что-то предпринять? — раздаётся глумливое превосходство. — Давай, обнажи клыки, покажи, какой тварью являешься! Нет? Наёмник склоняется. Когда глаза привыкают к темноте, сбывается худшее и немыслимое: там на коленях стоит маг. Растрёпаны волосы, на теле следы борьбы. При всех обстоятельствах невозможно представить его беспомощным, и на пленителей направлен невозмутимый взгляд. Ёнзо мог бы что-то сделать, применить магию, но его руки по сторонам сковывает металл. Один приставляет к его горлу нож. — С такими как ты расправляться довольно просто. Хотя тебе ведь плевать, вы своих-то не признаёте, гады. А вот с тобой пришлось повозиться, — наёмник жестом указывает на его оковы, и Кай уверен, что видит зеленоватое свечение от странного металла. — Правда, что у них в ушах магическая сила? — подаёт голос второй солдат. — Это ты можешь узнать. Кай не может поверить, когда они резко дёргают его за волосы, вынуждая отклонить голову, демонстрируя ухо со сложной ушной раковиной, действительно, острое. Сверкает клинок, и это самое отвратительное святотатское дело на свете. Верно или ошибочно было выбрано время, всемирному циклу не важны обстоятельства твоего движения. Приходит момент, и всякому надлежит пожинать свои плоды. Пространство сгущается, резонирует, и всё накрывает звенящая тишина. Звенящая. Впервые она отзывается такой тревогой. Всё немое. Нож полосует кожу аккурат у края ушной раковины. Кай должен что-то предпринять! Он бросает укрытие, тянется за бластером — шаг, и державший оружие в руках единожды обязан помнить действия. Немой щелчок. Спуск. Беззвучно отдача по рёбрам, дуло ведёт, и заряд отлетает по земле, к их ногам. Этого достаточно, чтобы они его заметили. Солдаты оборачиваются, и Кай не жалеет о своём поступке. Этого достаточно, чтобы лишить их последнего шанса. Титаническим напряжением гнётся железо, рвётся с петель. Освобождается рука. Едва шагнувшие к Каю мужчины отшатываются. Им стоило быстрее тянуться к своим человеческим уловкам. Рука вторая. Но есть ограничение в человеческой скорости. Обнажаются клыки. Ёнзо появляется у первого наёмника за спиной быстро. Ткани рвались бы с хрустом, будь здесь звук: полоз разом вспарывает его аорту. Кровь заливает ему половину лица, растекается по белой рубашке. В нём превосходит инстинкт, и та ярость, с какой хищник восстанавливает порядок вещей. Тело обмякает на землю, приходит очередь следующего. У того было больше времени подготовиться, он ещё надеется, что справится не исподтишка. Рывок, и второй падает замертво. Всегда проходит минута — кончается тишина, запущен новый отсчёт. Вновь вернувшийся звук возвращает Кая из вакуума. Насилием, кровью запачкано священное время. Она заливает пол пещеры, не выпитая ни на грамм. Теперь тела напоминают Каю того варвара, груду плоти, вызывающую своей кончиной только безразличие. Ёнзо распрямляется. На рубашке, идеальной, фарфоровой, расцветает багровыми пятнами кровь. Но и сейчас, в сравнении с этими монстрами, он выглядит куда осознаннее. Они остались наедине. Отойдя от тел, маг тылом запястья утирает рот. Но, взглянув на Кая, останавливается, в предостерегающем жесте делает шаг назад. — Я не боюсь крови, — Кай не узнаёт свой голос, но черта меж ними будто становится тоньше. Маг обводит взглядом пещеру: — Нужно уходить. Стоит направиться к порталу, как полоз вновь предостерегает его. Если верить его словам, то несколько удачных переходов закончатся расщеплением. «Пакостное подобие портала» — говорит он. И вот, Кай наблюдает вблизи за сотворением магии. И в самом помятом виде мужчина рядом с ним не теряет изящества. Уверенное движение пальцев подговаривает пространство, впереди колышется тонкое просветление — прозрачность в капле берёзового сока, как лёгкое подглядывание у двери. Где даже воздух гуляет как к себе домой. Кай проходит следом за Ёнзо, неощутимо. Оружие он незаметно утаскивает с собой.

***

Кай не знает, как увязался следом, но именно он настоял на необходимости обработки ран. Вместо дороги к храму Кай следует за Ёнзо боковыми улочками вглубь. Он был дома разве что у Макс, и там, соответственно духу хозяйки, всё разрозненно и живо. Здесь же — испещрённая вмятинками кованая дверь пропускает его в полумрак коридора. Мягкий свет, изящная, но прочная на вид мебель — будто выбрано тем, кто ценит спокойствие и комфорт. По сторонам поселены странные, доселе незнакомые Каю вещи, точно не всегда предназначенные для прикосновения. Всё сделано на века, под стать эльфийской природе, чисто и отчего-то уютно. Они размещаются на кухне, где пол — кафельная плитка, а по полкам расставлены баночки с травами. Пока Ёнзо смывает кровь, Кай невольно рассматривает его, но больше всего парня волнует рана. При ближнем рассмотрении она выглядит плохо — ему всё-таки подрезали ушную раковину по верхнему краю. Ёнзо соглашается на швы, пьёт из горла что-то похожее на алкоголь и с холодной сдержанностью садится под иглу. Кай принимается за дело. Он ни раз с этим сталкивался, и штопать не себя точно сподручнее. Кровь мага — как мраморные разводы. Кай замирает, ощутив мягкую тёплую кожу, чужую боль, ненамеренно показанную. — Я… Я быстро, — возможно, Каю не удаётся вложить в голос остаточно твёрдости. Он бы понял, получив в ответ «делай уже» или иное раздражение, но мужчина сдержано кивает. Ушная раковина вытянута к затылку сантиметров на пять, с выдающимися наружу повторными завитками хрящиков. Не такая, как могла быть на муляже или некачественной картинке, она чуть просвечивает, заканчивается острым кончиком, живая и настоящая. Стоит ему промокнуть кровь, существо перед ним чуть вздрагивает, и Кай усилием воли уравновешивает себя. Вместо рвавшегося «прости» он делает необходимое. Протыкать его кожу немыслимо, под иглой хрустит, но полоз почти не шипит, не морщится. Выдыхает неровно. Ощущая эту боль, Кай чувствует самое великое сожаление. Парень давит в себе дрожание рук — здесь он сделает всё красиво. Проколы на одном расстоянии от края, узел лучше делать с краю, не прорезать ниткой кожу — будут разрезы. Ни за что на этой прекрасной коже. Ровные одинаковые стежки, Кай подтягивает их постепенно, чтобы ткани сложились с равномерным натяжением. В такой обстановке Ёнзо кажется уязвимым. Он близко, протяни Кай руку — коснётся его плеча. Сейчас Кай ощущает свою роль значимой, он может что-то изменить. Его берёт искреннее негодование: — За что они так? Чем они отличаются, если у них такая же красная кровь, им так же больно? — Много знаю, — так просто отвечает он, — а может, лицом не вышел, — и в этом, утайкой думает Кай, чистой воды лукавство. — Прежде у них не было повода открыто действовать, но, видимо, цель перевесила риски. Посчитали, что я могу всерьёз помешать. — И всё-таки, как можно… — продолжается шёпотом. — М? — Да… — Кай заминается. «Сука, да что ж ты за трус такой?!». — У тебя очень красивые уши. Как можно их так… Следует молчание. Доля Кая — его выдержать, занявшись делом. Закончив процедуру, он откладывает инструменты. — Спасибо, — измученный процедурой маг вдруг улыбается ему. У Кая снова будто подпрыгивает сердце. Стоило уже понять, он ничего не может с собой поделать. Они ещё находятся вместе в этой комнате, где почти слышно, как волнами мерцает техногенный свет. В этой атмосфере неопределённости Кай занимает руки, лишний раз протирает стол, словно его нахождение здесь требует оправдания. Вопросы в воздухе назрели настолько, что кто-то из них должен быть первым. — Я рассчитывал, что ты сразу уйдёшь, — произносит Ёнзо маленькое признание. Ведь Ёнзо с самого начала участвовал в этом. Может, Каю и стоило тогда уйти. Было разве что-то плохое сказано в тех первых словах? И что его тогда так зацепило? Теперь Кай многое видит иначе. Прозвучи в этой комнате констатация факта, что Кай виноват сам — он согласится, прозвучи обвинение, дескать, допрыгался, добился, чего хотел — это его добьёт. Ему стыдно признаться, хотя бы перед самим собой, как он ошибался. В какой момент, или в каждый из них? Их отвлекает шум, с которым в комнату врывается кто-то новый. Мужчина подлетает к Ёнзо, неверяще осматривая его внешний вид. — Что они сделали?! — Кай узнаёт в нём того, кто приходил к магу с задания на осмотре, ещё один полоз. Ёнзо на его появление сощуривается, словно в своём доме он больше оценил бы тишину. Маг потрёпанный, но такой же гордый, будто в нём есть что-то неизменно аристократическое. Сила, упорная стойкость. А теперь - усталость. — Эз, — окликает его маг. — Мрази, они же… — Эзра продолжает метаться по комнате, рассыпая не всегда внятные проклятия. — Эз. Он не реагирует. И сейчас Кай бы точно не хотел оказаться у него на пути. — ЭЗ-РА! — разносится повелительный голос. — Уймись. Он осекается, осаженный одним словом: — Но… Ёнзо останавливает его в пространстве, притягивает лбом ко лбу, глаза в глаза, удерживая за затылок. Так близко, что достаточно для поцелуя. Кай не знает, как реагировать на это. Он слышит слова, сказанные исключительно сородичу — на неизвестном языке, с цепляющим сочетанием согласных, шипящих, режущих — полозий язык. Тот притихает, виновато отведя взгляд, словно верно следует повелению главного. Эзра смотрит на него умоляюще, чуть ли не с обожанием. Кай видит, что между ними всё сложнее, чем он думал. Иерархия и внутренний закон. — Я пойду и… — гнёт свою линию Эзра. — Ничего не сделаешь, — завершает за него маг. — Ты вернёшься, и сделаешь, как я сказал. Будешь смотреть и слушать. Мне нужно знать о каждом направлении переходов, и как они решают, что из добытого показать. — Дай я посмотрю, — Эзра тянется к раненому уху, но маг отстраняется. — Меня уже осмотрели. Кай получает в свою сторону подозрительный взгляд. — Он человек, — Эзра игнорирует возмущённый взгляд Кая в ответ. — Блять, Ёнз, плевать они хотели на нас, — он стихает, понимая, что не имеет веса говорить поперёк. — Они и своих используют как мясо, каста избранных, мы вообще у них ничего не стоим. Ты же знаешь. — Это же люди, — ответ Ёнзо равносилен снисходительному отношению, дескать, «чего хочешь?». — Только вот пришли за тобой в этот раз именно они, — скорбно довершает Эзра, верно подметив деталь.

***

Когда Кай пошёл назад, заставленная утром храмовая лестница была чиста. — Что теперь? — вспоминает он последние произнесённые собой слова. Как и сейчас, тогда он не был в состоянии принимать решения. — Живи. Обычную жизнь. Ему больше не у кого спрашивать, и негде надеяться на какую-то правду или источник настоящего понимания. Хочется запихать это «вложенное» поглубже и ничего не знать. В нём правда больше нечего разрушать, но это мучает, вытягивает нерв через всё тело. Едва слышно прорвался шёпот, каким-то образом Ёнзо его услышал. — Всё из-за того, что во мне? Это чужеродное… Ёнзо от этих слов замер, посмотрел на Кая так, будто он обязан этот момент чётко отразить в памяти. Как тогда, когда Кай смог удивить его своим незнанием. — Нет. Слушай. Это было и остается только твоим. Всегда, — сказанное отразилось в самой душе. Для Ёнзо это было так принципиально важно. Правду он сказал однажды: «Тебе остаётся только верить». Но узел внутри понемногу начал развязываться. Как и задумывалось, Кай не забудет этого взгляда. Но немного по своей, личной причине.

***

Когда заканчивается последняя летняя луна, и дневное небо рассветает без солнца, наступает звенящая тишина. И покой. Это мерно переходит из века в век, записанное на древних породах гор из начала времён. Был рисунок, где замыкаются бесконечные линии проходящих повсюду потоков, рассеянное собирается вновь, чтобы возобновить цикл для следующего года. В этом цикле был нарушен жестокостью этот покой. Лилась кровь, напоённая земля соблюдёт равновесие. Когда всё вернулось на свои места, они оказались вдвоём.