Затеряться в её смертельной красоте

Она сидела напротив. Хелен. Ну, конечно.

      С идеально прямой спиной, положив локти на маленький мраморный столик, и держала двумя пальцами чашку американо. Чёрный кофе, без сахара, без молока. Такой же, как она сама: горький, обжигающий, непрозрачный. И она ухмылялась.       Не той откровенной, широкой ухмылкой, которая бывает у людей, когда они рады или когда задумали что-то смешное. Нет. Её ухмылка была тонкой, едва заметной, только уголки губ чуть приподняты, но этого хватило, чтобы у Ривен по спине побежали мурашки. Потому что в этой ухмылке читалось что-то... знающее. Будто Хелен видела её насквозь, будто знала, что Ривен не спала всю ночь, что она перечитывала их переписку десять раз, что она чуть не развернулась у входа в кофейню и сбежала. Но не развернулась. Не сбежала.       Сидела. В кафе «Корица» на 12-й Стрит, смотрела на девушку, которая бросила её брата, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Прошло пять минут. Или десять. Или целая вечность. Ривен потеряла счёт времени. Они сидели в тишине. Не напряжённой, не враждебной, а какой-то... странной. Будто обе знали, что говорить пока рано. Будто слова могли всё испортить. Хелен пила свой американо маленькими глотками, смотрела куда-то мимо Ривен, в окно, на мокрую улицу, и выглядела так, будто у неё впереди целый день и спешить некуда. Ривен сжимала в руках чашку с капучино, но так и не сделала ни глотка. Пальцы остыли, пенка осела, а она всё смотрела на Хелен. На её бледную, фарфоровую кожу. На светлые, почти прозрачные волосы, которые падали на плечи тяжёлыми, прямыми прядями. На тонкую линию челюсти, на скулы, на длинные ресницы, которые отбрасывали крошечные тени на щёки при свете утренних ламп. Она прекрасна, — подумала Ривен, и эта мысль уже не пугала её так, как раньше. Она просто была. Как факт. Как дождь за окном. — Зачем ты меня позвала? — спросила Ривен наконец. Голос её прозвучал тише, чем она планировала. Не требовательно, не агрессивно, а почти... устало. Хелен медленно поставила чашку на стол, не глядя. Кончики её пальцев на секунду задержались на фарфоре. Бледные, длинные, почти прозрачные в тусклом свете. Потом она подняла глаза. Голубые. С прищуром. — Захотела тебя увидеть, — сказала она. Просто. Спокойно. Будто это было самое очевидное объяснение в мире. Ривен замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, застучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Ты бросила моего брата, — сказала Ривен, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Вчера. А сегодня зовёшь меня на кофе. — Да. — И всё, что ты можешь сказать — «захотела тебя увидеть»? Хелен чуть склонила голову набок, и в этом жесте было что-то кошачье, грациозное, опасное. — А что я должна сказать? Ривен сжала чашку так сильно, что костяшки побелели. — Не знаю. Объяснение? Извинение? Хотя бы «прости»? — За что? — голос Хелен был ровным, как застывший лёд. В нём не было вызова, не было насмешки. Только искреннее, почти детское недоумение, будто она правда не понимала, за что должна извиняться. — За то, что разбила ему сердце? — Ривен повысила голос, и несколько посетителей обернулись в их сторону. Она понизила, но в нём всё равно кипело. — Он лежал на моей кровати и плакал. Он сказал, что ты была для него всем. А ты... — Я не могу быть всем для того, кто мне не нужен, — перебила Хелен. Тихо. Спокойно. Беспощадно. Ривен почувствовала, как эти слова ударили её в грудь. Не потому, что она защищала Роберта, хотя да, защищала, он был её братом, она любила его, даже когда он вёл себя как самовлюблённый дурак. А потому, что в этих словах была правда. Та самая, от которой становилось больно. — И я тебе нужна? — спросила Ривен, и голос её дрогнул. Хелен не ответила сразу. Она смотрела на Ривен долгим, изучающим взглядом. Не холодным, не колючим, а каким-то... тёплым? Ривен не была уверена. С Хелен никогда нельзя было быть ни в чём уверенной. — Ты помнишь ту ночь, когда ты приехала от Эллиота? — спросила Хелен вдруг. Ривен моргнула. Переход был неожиданным, сбивающим с толку. — Какую ночь? — Когда я прижала тебя к стене в прихожей. Ривен почувствовала, как щёки заливает жаром. Она опустила глаза в чашку с остывшим капучино, лишь бы не видеть эти ледяные голубые глаза. — Помню, — выдавила она. — Я сказала тогда, что не могу перестать о тебе думать. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть.       Хелен откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и посмотрела на Ривен с выражением, которое было трудно прочитать. Не вызов. Не угроза. Скорее... ожидание. Будто она бросила камень в воду и теперь ждала кругов. Ривен молчала. В голове шумело. Она хотела встать, взять сумку, уйти, хлопнуть дверью и оставить Хелен одну в этом кафе, с её американо, с её ледяными глазами, с её странными, пугающими словами. Но она не ушла. — Я не понимаю тебя, — сказала Ривен наконец. — Ты приходишь в наш дом, знакомишься с родителями, строишь из себя идеальную девушку. Ты смотришь на Роберта так, будто он центр вселенной. А потом... ты бросаешь его. И зовёшь меня. Зачем? Чтобы поиграть? Чтобы посмотреть, как я буду мучиться? Чтобы... — Чтобы быть рядом с тобой, — перебила Хелен. В её голосе не было громких нот. Он был тихим, ровным, почти шёпотом, но каждое слово падало на стол, как тяжёлый камень. — Я устала притворяться, — продолжила Хелен. — Притворяться, что мне нужен Роберт. Что мне нужна его семья. Что мне нужен этот город. Единственное, что мне было нужно в вашем доме — это ты. С первого дня. С первой секунды, когда ты споткнулась на лестнице, и я поймала тебя за локоть. Ривен смотрела на неё, не моргая. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, и она не могла выжать из себя ни слова. — Ты спросила, зачем я тебя позвала, — сказала Хелен, и в уголках её губ снова заиграла та тонкая, едва заметная усмешка. — Я ответила. Захотела тебя увидеть. И вот я здесь. И ты здесь. Остальное не важно. — Не важно? — переспросила Ривен, и голос её сорвался на фальцет. — Роберт плачет по ночам в своей комнате. Я слышу, как он стонет во сне. А ты говоришь, что это «не важно»? — Для меня — не важно, — спокойно ответила Хелен. — Жестоко, да. Я знаю. Но я не умею притворяться, что чувствую то, чего не чувствую. Я не любила Роберта. Никогда. Он был... Ривен почувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное и горячее. — Ты использовала его. — Да. — Ты использовала мою семью. — Да. — А меня? — голос Ривен дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь. — Ты тоже хочешь использовать меня? Хелен помолчала. Несколько секунд. Может быть, целую вечность. Она смотрела на Ривен, и в её глазах вдруг промелькнуло что-то, чего Ривен никогда раньше не видела. Сомнение. — Не знаю, — честно ответила Хелен. — Я не привыкла... не привыкла, чтобы кто-то был мне нужен. Я привыкла быть одной. Привыкла полагаться только на себя. А ты... ты сбиваешь меня с толку. Ривен молчала. Она сжимала в руках остывшую чашку, чувствовала, как капает с окна дождь, как за соседним столиком тихо смеются две девушки, как играет заунывная джазовая мелодия из колонок. «Ты сбиваешь меня с толку». Странные слова для девушки, которая убивает людей. Ривен не знала этого. Не могла знать. Но что-то внутри неё, первобытное, что всегда предупреждало об опасности — молчало. Или кричало так тихо, что она перестала слышать. — Я не понимаю, чего ты хочешь, — сказала Ривен. — Я тоже, — ответила Хелен. — Поэтому я здесь. Она снова взяла чашку с американо, сделала маленький глоток, и Ривен заметила, как дрогнули её пальцы. Самую малость. Почти незаметно. Хелен нервничала. Эта мысль ударила сильнее, чем любое признание. Хелен непроницаемая, идеальная и нервничала. Сидела напротив неё в захудалой кофейне, пила горький кофе и нервничала. — Ты боишься? — спросила Ривен. Хелен подняла на неё глаза. — Чего? — Меня. Хелен усмехнулась. На этот раз иначе. Не холодно, не колюче, а почти... тепло. — Нет, — сказала она. — Я боюсь, что ты уйдёшь. Ривен замерла. Она смотрела на Хелен, на её бледное лицо, на ледяные глаза, которые сейчас казались почти человеческими, на тонкие пальцы, сжимающие чашку так сильно, будто та могла разбиться в любую секунду. — Я не уйду, — сказала Ривен, и сама удивилась своим словам. — Пока что. Хелен кивнула. Один короткий, почти незаметный кивок. — Пока что — это уже много, — сказала она. За окном всё так же моросил дождь. Капли стекали по стеклу, и мокрая улица отражалась в лужах бледными, расплывчатыми пятнами. Мир за окнами кофейни казался размытым, ненастоящим, будто он был декорацией, а единственной реальностью — этот столик, эти две чашки и этот странный, пугающий, притягательный разговор. Ривен наконец взяла свою чашку и сделала глоток. Капучино давно остыл, и горьковатый вкус обжёг горло. — Что теперь? — спросила она. — Не знаю, — ответила Хелен. — Может быть, просто... будем рядом. И посмотрим, что из этого выйдет. — А Роберт? — Роберт — прошлое, — голос Хелен стал твёрже. — Он должен это принять. И ты должна. Ривен хотела возразить. Хотела сказать, что не может просто взять и забыть о брате, о его слезах, о его боли. Но слова застряли в горле. Потому что глубоко внутри, в самом тёмном и эгоистичном уголке души, она понимала: Хелен права. Роберт — прошлое. А настоящее... Ривен посмотрела на Хелен. В её глаза. На её бледное, прекрасное лицо. На лёгкую усмешку, которая застыла на губах, не то насмешливая, не то ободряющая. — Ты странная, — сказала Ривен. — Знаю. — И пугающая. — Тоже знаю. — Но... — Ривен замолчала, подбирая слова. — Но я хочу понять, зачем ты это делаешь. Хелен поставила чашку на стол и подалась вперёд, сокращая расстояние между ними до полуметра. — Потому что ты первая, — прошептала Хелен, — кто заставил меня почувствовать себя живой. За долгое время. Может быть, впервые в жизни. Ривен смотрела в её глаза и не знала, верить или нет.       Но она хотела верить. И это было страшнее всего. За соседним столиком кто-то громко засмеялся. Капельница на стойке кофемашины зашипела, выпуская пар. Дождь за окном всё так же моросил, и мир медленно, нехотя возвращался в своё привычное, сонное русло.       А они сидели друг напротив друга — охотница и её неожиданная добыча, убийца и та, ради кого стоило рискнуть всем, и не знали, что будет дальше. Но оба знали: это только начало.

***

      Они вышли из «Корицы» под дождь. Не тот яростный ливень, который заставляет прятаться под козырьки, а мелкую, холодную морось, которая облепляет лицо и волосы, заставляет щуриться и кутаться в воротники курток. Воздух пах мокрым асфальтом, прелыми листьями и ещё чем-то далёким, почти забытым, может, приближающейся зимой. Хелен накинула капюшон, но волосы всё равно выбились, прилипли к вискам влажными, светлыми прядями. Ривен смотрела на неё и думала о том, как странно: ещё час назад они сидели в кафе, и воздух между ними был плотным, как кисель, а сейчас они просто шли рядом, и это казалось почти нормальным. — Куда? — спросила Ривен, когда они дошли до перекрёстка. Хелен посмотрела налево, направо, потом куда-то вперёд, где в серой дымке угадывались очертания деревьев. — В парк, — сказала она. — Там, за библиотекой. Я видела его, когда ехала к тебе в первый раз. Красивое место. Ривен замерла на секунду. Парк за библиотекой. То самое место, где нашли второго убитого. Друга Роберта, она не помнила, да и не хотела помнить. Но что-то внутри неё, инстинкт самосохранения, подозрительность, тот самый голос, который кричал «Хелен опасна» — тихо заныл под рёбрами. — Там... — начала Ривен, но Хелен перебила. — Знаю, — спокойно сказала она. — Там нашли того парня. Я в курсе. — И ты всё равно хочешь туда идти? Хелен повернулась к ней, и в её ледяных глазах мелькнуло что-то неуловимое. Не вызов, не безразличие. Скорее... приглашение. — А ты боишься? — спросила Хелен. Ривен хотела сказать «нет», но врать не умела, особенно когда смотрела в эти глаза. — Немного, — призналась она. Хелен усмехнулась. Тонко, едва заметно. — Я тебя не пущу одну. И никого там нет сейчас. Только деревья и лужи. Ривен смотрела на неё, на её спокойное, почти безмятежное лицо, и думала о том, что эта девушка, которая прижимала её к стене и шептала странные слова и предлагает ей прогуляться по парку, где недавно убили человека. И это должно было пугать. Должно было заставить развернуться и уйти. Но она не развернулась. — Ладно, — сказала Ривен. — Пошли.       Они свернули с главной улицы на аллею, обсаженную старыми липами. Деревья стояли голые, мокрые, и их чёрные ветви тянулись к серому небу, как вены, как корни, как что-то очень старое и мудрое, что переживёт и их, и этот город, и эти странные, пугающие дни. Листья хрустели под ногами, прилипали к подошвам ботинок, и Ривен смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться на мокрой дорожке. Хелен шла рядом, чуть впереди, и её силуэт казался почти призрачным в серой дымке. Она не разговаривала, не пыталась заполнить тишину пустыми фразами. Просто шла. И Ривен шла за ней.       Парк встретил их тишиной. Глубокой, плотной, какой бывает только в местах, где нет машин, нет людей, нет ничего, кроме ветра и дождя. Дорожки были пусты, скамейки мокрые, и только белки, которые шустро перебегали дорогу, нарушали это безмолвие. Фонари ещё не зажглись, и свет был серым, ровным, без теней. Мир казался плоским, как картинка, и в этой плоскости они были единственными живыми существами. — Здесь красиво, — сказала Хелен, останавливаясь у старого дуба. — Даже несмотря на... всё. Ривен остановилась рядом. Посмотрела на ствол, покрытый мхом, на корни, которые вылезали из земли, как спрут, на капли, которые срывались с веток и падали в лужи с тихим, музыкальным звоном. — Ты странная, — сказала Ривен. — Мы идём по парку, где нашли труп, а ты говоришь о красоте. — А разве это не красиво? — Хелен обвела рукой пространство вокруг. — Деревья, тишина, дождь. Смерть — это тоже часть природы. Она не делает место менее красивым. Она делает его... настоящим. Ривен посмотрела на неё. На её бледный профиль, на скулы, на ресницы, на которых дрожали капли дождя. — Ты говоришь о смерти так спокойно, — сказала Ривен. — Как будто... — Как будто я знаю о ней что-то, чего не знают другие? — Хелен повернулась к ней, и на её губах заиграла та самая тонкая, едва уловимая усмешка. — Может быть, так и есть. Ривен хотела спросить, что это значит, но передумала. Потому что боялась ответа. Не того, который Хелен скажет вслух, а того, который она поймёт без слов. Они пошли дальше, мимо пруда, в котором отражалось серое небо, мимо старой беседки, покрашенной выцветшей голубой краской, мимо качелей, которые скрипели на ветру, как жалобные, одинокие птицы. И вдруг Ривен остановилась. — Хелен, — сказала она. — А что, если Роберт узнает? Хелен тоже остановилась. Не обернулась. Стояла спиной, положив руки в карманы куртки, и её плечи были напряжены. — Узнает о чём? — спросила она, не поворачиваясь. — О нас, — Ривен сглотнула, чувствуя, как к щекам приливает жар. — О том, что мы... что мы виделись. Что ты меня позвала. Он мой брат, Хелен. Он любил тебя. Если он узнает, что мы... — Что мы пьём кофе и гуляем по парку? — Хелен наконец повернулась, и в её глазах не было насмешки. Только спокойная, ровная серьёзность. — Это не преступление, Ривен. — Он будет чувствовать себя преданным, — сказала Ривен. — Он подумает, что ты выбрала меня вместо него. Что я... что я забрала тебя у него. Хелен сделала шаг к ней. Один. Потом второй. Теперь между ними было меньше метра, и Ривен видела каждую каплю дождя на её ресницах, каждую трещинку на бледных, чуть обветренных губах. — А ты забрала? — спросила Хелен тихо. Ривен не ответила. Не знала, что сказать. Потому что правда, которую она боялась признать даже себе, заключалась в том, что да. Она забрала. Не специально, не осознанно, но забрала. С первого дня, с первой встречи, когда Хелен поймала её за локоть на лестнице и посмотрела своими ледяными глазами так, будто видела насквозь. — Неважно, — сказала Ривен. — Важно то, что он подумает. — Пусть думает что хочет, — Хелен пожала плечами, и в этом жесте было столько безразличия, что Ривен стало холодно. Не от дождя. От чего-то другого. — Тебе всё равно? — спросила Ривен, и голос её дрогнул. — На его чувства? На то, что он страдает? — Мне не всё равно на тебя, — ответила Хелен. — А на него... — она замолчала на секунду, подбирая слова, — на него мне действительно всё равно. Жестоко, да. Я знаю. Но я не умею притворяться, что чувствую то, чего не чувствую. И я не буду извиняться за это. Ривен смотрела на неё, чувствуя, как внутри неё борется несколько совершенно разных чувств. Гнев на Хелен за её холодность, за её безразличие к Роберту, за то, что она так легко вычеркнула человека, который любил её. И одновременно... странное, почти болезненное облегчение от того, что эта холодность не касается её. — Ты боишься, что он возненавидит тебя? — спросила Хелен. Ривен кивнула. — Да. Он мой брат. Мы всегда были близки. Не всегда понимали друг друга, но... он моя семья. Если он узнает, что я встречаюсь с тобой за его спиной... — Ты не встречаешься, — перебила Хелен. — Ты выпила со мной кофе. Это разные вещи. — Но ты хочешь, чтобы это стало чем-то большим, — сказала Ривен, и это был не вопрос. Хелен посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах отражалось серое небо, и Ривен показалось, что она видит там что-то ещё. То, чего не видела раньше. Сомнение. Страх. И надежду. — Да, — сказала Хелен. — Хочу. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. Ривен смотрела на неё, на её бледное лицо, на капли дождя, которые стекали по щекам, как слёзы, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Не страшно. Не больно. А как-то... освобождающе. — Но, Ривен, — Хелен сделала ещё шаг, сокращая расстояние до полуметра. Её голос стал тише, почти шёпотом. — Если он возненавидит тебя из-за этого... значит, он никогда тебя по-настоящему не любил. Настоящая любовь не превращается в ненависть от того, что ты счастлива с кем-то другим. — Ты говоришь так, будто мы уже пара, — сказала Ривен, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — А мы нет? — спросила Хелен, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Ривен не ответила. Не могла. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, и она стояла, сжимая в кармане ключи от машины, и смотрела на девушку, которая перевернула её жизнь, сама того не желая. — Я поговорю с ним, если нужно, — сказала Хелен вдруг, и её голос стал твёрже, увереннее. — Не сегодня. Не завтра. Когда он немного успокоится, когда боль притупится. Я объясню ему, что это не твоя вина. Что я сама выбрала тебя. Что ты здесь ни при чём. — А если он не поверит? — Поверит, — Хелен усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое, почти печальное. — Потому что я скажу правду. Впервые за долгое время. Ривен посмотрела на неё и вдруг поняла, что верит. Не Хелен, она ещё не научилась верить этой странной, пугающей девушке. Но в то, что Хелен действительно готова защитить её. Даже перед Робертом. Даже ценой собственной репутации. — Обиду тебя не дам, — сказала Хелен, и в её голосе прозвучала та самая стальная нотка, которую Ривен слышала раньше. — Клянусь. Что бы ни случилось, я не позволю ему делать тебе больно. Физически или морально. Если он попытается тебя в чём-то обвинить... я возьму это на себя. Всё. До конца. Ривен смотрела на неё, на эту высокую, бледную девушку с ледяными глазами, которая стояла под дождём и обещала защищать её от собственного брата, и чувствовала, как внутри неё разливается странное, тёплое, почти болезненное чувство. Не благодарность. Не любовь — ещё нет. Скорее... надежда. На то, что это не игра. Что Хелен говорит правду. Что она не одна. — Ты странная, — повторила Ривен, и на этот раз в её голосе не было страха. Только удивление. — Знаю, — ответила Хелен. — Но ты здесь. Со мной. Под дождём. Это многое говорит о тебе. — О чём? — О том, что ты тоже странная. Ривен усмехнулась. Впервые за последние дни. Не громко, не радостно, а так... обречённо, что ли. Как человек, который наконец перестал бороться с неизбежным. — Наверное, — сказала она. — Наверное, я действительно странная. Они постояли ещё несколько минут под старым дубом, слушая, как дождь стучит по голым веткам, как где-то далеко лает собака, как мир живёт своей привычной, размеренной жизнью, не замечая двоих девушек, которые стояли под серым небом и пытались понять, что с ними происходит. — Замёрзла? — спросила Хелен. — Немного, — призналась Ривен. — Пойдём, — Хелен кивнула в сторону выхода из парка. — Я провожу тебя до машины. И, Ривен... — М? — Спасибо, что пришла. Ривен посмотрела на неё. На бледное лицо, на мокрые волосы, на глаза, которые сейчас были не ледяными, а почти тёплыми. — Спасибо, что позвала, — ответила она.       Они пошли обратно по мокрой аллее, и Ривен думала о том, что Роберт, наверное, сидит сейчас дома и смотрит в потолок, и не знает, что его сестра гуляет по парку с девушкой, которая разбила ему сердце. Что мама готовит ужин и не знает, что её дочь только что согласилась на то, что изменит всё. Что отец читает газету и не знает, что его семья стоит на пороге чего-то такого, что нельзя будет отмотать назад. И что она сама не знает, правильно ли поступает. Но идёт. Потому что Хелен рядом. Потому что впервые за долгое время Ривен чувствует, что жива. Не просто существует, не просто учится, не просто делает вид, что всё нормально. А живёт. Дышит. Чувствует. Даже если это чувство похоже на падение в пропасть. У выхода из парка Хелен остановилась. — Ты доедешь сама? — Да, — Ривен кивнула. — Машина недалеко. — Тогда... — Хелен замолчала на секунду, будто хотела что-то добавить, но передумала. — Напиши мне, когда будешь дома. Хорошо? — Хорошо. Ривен повернулась и пошла к парковке, чувствуя спиной взгляд Хелен. Холодный. Внимательный. И в этом взгляде было что-то, что заставляло сердце биться быстрее, а ноги — замедляться. Она села в машину, завела двигатель и несколько секунд сидела в тишине, глядя на капли, которые стекали по лобовому стеклу. Потом достала телефон. «Я дома. Почти», — написала она. Ответ пришёл через секунду. «Я рада, что ты пришла. Спокойной ночи, Ривен». Ривен смотрела на экран, на эти слова, на имя Хелен, и думала о том, что ночь только начинается. И что она, кажется, перестала бояться темноты.