По змеиной топи солнца не ищут

      Рациональность берёт перерыв.       Кай подаётся спиной назад. Где-то под лопатками щёлкает дверной замок, замыкая пространство, и связанные в узел мысли бесконтрольно разливаются по сознанию. Кай запрокидывает голову, рвано выдыхая. В паху давит до болезненного, и навязчивое желание протягивается через руки вниз, под пояс брюк.       Утром сознанию следовало истощиться, уступая место последовательной логике, но внимание ластилось у каждого поворота в каком-то наивном ожидании и бестолковом разочаровании, стоило туда заглянуть. Будто там что-то могло быть. Или кто-то?       Ночью Кай предал своё намерение всё забыть. Мысли тянулись к «табу», как язык обласкивает свежеизраненные десны. Сначала осторожно, так, что даже не считается, а потом всё виделось в темноте само: как маг касался длинными пальцами нежной кожи, девушка плавилась в его хватке, и как у Кая встал на все это.       Тыл кисти мажется о пятно смазки, пропитавшей трусы. Кай сжимает член у основания с удовольствием, нетерпеливо оглаживает его целиком. Маслянистая смазка обволакивает головку, перекатывается меж пальцев, что и слюны не нужно. Столь сильное возбуждение без повода — что-то новое. Прикусив губу, Кай начинает фрикции. Стыдно принимать своё удовольствие, представляя подсмотренное, но это же мучительно-приятно. Осознание, что он делает это посреди дня, пока за дверью снуют монашки, отодвигается на периферию. Сейчас больше ничего не имеет значения.       Башня пропускала глубже, как нутро неизведанного зверя, раскрывала свою тёплую мякоть. Точка выдачи — концентрат ресурсов, смежный с конвейерной веткой. Нужна руда? Деньги? Или что-то покруче? В обломках металла узнавались раскуроченные в жесть бластеры, чёрные длинные хребты — прародители бионических проводов. Но всё здесь имело единую черту, не заметную сразу, тонким зудом пробирающуюся в мозг — запах.       Сладковатое железо, знакомое на уровне инстинктов— так пахнет свежесрезанная плоть. Откуда? Запах вскрывал незажившее видение, как пальцы проходились по рядкам позвоночника, пробовали наощупь мякоть бедер. Кровь — тёплая влага, что течёт изнутри. Она, как само воплощение жизни, пачкала всё, к чему прикоснётся, въедаясь до глубины пор. Своего рода ягодный сок. Ягоды лопаются, стоит сдавить зубами. Кровь тоже пьют. Кай знает, кто к крови пристрастен — для этого у него есть клыки. Чужие губы примыкали к тёплой шее с жадностью. Но то насыщение или доза дурмана, где наркотик — человеческий гормон?       Но тогда Кай ещё смог уцепиться за реальность, где бластеры, жгуты, и человек, ведущий речь и отчего-то отводящий глаза.       Сейчас Кай прикусывает губу, подавляя всхлип, то ли в нетерпении скорее закончить фрикции, то ли желая растянуть удовольствие до мучительно сладкого. Хочется больше.       Тогда…       — Сначала они скажут, что не хватило времени… — тёплый голос пробирался по позвоночнику.       Кай обернулся. В стороне от выхода стоял Ёнзо, упрямо не желая вязаться ни в один логический ряд — ни следа от вчерашней растрёпанности, слишком безупречный, чтобы быть вчера в башне. Или просто быть.       — …что нужно сбыть товар, — интонация его голоса лавировала так изящно, — обменять валюту, разрешить вовремя возникшие проблемы с поставками…       Смыслы сосредоточились на его губах: матовый фарфор, красновато-влажный на смыкании. Они примыкали к её шее вплотную. Каю следовало слушать, как в точности повторяются сказанные наверху слова, но Кай — немая рыбка, не понимающая человеческой речи. Язык присох к нёбу безбожно. Волосы падали мужчине на лицо, он их отводил назад теми самыми пальцами, чтобы те рассыпались обратно в непростительной небрежности.       — … потом спишут всё на форсмажор и попросят подождать ещё. Это будет длиться столько, сколько потребуется. Тебе остаётся только верить, — и самое опасное слово ускользает, незначимое. Вера это…       В моменте что-то теряется. Кай отчаянно всхлипывает, завязнув на грани. Удовлетворение подбирается так медленно, что… ха-ах!.. Тяжело… до невозможности. В пекло одежду. Ноги ведут его в душ, чтобы сесть на кафельный пол, дать воде унести всё лишнее. Может, стоит расслабиться? Что ему понравилось больше всего? Он представляет нежную девушку, как вчера гуляли его руки по тонкой коже. Её ноги, изгиб талии, грудь… упругая? От мыслей рот немного наполняется слюной. А если по животу, ниже, то там… теплее, наверное? И это приятно?.. Её приоткрытые плечи — хрупкие, наверное, как у самого Кая. Он даже почти может почувствовать её кожу. Но та ускользает, намного лучше ложась под другие пальцы. Те притрагивались правильнее, прямо до мурашек. Ощущается, как вода растекается по плечам, от чего его собственная кожа покрывается моросью. Остается вообразить, что это могло бы быть похоже на такое касание, ласку или даже объятие.       Почти медитативное действие рукой наполняет тело негой. От основания до головки. Вот так, не сбивая ритма. Ёнзо тянется сам — она лишь выгибает шею. С глубоким вздохом Кай запрокидывает голову, вода полощется у мочки уха, утекая вниз до ключиц, образуя горячее тепло. Он целовал там? Дальше мог бы. Слегка. А потом ещё и чуть сильнее — у основания шеи, в самый уголок у яремной ямки. Кай вдруг подставляет себя в этом тандеме, оставляя за спиной злосчастный подоконник. Лаская себя, парень фантомно подается вперед, и всё заменяет судорожная волна. Он изливается себе в руку. Приходит расслабляющая тяжесть и, наконец, удовлетворение. Вода продолжает простукивать реальность, дополняя шум в голове. Удовольствие оседает сладким довеском. Двигаться едва ли хочется. Недавние образы плавятся на глазном дне сахарной корочкой, кривыми рядами ленно собираются мысли, и…       Что.       Кай замирает. Мозг услужливо предоставляет лучшие кадры.       Нет. Он ведь не… кончил, думая о нем?       Нет-нет-нет. Это… В мыслях сбилось что-то. Тело что-то напутало. Маг вообще не должен был вызывать таких эмоций! Ещё с самого Кай реагировал странно. Он сам виноват: довёл себя бесконечными мыслями, едва ли спал, позволяя разгораться фантазии, вот и перевозбудился. А потом — учащённое сердцебиение и непослушные мысли — последствия от недостатка сна. Ёнзо же застал его врасплох. Подумаешь, красивый — нельзя не признать. Он вообще провоцирует разные мысли: таинственный, играющий смутную роль в происходящих событиях, с неясными мотивами, но при этом — привлекательный своей уверенностью. Так что не удивительно, что и Кай среагировал.       Да и какая разница, о чём подумалось на мгновение. Незначимое, оно обречено кануть во всемирном потоке, разложившись на вселенскую пыль и абсолютное ничего. Прикосновения теплятся на коже, но отправятся туда же. И мало ли от чего под кожей хоронится тоска. С этим живут.

***

      Кай не понимает смысла этих колонн и ступеней. Потолок — полувидимый свод в недосягаемой дымке, вобравший весь воздух мира. Простые геометрические формы лишены лепнин и узоров, вместо них — мраморные подтёки стен, сверкающие в полумраке. Будто важна суть, и стены эти самодостаточны и горды. Свечной огонь тает, плавится воском по мрамору — чтобы быть счищенным до патологической чистоты и зажжённым вновь. Свечи — боговы пальцы, что тянутся кривыми фалангами к тонкой завесе реальности. Она поддастся со звуком рвущейся ткани, и станет ясно, почему он ощущается так близко.       Каю даже нравится находиться в устойчивом безразличии, пользоваться территорией храма безнаказанно и ничего ему не отдавать всуе. Мимо пробегают монашки, все как одна в голубых тогах. Они сегодня суетятся больше обычного. Используется всё с прошлого круга: пахнет печёными вкусностями, на крыльцо выставляются ненужные вещи. И всё-то они все выметают, чистоплюйки. Только искупляться перед новым витком поздновато. У них свой театр поклонения: блюдут кем-то навязанные правила, следуют, несут всем вокруг… что-то они там несут. Их цвет — лазурь, то ли проявление богатства, то ли попытка выделиться броским тоном. Это лишь разные стороны божеской алчности. А бог их, может, и вовсе безлик, раз не показывается, или оставить свой какой-то след вовсе не способен.       Пространство позволяет затеряться. Кай ныряет в тень за дальней колонной, там, куда и сам бог, казалось, не заглядывает. Здесь и значков-глаз почти нет. На полу привычнее, и здесь ему самое место. Рациональность не работает, утекает сквозь пальцы размытой жижей, оставляя смотреть на свои же ладони, плоть и кровь которых он ранее не замечал. Самое непонятное чувство теплится внутри, слишком чуткое и ранимое, чтобы касаться его неумелыми пальцами. За спиной чувствуется мрамор — почему-то тёплый, и слышится потрескивание пламени очагов. И именно вблизи них на душе становится как-то спокойнее.       — Ёнзо! — вдруг звонкий голос окрещает имя, заставляя очнуться ото сна. Кай замечает, как прислушивается, и нечастый стук в самый раз для широкого мужского шага.       — Смотри, как я тебе? — тот же голос звучит на языке искренней радости. Будто там, за спиной стоит он, и будто можно через камень и несколько метров воздуха ощутить спиной чужое присутствие. Но это представляется лёгким покалыванием. Становится интересно. Глупо. Волнительно. Страшно.       — Замечательно, — низким басом по ступенькам рёбер.       Парень подаётся за угол в предательском порыве. Ему нужно увидеть своими глазами: разве можно произносить такие слова настолько ласково?       Он оказывается настоящим. Совсем не таким, как представлялось в мыслях — воображения Каю всегда не хватало. На исходе лета солнце тратит последнее тепло. В его свете Ёнзо мягко отклоняет голову, проводит рукой в воздухе и… улыбается. Ёкает. А рядом чужеродным элементом стоит Рита. Её волосы — холодная медь, подчёркнутая жгучей лазурью, и монашеская тога не перекрывает торс, как у прочих, а повязана на голову широкой лентой, тяжелыми хвостами уходящей за спину.       — Мне нравится эта свобода. — Девушка беззастенчиво кружится, и концы ленты-тоги взлетают в воздухе перед фигурой мага. Будто уже существующего внимания ей мало.       — Может, так и было задумало? — мягко отвечает Ёнзо. — Если носящий доволен, иных смыслов не нужно.       Они улыбаются, а у Кая на душе поднимается коррозия.       — У нас вообще одежда очень удобная: что по топям прячься, что работай в лечебнице. При этом она не скрывает под собой меня…       «Ну да, конечно, продемонстрируй ему», — думает Кай.       — …Тот, кто её создавал, хорошо знал, что делает. На Вслуши был голос, что наша одежда напоминает птичью. Ещё не решила, что об этом думаю… но чувствую, она прежде всего для нас сделана. — Такая счастливая в своём обманчивом мнении.       Раздражает. Рита хвалит бога, упоминает «Вслухи» — какое-то их очередное собрание так, будто ему это может быть интересно. Наивная. Вот только в центре зала находится именно она, а у Кая смотреть из тени становится тупой закономерностью.       — Порой вложенный смысл раскрывается самым удивительными образом, — доносится голос Ёнзо.       Девушка кивает с воодушевлением:       — Здесь не бывает лишних деталей. Порой стоит немного подумать: вот даже вышивка — пустяк будто бы, — она указывает на орнамент у себя на запястьях и вороте, — но по сути лишь еще один повод для размышления. Думаю, я разгадала пару секретов. — Это уже хвастовство. — Будет, что сказать Вслух. Ты не придёшь? — спрашивает она.       «А тебе бы очень этого хотелось, да?» Это уже переходит все границы скромности. Она стоит к нему близко до черезмерного, а Каю хочется уйти. Блять. Уйти. Он прижимается спиной к колонне под ворох накопившейся горечи, улавливая ответное: «Нет», «Встреча на площади» и звук удаляющихся шагов. Дальше всё происходит само. Едва Рита имеет неосторожность пройти мимо, как Кай выцепляет её в тень. Она удивляется ему. У этого фарса не предполагалось свидетелей. Звучат слова приветствия, и для Кая разговор сливается в незначащий шум, среди которого ярким пятном впивается лазоревая повязка.       — Монашкам так разве можно? — усмехается Кай.       — О чём ты? — В её голосе появляется настороженность.       — Ну, не знаю… — Слова тянутся, будто язвительность — его родная речь. — Например, о скромности? — Будто бы она правда не поняла. — Тебе не стоит так вызывающе себя вести. Просто будь осторожна, знаешь. Хотя бездна знает, какие понятия вашему богу известны.       Ответное молчание приносит едкое удовлетворение. На секунду девушка хмурится, но ей не нужно время для ответа:       — Я не знаю, что с тобой, ты можешь делать, что угодно — это твоё дело, что бы у тебя на душе не было. — В голосе нет злости, презрения, но будто бы… сочувствие? — Но ты не думал, хоть раз сказать «спасибо»? Не Богу, чёрт возьми, а мне?! — Теперь её очередь хмыкнуть. Она холодно подтверждает его молчание: — Нет. И потому, знаешь, иди ты нахер, Кай.       В этот момент ничто не мешает ей лаконично поправить повязку, развернуться на каблуках и просто пойти дальше по своим монашеским и бездна пойми чьим ещё делам. И теперь она кажется куда более непоколебимой и свободной, чем он сам мог бы когда-либо стать. Не вылитый яд в конце концов травит своего обладателя. В смятении Кай тоже уходит прочь.

***

      — Реакция положительная.       — Почему это не сработало в начале?       — Дело в мальчишке, я более чем уверен. Его кулон — просто погремушка. Вторая проба во внешней среде дала чистейший результат.       — Мы б его взяли, если бы не этот его прилипчивый друг, вечно болтается рядом. Он слишком заметный, чтобы стать без вести пропавшим, проблем с монашками не оберёшься.       — Вербуй, или мне тебя учить разговаривать с детьми? Ты умеешь объяснять ценность молчания. Но объект должен подписать контракт. Будут проблемы — действуй по обстоятельствам, в крайнем случае скажи, что сгинул по глупости или ещё чего, и прирежь, раз он никому не сдался. В любом случае, покинуть город он не должен.