Затеряться в её смертельной красоте

      Осень в Сейворте тянулась медленно, как патока. Дожди сменялись туманами, а туманы редкими, почти призрачными днями, когда солнце всё-таки пробивалось сквозь серую пелену, и город на несколько часов становился золотым, тёплым, почти уютным. А потом снова шёл дождь. И снова туман. И снова серая, бесконечная тоска, которая, как ни странно, перестала тяготить Ривен. Потому что теперь у неё была Хелен.       Не открыто. Не так, как бывает у нормальных пар, которые держатся за руки на улице и целуются у всех на виду. Их отношения были тайными, спрятанными от чужих глаз, как драгоценность, которую боишься показывать, потому что кто-то может отнять. Они встречались в маленьких кофейнях на окраине, куда никто из знакомых не заходил. Гуляли по паркам в сумерках, когда фонари уже горели, а людей почти не было. Сидели в машине Ривен на заброшенной парковке у старого кинотеатра, слушали дождь и разговаривали. Просто разговаривали. Обо всём и ни о чём. Ривен узнала, что Хелен любит чёрный кофе без сахара, ненавидит, когда кто-то трогает её волосы, и никогда не спит с открытой форточкой, даже летом. Узнала, что у Хелен нет близких друзей, нет семьи, о которой она готова говорить, и нет дома, куда она хотела бы вернуться. Узнала, что Хелен боится грома, не притворялась той ночью, боялась по-настоящему, и эта маленькая, почти детская слабость делала её более... человеческой, что ли.       А Хелен узнавала Ривен. Её привычку покусывать губу, когда она волнуется. Её тихий смех, почти неслышный, который она прятала за ладонью, потому что стеснялась своих зубов. Её любовь к старым детективам и яблочному пирогу. Её страх перед тем, что Роберт узнает. Они не говорили об этом прямо. Но тень брата всегда была где-то рядом, в каждом свидании, в каждой украденной минуте, в каждом «до встречи», которое звучало как обещание и как угроза одновременно. Но они встречались. Снова и снова. И не могли остановиться.       Осеннее утро было холодным, почти зимним. Небо над кампусом затянуло низкими, свинцовыми облаками, и ветер срывал с деревьев последние листья, заставляя их кружиться в прощальном, грустном танце. Студенты торопились на лекции, кутаясь в шарфы и натягивая капюшоны, и их дыхание облачками пара таяло в холодном воздухе.       Хелен сидела в лекционном зале на третьем этаже старого корпуса. Не на своём факультете, у них сегодня была общая лекция по истории искусств с потоком юристов. Две группы, два мира, которые редко пересекались, но сегодня судьба решила иначе. Она сидела почти в третьем ряду, у окна, откуда было видно серое небо и мокрые ветки старых клёнов. На ней был мягкий свитер цвета слоновой кости, тот самый, в котором она впервые пришла в дом Уинтерсов, и тёмные джинсы, и обычные серые кеды, потому что каблуки она носила только когда хотела произвести впечатление. Волосы были распущены и падали на плечи тяжёлыми, блестящими прядями, и при каждом движении они переливались в тусклом свете ламп, отливая золотом и серебром. Она была прекрасна.       Не вызывающе, не кричаще, а той тихой, спокойной красотой, которая заставляла людей оборачиваться, даже когда они не хотели этого делать. Рядом с ней сидела сокурсница с рыжими волосами и веснушками, та самая, что клевала носом на прошлой лекции, и украдкой бросала взгляды на Хелен, пытаясь понять, в чём секрет её идеальной кожи, её безупречной осанки, её вечного, почти пугающего спокойствия. Хелен не замечала этих взглядов. Или замечала, но не обращала внимания. Она смотрела в телефон, и на её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка, которую она показывала родителям или знакомым, а другая, настоящая, которую она позволяла себе только в эти минуты. Она переписывалась с Ривен. «Ты на лекции?» — написала Ривен. «Да. Скука смертная. А ты?» — ответила Хелен. «У меня окно. Сижу в библиотеке, делаю вид, что читаю. На самом деле пью чай и думаю о тебе». «Обо мне? Плохие новости?» «Самые плохие. Я начинаю привыкать к твоему присутствию в своей жизни». «Это плохо?» «Не знаю. Спроси меня через месяц». «Спрошу. Обязательно».       Хелен улыбнулась шире, пряча телефон под тетрадью, чтобы профессор не заметил. Профессор — низкий, лысеющий мужчина с вечно расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, что-то рассказывал про барокко, про Караваджо, про свет и тень, но Хелен не слушала. Она смотрела в экран, на сообщения Ривен, и чувствовала, как внутри разливается то самое тепло, которое она привыкла игнорировать. А потом она подняла голову и встретилась взглядом с Робертом. Он сидел в четвёртом ряду, и смотрел на неё.       В его зелёных глазах, когда-то уверенных, почти самонадеянных, сейчас не было ничего, кроме боли. Той глухой, тяжёлой боли, которая не проходит за неделю, не лечится словами утешения, не забывается в объятиях другой. Она въедается в кожу, в кости, в мысли, и человек становится её рабом, даже когда делает вид, что всё нормально. Роберт выглядел... плохо. Под глазами залегли тёмные круги, которые не скрывал даже тонкий слой тонального крема, а он никогда раньше не пользовался тональным кремом, значит, кто-то посоветовал, возможно, мама, или просто он сам попытался скрыть следы бессонных ночей. Щёки впали, скулы стали резче, и в этой худобе было что-то болезненное, почти страшное. Волосы, всегда аккуратно уложенные, сейчас торчали в разные стороны, будто он провёл рукой по голове сотню раз и не заметил. И костюм, в котором он ходил на важные лекции, висел на нём мешком, как будто он похудел на размер, но не успел или не захотел покупать новый. Она сделала это с ним.       Хелен знала. Не чувствовала вины, нет — вина была ей незнакома. Но она знала, что это её рук дело. Её холодность. Её «прости, я не могу больше». Её уход из кофейни, когда он сидел за столиком с разбитым сердцем и пустым стаканом латте. Она смотрела на него спокойно, без жалости, без злорадства. Просто констатировала факт: человек страдает. И её это не трогает. Ни капли.       Она отвела взгляд первой. Не потому, что испугалась, не потому, что ей стало стыдно. А потому, что он перестал для неё существовать. В тот самый момент, когда она вышла из кофейни и не обернулась. Роберт Уинтерс был прошлым. Пустым местом. Строчкой, которую она вычеркнула из своего списка. Она снова взяла телефон, открыла чат с Ривен и начала печатать, даже не поднимая головы. «Твой брат тут. Сидит в четвёртом ряду. Смотрит на меня». «У вас совместная лекция?» «Что-то типо того. Ужасно выглядит.». «Ты говоришь об этом так спокойно». «А как я должна говорить?» «Не знаю... мне его жаль». «Я знаю.».       Хелен отправила сообщение и подняла глаза. Роберт всё ещё смотрел на неё. В его взгляде было что-то, что она не могла прочитать — надежда? Отчаяние? Гнев? Она не хотела знать. Она отвернулась к окну, где по стеклу стекали капли дождя, и сделала вид, что рассматривает серое небо. Профессор продолжал лекцию. Его голос был монотонным, усыпляющим, и некоторые студенты на задних рядах уже клевали носом. Кто-то шептался, кто-то листал учебники, кто-то писал сообщения в телефоне. Обычная студенческая жизнь, которая текла своим чередом, не замечая маленькой драмы, разворачивающейся в четвёртом и третьем рядах. «Как твой день?» — написала Хелен. «Скучный. Без тебя». «Я скоро освобожусь. Может, заедем куда-нибудь?» «Куда?» «В «Корицу»? Или в парк?» «В парк. Там сейчас красиво. Листья опадают». «Договорились. Напиши, когда выйдешь». «Хорошо. У тебя всё хорошо?»       Хелен посмотрела на последнее сообщение дольше, чем на предыдущие. Ривен волновалась. Не за себя, не за то, что кто-то узнает, не за то, что Роберт увидит их вместе. А за неё. За Хелен. За девушку, которая убивает людей и не чувствует угрызений совести. Как странно.       Хелен убрала телефон в карман джинсов и снова уставилась в окно. Дождь всё так же моросил, и капли стекали по стеклу, как слёзы. В аудитории было тепло, пахло кофе и старыми книгами, и этот запах смешивался с чем-то ещё — потом, духами, молодостью. Лекция подходила к концу. Профессор что-то дописывал на доске, студенты собирали вещи, кто-то уже вставал с мест. Хелен медленно, почти лениво сложила тетрадь, убрала ручку, поправила сумку на плече. Она чувствовала спиной взгляд Роберта. Он всё смотрел. Ждал. Надеялся. Она не обернулась.       Когда лекция закончилась, Хелен поднялась и направилась к выходу, не глядя по сторонам. Студенты расступались перед ней, как море перед кораблём, и она шла по этому коридору живых тел с той спокойной, ледяной грацией, которая была её визитной карточкой. В дверях она почти столкнулась с Робертом. Он преградил ей путь, не грубо, но настойчиво. В его зелёных глазах, обведённых тёмными кругами, горело что-то отчаянное. — Хелен, — сказал он, и голос его дрогнул. — Пожалуйста... Можно поговорить? Она посмотрела на него. Спокойно. Холодно. Без тени той теплоты, которую она включала для него раньше. — Роберт, — сказала она, и её голос был ровным, как застывший лёд. — Я уже всё сказала. — Но я не могу так, — он сделал шаг к ней, сокращая расстояние. — Я не сплю, не ем... Я думаю о тебе каждую секунду. Пожалуйста, дай нам ещё один шанс. — У нас не было шанса, — ответила Хелен. — Ты придумал себе то, чего не существовало. Прости, но это правда.       Она обошла его и вышла в коридор, чувствуя, как его взгляд сверлит спину. Вокруг сновали студенты, кто-то смеялся, кто-то спорил о лекции, и весь этот шум был для Хелен просто белым фоном. Хелен накинула капюшон и вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и она глубоко вдохнула, чувствуя, как дождь облепляет ресницы, как ветер треплет волосы. Она не оглянулась.       Роберт остался стоять в дверях аудитории, глядя ей вслед, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. В который раз. Он не знал, что Хелен торопится не на другую лекцию, не домой, не в библиотеку. Он не знал, что она едет к его сестре. Что они встретятся в парке, сядут на мокрую скамейку, и будут смотреть на падающие листья, и Ривен будет смеяться своим тихим, почти неслышным смехом, а Хелен будет смотреть на неё и чувствовать то, чего не чувствовала никогда. Он не знал.       И, наверное, никогда не узнает. А Хелен шла по мокрой аллее к парковке, и на её губах играла та самая лёгкая, едва заметная улыбка, которую она берегла только для одной девушки на свете.

***

      Та ночь выдалась холодной, почти декабрьской, хотя календарь упрямо показывал середину ноября. Ветер гнал по пустым улицам Сейворта охапки мокрых листьев, и фонари дрожали в его порывах, отбрасывая на асфальт нервные, пляшущие тени. Небо было чистым, редкое событие для этого города, и звёзды, которые обычно прятались за тучами, сегодня высыпали на чёрный бархат, как рассыпанные бриллианты. Дом, где проходила вечеринка, стоял на окраине, в районе старых викторианских особняков, которые местные жители называли «миллионерским рядом», хотя настоящие миллионеры там не жили уже лет двадцать. Трёхэтажное здание из красного кирпича с остроконечной крышей и резными ставнями было снято в аренду кем-то из студентов то ли Тайлером Бруксом, то ли его богатенькими друзьями, и сейчас окна его горели разноцветными огнями, а из открытых дверей доносилась музыка. Тяжёлые басы утробно сотрясали стены, смешиваясь с громкими голосами, смехом и звоном бокалов. Костюмированная вечеринка.       Тема была объявлена за неделю: «Маскарад: кто ты без лица?». Студенты отнеслись к заданию с энтузиазмом, кто-то купил костюмы в интернете, кто-то смастерил сам из подручных материалов, а кто-то, таких было меньшинство, пришёл в обычной одежде, надев на лицо самую дешёвую пластиковую маску из супермаркета, и делал вид, что тоже участвует.       Тайлер Брукс, как один из организаторов, был в центре событий. Он стоял у импровизированной барной стойки в просторной гостиной, где вместо мебели громоздились ящики с пивом и бутылки с дешёвым виски, и громко рассказывал какой-то анекдот группе девушек в костюмах фей и бабочек. На нём был костюм гладиатора — кожаные наручи, пластиковые поножи, накладные мускулы под сетчатой рубашкой и короткий меч, пристёгнутый к поясу. Маска была бронзовой, с узкими прорезями для глаз, и в ней он выглядел одновременно смешно и нелепо, потому что его светлые волосы торчали из-под шлема, как солома из старого матраса. Но Тайлеру было всё равно. Он был в своей стихии: громкая музыка, толпа, девушки, которые смеялись его шуткам, друзья, которые поддерживали любой разговор. Он не замечал, что некоторые гости косились на него с лёгким раздражением, что его голос был слишком громким, а смех слишком навязчивым. Он жил моментом, как всегда. И не думал о том, что этот момент может стать последним. Хелен пришла позже всех.       Она не любила такие мероприятия, считала их бессмысленной тратой времени и энергии, которые можно было потратить на что-то более полезное. Но сегодня она сделала исключение. Потому что в списке, который она хранила в голове, оставалось одно имя. Тайлер Брукс.       Джейк и Логан были готовы. Пришло время третьего. Она вошла через чёрный вход, чтобы избежать толпы в прихожей, и поднялась по узкой лестнице на второй этаж, где было темно и тихо. Здесь пахло пылью и старой мебелью, и единственным источником света была тусклая лампочка под потолком, которая моргала, как умирающий светлячок. Хелен остановилась перед высоким зеркалом в тяжёлой деревянной раме, посмотрела на своё отражение и поправила крылья. Она была ангелом.       Костюм был не просто красивым — он был бесподобным. Хелен заказала его у частного мастера за месяц до вечеринки, оплатив срочную работу из своего тайного счёта, на который годами складывала деньги от выполненных «заказов». Платье было длинным, до пола, струящимся, из самой тонкой белой ткани, которая переливалась в свете ламп, как жидкий жемчуг. Каждый шов был идеальным, каждая складка — выверенной, и платье сидело на ней так, будто было сшито по меркам, снятым с самой богини. Открытые плечи, глубокий вырез на спине, длинные рукава-колокола, которые при каждом движении напоминали крылья — настоящие, те, что были за спиной. Крылья.       Они были огромными, массивными, пушистыми — из сотен белых перьев, каждое из которых было вручную приклеено к лёгкому, но прочному каркасу. Крылья простирались почти на два метра в ширину и поднимались над головой Хелен, как нимб, как ореол, как благословение и проклятие одновременно. Они были такими лёгкими, что казались невесомыми, и такими реальными, что хотелось протянуть руку и проверить, настоящие ли они. Когда Хелен двигалась, крылья колыхались, как живые, и в этом колыхании было что-то гипнотическое, почти пугающее. На ногах белые атласные туфли на низком каблуке, чтобы не шуметь. На лице — белая керамическая маска.       Та самая. Та, которую она носила в заброшенной больнице, когда убивала Джейка. Гладкий полированный фарфор, изящные, почти хирургические линии, повторяющие скулы и подбородок. Маска закрывала нижнюю половину лица, от переносицы до подбородка, оставляя только щели для глаз и рта. На свету она блестела, как свежевыпавший снег, и в этом блеске было что-то неземное, потустороннее. Хелен смотрела на своё отражение в тёмном зеркале и видела не себя. Она видела ангела. Того, о котором в Библии сказано: «Не бойтесь». Потому что настоящие ангелы страшны. Она едва заметно усмехнулась под маской и направилась к лестнице, ведущей вниз.

***

      Гостиная гудела, как растревоженный улей. В центре зала, где раньше стоял обеденный стол, теперь был импровизированный танцпол, из сдвинутых журнальных столиков и старого ковра. Музыка гремела так, что стены дрожали, и в такт басам подпрыгивали бутылки на барной стойке. Кто-то танцевал, кто-то сидел на подоконниках, курил и громко смеялся, кто-то уже успел напиться и валялся на диване, пытаясь снять туфельки с подруги, которая спала рядом. Костюмы были самые разные. Вот парень в костюме скелета, со светящимися в темноте костями, танцует с девушкой в образе ведьмы — острая шляпа, метла, зелёная кожа. Рядом Чужеземка из фильма «Аватар» пытается отбиться от навязчивого Джокера с размалёванным лицом и фиолетовым пиджаком. В углу сидит девушка в костюме кошки — чёрные ушки, длинный хвост, облегающий латекс, и кокетливо поправляет маску-полумаску, приклеенную к лицу. Кто-то пришёл в обычной одежде, надев на голову картонную коробку с прорезями для глаз, и теперь ходит по комнате, размахивая руками и изображая робота. И посреди всего этого хаоса, как королева бала, стояла Хелен.       Она спустилась по лестнице медленно, почти торжественно, и каждое её движение было выверенным, идеальным, как в замедленной съёмке. Белое платье струилось за ней, крылья колыхались, маска блестела в свете разноцветных ламп, и на несколько секунд музыка, казалось, стала тише, а все взгляды прикованы к ней. Она была не просто красивой. Она была потусторонней.       Кто-то присвистнул. Кто-то замер с открытым ртом. Кто-то прошептал: «Ничего себе...»  и эти слова потонули в общем шуме, но Хелен их услышала. Она слышала всё. Каждый вздох, каждый шёпот, каждый удар сердца. Она чувствовала взгляды. Мужские — жадные, голодные, раздевающие. Женские — завистливые, восхищённые, испуганные. Она привыкла к ним. Они были частью её оружия, таким же, как нож или кувалда. Только более тонким, более изящным, более смертоносным. Она прошла через толпу, и люди расступались перед ней, как вода перед кораблём. Кто-то пытался заговорить, кто-то протягивал бокал, кто-то просто смотрел, открыв рот. Хелен не обращала внимания. Она искала одного человека. Хелен не произнесла ни слова. Ни когда Тайлер, заметив её, отставил стакан с виски и пошёл через толпу, расталкивая локтями танцующих. Ни когда он остановился перед ней, в двух шагах, и его мутные, покрасневшие от алкоголя и возбуждения глаза, медленно скользнули по её фигуре, от белых атласных туфель до керамической маски, скрывающей половину лица. — Вау... — выдохнул Тайлер, и его голос был хриплым, прерывистым. Он провёл рукой по своим светлым, взмокшим от пота волосам, поправил шлем гладиатора, который съехал набок, и сделал ещё шаг вперёд, сокращая расстояние. — Ты... ты ангел? Настоящий ангел? Хелен молчала. Она стояла неподвижно, сложив руки перед собой, и её крылья колыхались за спиной, когда кто-то из танцующих задевал их плечом. Белое платье струилось до самого пола, скрывая то, что было под ним. — Ничего не говоришь? — Тайлер усмехнулся, обнажая неровные зубы. Его дыхание пахло дешёвым виски и сигаретами. — Таинственная. Мне нравится. А ну-ка, покажи лицо... Он протянул руку к её маске. Хелен сделала шаг назад. Плавно, грациозно, почти танцевально. Её туфли бесшумно ступили по полу, и Тайлер, потеряв равновесие, чуть не упал, но удержался, схватившись за край барной стойки. — Осторожнее, красотка, — пробормотал он, не сводя с неё глаз. — Я такой хрупкий. Могу разбиться. Он громко, глупо, запрокинув голову засмеялся. Никто из его друзей не слышал этого смеха. Они были слишком далеко, поглощённые своими танцами, своими разговорами, своей жизнью. Тайлер был один. И Хелен знала это. Она подошла к барной стойке. Медленно, как привидение, скользящее над полом. Белое платье колыхалось, крылья чуть заметно подрагивали, и в тусклом свете разноцветных ламп она казалась не человеком, а галлюцинацией — слишком красивой, чтобы быть настоящей. Она взяла бутылку виски с чёрной этикеткой, из которой Тайлер пил весь вечер. Налила в чистый стакан. Много. Смертельно много для человека, который уже едва стоял на ногах. — О, это мне? — Тайлер расплылся в улыбке, подходя ближе. — Ты добрая, ангел. Заботливая. Он взял стакан, и их пальцы почти соприкоснулись. Хелен почувствовала его горячую, влажную, живую кожу. Она не отстранилась. Позволила ему думать, что между ними происходит что-то особенное. Тайлер выпил. Одним глотком, запрокинув голову, кадык дёрнулся, и виски потекло по подбородку, капая на кожаные наручи гладиатора. Он выдохнул, крякнул и вытер губы тыльной стороной ладони. — Хорошо идёт... — его голос стал ещё более хриплым, глаза ещё более мутными. — А может, мы пойдём отсюда? Я знаю одно место... тихое. Никого нет. Хелен кивнула. Это был первый и единственный жест, который она сделала за весь вечер. Тайлер расплылся в счастливой, пьяной улыбке и взял её за руку. Его ладонь была липкой, горячей, противной. Хелен позволила себя вести. Через толпу, мимо танцующих, мимо смеющихся, мимо живых. Они вышли через чёрный ход, где никого не было. Холодный воздух ударил в лицо, и Хелен глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью. — Сюда, — Тайлер потянул её в сторону старого гаража, стоявшего в глубине двора. Дверь была приоткрыта, внутри было темно и пахло бензином, ржавчиной и чем-то сладковатым, возможно, прогнившей соломой, которой когда-то устилали пол. Они вошли внутрь. Тайлер задвинул щеколду — грубую, старую, которая едва держалась на заржавевших петлях. Гараж погрузился в темноту, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь запылённое окошко под крышей, отбрасывая на пол бледное, дрожащее пятно. — Ну вот... — Тайлер повернулся к Хелен, всё ещё сжимая её руку. — Теперь мы одни. Теперь никто не помешает. Он потянулся к её маске. Хелен выдернула руку.       Не резко. Не грубо. А плавно, как выдёргивают нож из ножен. Тайлер замер, не понимая. Его пьяный мозг не успевал обрабатывать информацию. Он смотрел на неё, на белую керамическую маску, на блестящие в темноте глаза, на длинные, бледные пальцы, которые медленно, почти ритуально, поднимали подол белого платья. Она достала нож. Он был пристёгнут к её правому бедру. Двумя узкими, белыми подтяжками, которые почти не выделялись на фоне бледной кожи. Тонкое лезвие, идеально отточенное, с рукоятью из чёрного дерева, переливалось в тусклом свете, как жидкая ртуть. Хелен отстегнула его одним движением, плавным, почти незаметным. — Что... — Тайлер сделал шаг назад, споткнулся о старую покрышку, лежавшую на полу, и едва не упал. — Что ты делаешь? Она молчала. Только смотрела на него. Спокойно. Холодно. Как смотрят на насекомое перед тем, как пришпилить его булавкой к доске. В её глазах не было ненависти. Не было жестокости. Была только пустота — абсолютная, бесконечная. Тайлер попытался бежать. Он рванулся к двери, но ноги не слушались. Виски ударило в голову, мир поплыл, и он врезался плечом в стену, оцарапав кирпичом руку. Хелен не двигалась. Она стояла на месте, наблюдая, как мечется в темноте этот большой, шумный, живой человек, который ещё минуту назад был центром вселенной, а сейчас стал просто добычей. — Пожалуйста... — прошептал Тайлер, прижимаясь спиной к стене. Его глаза, расширенные от ужаса, блестели в темноте. — Я ничего тебе не сделал. Я... я заплачу. У меня есть деньги. Машина. Всё, что хочешь. Хелен сделала шаг вперёд. Всего один шаг, но он прозвучал как приговор. Белые атласные туфли ступили по бетонному полу, и этот мягкий звук, почти невесомый, был страшнее любого крика. — Не надо, — Тайлер всхлипнул, и слёзы покатились по его щекам, смешиваясь с потом и остатками виски. — Пожалуйста... Хелен нанесла удар.       Лезвие вошло в его левое плечо — не смертельно, но достаточно глубоко, чтобы Тайлер закричал. Крик был диким, животным, полным боли и ужаса. Он эхом разнёсся по гаражу, ударился в стены и затих где-то под крышей, не долетев до вечеринки. Кровь потекла не сразу. Сначала показалась тонкая красная нить, потом она стала толще, быстрее, и вот уже тёмная, почти чёрная жидкость залила кожаный наруч, капая на пол, на бетон, на белые атласные туфли Хелен. — А-а-а... — Тайлер схватился здоровой рукой за рану, пытаясь остановить кровь, но ладонь только скользила по мокрой, тёплой коже. — Зачем? Зачем ты это делаешь? Хелен не ответила. Она выдернула нож. Медленно. Так, чтобы лезвие задело мышцы, разрывая их ещё больше. Тайлер низко, протяжно, почти по-звериному застонал. Его ноги подкосились, и он сполз по стене, оставляя на кирпичах кровавые полосы. Второй удар — в правое бедро. Лезвие вошло в мягкую ткань джинсов, разрезало кожу и мышцы, и кровь хлынула сильнее, заливая пол вокруг. Тайлер закричал снова, но уже не так громко — голос садился, прерывался, превращаясь в мокрый, булькающий хрип. Третий удар — в живот.       Хелен наклонилась над ним, и её белое платье, её крылья, её керамическая маска — всё это было рядом с его лицом, и Тайлер смотрел на неё, не веря своим глазам. В ней не было ничего человеческого. Она была ангелом — тем, о котором сказано: «...да и сам сатана принимает вид Ангела света». Потому что настоящие ангелы страшны. Лезвие вошло в живот ниже пупка, и Хелен повернула его. Медленно. Почти нежно. Как будто пробовала вино на вкус. Тайлер захрипел, выгибаясь дугой, и его большие, сильные руки, которые когда-то обнимали девушек и сжимали гантели в спортзале, бессильно повисли вдоль тела. Кровь текла рекой. Она залила его джинсы, его рубашку, его лицо. Она залила белое платье Хелен, её атласные туфли, её бледные руки. Но вместо того, чтобы испортить костюм, кровь сделала его ещё более прекрасным. Хелен выглядела ещё красивее, чем раньше.       Красные брызги на белом, как мазки кисти на чистом холсте. Тёмные, влажные пятна, которые расползались по ткани, как цветы, как кровавые розы. Керамическая маска, забрызганная каплями, блестела в тусклом свете, и глаза смотрели на умирающего с холодным, почти эстетическим удовлетворением. Тайлер не плакал. Не кричал. Он просто лежал, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и смотрел на неё. Его губы шевелились, но слов не было — только воздух, который выходил из лёгких с влажным, свистящим звуком. — Ты... — прошептал он, и это было последнее слово, которое он произнёс в своей жизни. Хелен нанесла финальный удар.       Лезвие вошло под рёбра, где сердце бьётся чаще всего. Тайлер дёрнулся один раз, потом второй, а потом его тело обмякло, и голова упала на грудь, подбородок коснулся окровавленной рубашки. Глаза остались открытыми. Пустыми. Стеклянными. Хелен выпрямилась, посмотрела на нож, лезвие блестело в темноте, покрытое тёмной, густой кровью, и медленно, почти ритуально, вытерла его о штаны Тайлера. Потом пристегнула его обратно к бедру, под платье, к белым подтяжкам, которые теперь стали красными. Она стояла над телом, и её крылья колыхались за спиной — огромные, белые, нетронутые. На них не было ни капли крови. Только на платье. Только на руках. Только на маске. Хелен улыбнулась.       Никто не увидел этой улыбки. Она была спрятана за керамикой, за гладким, холодным фарфором, который делал её похожей на статую на божество, на смерть, на искусство. Она наклонилась и поправила крылья. Одно движение и они встали ровно, как королевский шлейф. Поправила маску — она сидела идеально. Волосы, влажные от дождя и крови, убрала за плечо. Никто бы не сказал, глядя на неё сейчас, что она только что убила человека.       Она вышла из гаража так же тихо, как и вошла. Белое платье струилось по асфальту, оставляя за собой кровавые следы, но дождь быстро смывал их. Туфли ступали по лужам, и кровь смешивалась с водой, превращаясь в бледно-розовые разводы. У дверей дома она остановилась. Где-то внутри гремела музыка, смеялись люди, продолжалась жизнь. Хелен посмотрела на свои руки — бледные, тонкие, испачканные почти чёрной жидкостью. Она наклонилась, сделала вид, что поправляет туфельку, и незаметно вытерла пальцы о внутреннюю сторону своего рукава, где ткань была белой и где капли крови не были бы видны. Потом, уже в темноте за углом дома, достала из маленького кармашка на поясе влажную салфетку, спиртовую, купленную специально для таких случаев. Протёрла руки. Между пальцев. Под ногтями. Дочиста. Салфетку аккуратно свернула, убрала обратно в кармашек, потом сожжёт её в своей квартире, в раковине, вместе с другими следами. Платье... платье было испорчено. Кровь пропитала ткань там, где касалась тела Тайлера, и даже дождь не мог смыть эти пятна полностью. Но Хелен не волновалась. Она заказала это платье специально для сегодняшней ночи. Через час оно будет разрезано на мелкие полоски и упаковано в пакет с остальным мусором, который отправится в контейнер на другой стороне города. Маска — убрана в сумку, в отдельный отсек. Туфли — в пакет. Кровь была видна. Но в темноте — кто заметит? Она смешалась с толпой, с танцующими, с живыми. Кто-то похлопал её по плечу, что-то сказал, но Хелен не слышала. Тайлер Брукс.       Она мысленно вычеркнула его из списка. Хелен села в свою машину, серебристый седан, почти незаметный в темноте, и несколько секунд сидела в тишине, глядя на капли дождя, которые стекали по лобовому стеклу. Она завела машину и выехала на трассу. Дождь всё так же моросил, и дворники размазывали воду по стеклу, превращая мир в размытую, акварельную картину. А где-то в старом гараже, на холодном бетонном полу, среди луж крови и запаха смерти, лежал Тайлер Брукс. Его глаза были открыты, и в них отражался тусклый свет уличного фонаря. Он не увидел рассвета.