Затеряться в её смертельной красоте

      Лекционный зал факультета искусствоведения располагался на третьем этаже старого корпуса, в торце длинного коридора, где пахло мелом, старыми книгами и ещё чем-то неуловимым, наверное, особым запахом, который бывает только в зданиях, где десятилетиями читают лекции о прекрасном. Окна выходили на южную сторону, и солнечный свет заливал аудиторию золотистым, почти медовым сиянием, в котором медленно, лениво танцевали пылинки, как будто у них не было никаких дел, кроме этого вечного, бесконечного танца. Профессор Уилсон — сухой, высокий мужчина лет шестидесяти, с козлиной бородкой и вечно прищуренными глазами, стоял у кафедры и что-то рассказывал про иконографию византийских мозаик. Его голос был монотонным, усыпляющим, как колыбельная, и студенты на задних рядах уже клевали носами, пытаясь бороться со сном, который наваливался тяжёлым, сладким грузом.       Хелен сидела в третьем ряду, у окна, и смотрела на экран проектора, где сменяли друг друга изображения мозаик из Равенны. Золотые нимбы, строгие лики святых, византийские узоры, от которых рябило в глазах. Она делала вид, что слушает: иногда кивала, иногда что-то записывала в тетрадь тонкой, чёрной ручкой, но на самом деле мысли её были далеко. Очень далеко. Ей было скучно.       Не той скукой, которая бывает от безделья, а той глубокой, экзистенциальной тоской, когда всё вокруг кажется серым и бессмысленным, даже византийские мозаики, даже солнечный свет, даже собственное отражение в стекле. Хелен смотрела на профессора Уилсона, на его козлиную бородку, на его старомодный пиджак с заплатками на локтях, и думала о том, сколько ещё минут осталось до конца пары. Сорок три минуты, — подсчитала она, бросив взгляд на часы на стене. — Сорок три минуты этой бесконечной, бессмысленной лекции о том, как изображали Христа в шестом веке. Она тихо вздохнула, почти неслышно, но так, что сидевшая рядом сокурсница, девушка с рыжими волосами и веснушками на носу, бросила на неё короткий, любопытный взгляд. Хелен улыбнулась ей своей мягкой, идеальной улыбкой, и девушка тут же отвела глаза, покраснев. Телефон коротко, приглушённо завибрировал на парте, но достаточно громко, чтобы Хелен услышала. Она опустила взгляд на экран. Роберт. «Мне так хреново, Хелен. Не могу поверить, что Логана больше нет. У меня голова не варит. Когда увидимся?» Хелен прочитала сообщение, потом перечитала его снова. Никаких эмоций. Ни жалости, ни сострадания, ни той боли, которую она, наверное, должна была бы чувствовать. Просто пустота — холодная, бесконечная, как космос. Она вздохнула снова, на этот раз глубже. Подумала о том, как устала от всего этого. От Роберта, от его влюблённых глаз, от его сообщений, от его прикосновений. От того, что он думает, будто она может заполнить ту пустоту, которая образовалась внутри него после смерти друга. Она не могла. И не хотела. «Милая, ты где? Я подойду к тебе после пар, ладно?» Милая. Хелен скривилась, почти незаметно, краешком губ. Это слово всегда казалось ей фальшивым, как дешёвое украшение, которое блестит, но не стоит ничего. Она положила телефон экраном вниз и снова посмотрела на профессора Уилсона. Тот как раз показывал очередную мозаику. Христос Пантократор из церкви Сан-Витале. Строгий, нечеловеческий лик смотрел на неё с экрана, и Хелен почему-то подумала, что понимает этого Христа. Он тоже смотрел на мир с бесконечной, ледяной пустотой и тоже не хотел ничего менять. Сорок минут.       Она взяла ручку и начала писать что-то на полях тетради, не конспект, не мысли о лекции, а просто линии, круги, узоры. Рисовала машинально, не глядя. Хелен резко, с силой зачеркнула рисунок так, что ручка порвала бумагу. Сокурсница с рыжими волосами снова посмотрела на неё, но на этот раз Хелен не улыбнулась. Она думала о том, что после пар надо будет встретиться с Робертом. Выслушивать его боль, его слёзы, его бесконечные «почему» и «как же так». Утешать. Гладить по голове. Говорить что-то успокаивающее и чувствовать при этом абсолютно ничего. Она не хотела этого. Не хотела тратить своё время на человека, который ей больше не нужен. Потому что он ей нужен и не был. Никогда. С самого начала это был план, а не чувства. Миссия, а не отношения. И миссия подходила к концу. Хелен взяла телефон, быстро набрала ответ: «Я на лекции. Скоро закончу. Напишу, когда освобожусь». Коротко. Сухо. Достаточно, чтобы Роберт не заподозрил, что что-то не так. Он был слишком поглощён своей болью, чтобы замечать холодность в её сообщениях — или, может быть, он замечал, но боялся себе признаться. Хелен убрала телефон в карман джинсов и снова уставилась на экран проектора. Профессор Уилсон переключил слайд — теперь там был не Христос, а Богоматерь с младенцем. Такая же строгая, такая же нечеловеческая, такая же далёкая от всего живого. Тридцать семь минут.       Мысли Хелен вернулись к тому, что было до лекции. До того, как она переступила порог этой аудитории, села на это место, открыла эту тетрадь. Она стояла у турникета в холле главного корпуса, когда заметила Ривен. Не саму Ривен — её номер. В телефоне, в чате с Робертом, куда тот скинул контакт сестры на всякий случай — «вдруг я буду занят, а ты забыла что-то у нас, сможешь написать ей». Хелен долго смотрела на этот номер. На цифры — знакомые и чужие одновременно. На имя: «Ривен Уинтерс». Она несколько раз открывала чат, чтобы написать, и несколько раз закрывала. Не потому, что боялась. Не потому, что не знала, что сказать. А потому, что понимала: если она напишет — это изменит всё. Тонкую, хрупкую, почти прозрачную нить, которая связывала её с Ривен, можно будет потянуть — и она либо укрепится, либо порвётся навсегда. Хелен не знала, чего хотела больше. Она набрала номер в память телефона. Не отправила сообщение. Просто сохранила — на будущее. Для того момента, когда решится. А когда она решится? Хелен не знала и этого. Она смотрела на Богоматерь с младенцем, на её строгий, бесстрастный лик, и думала о том, что у неё нет ни матери, ни детства, ни того, что люди называют «домом». Есть только миссия. Только цель. Только имена в списке — и одно имя, которое появилось в нём случайно, само собой, без спроса, без разрешения. Ривен. Хелен вздохнула в третий раз. Сокурсница с рыжими волосами уже не смотрела на неё — она сама клевала носом, борясь со сном. Двадцать восемь минут.       Хелен подумала о том, как избавится от Роберта. Не убить. Это было бы слишком жестоко даже для неё, и к тому же уже не входило в план. Просто… бросить. Объяснить, что «ей нужно подумать». Что «она не готова к серьёзным отношениям». Что «она запуталась в своих чувствах». Банальные, избитые фразы, которые говорят все, когда хотят уйти, не объясняя причин. Роберт будет плакать. Упрашивать. Пытаться вернуть. Но Хелен умела быть жестокой. Она умела смотреть в глаза человеку, который её любил, и говорить слова, которые рушили его мир и при этом не чувствовать ничего. Это будет легко.       Труднее было с другим. С тем, о ком она думала каждую свободную минуту. С тем, чей номер сейчас лежал в её телефоне, как бомба замедленного действия. Хелен представила, как пишет Ривен. Как выбирает слова. Не слишком тёплые, не слишком холодные, такие, которые не спугнут, но и не обнадёжат. Как ждёт ответа, сжимая телефон в руке и кусая губу. Как, получив ответ, даже самый короткий, самый безразличный, чувствует, как внутри разливается то самое тепло, которое она привыкла игнорировать. Она не могла себе этого позволить. Не сейчас. Не когда миссия ещё не закончена. Но она хотела. Хотела так сильно, что это было почти физическое ощущение — щемящее, ноющее, болезненное. Двадцать минут.       Профессор Уилсон переключил слайд на очередную мозаику, и Хелен заставила себя смотреть. Слушать. Делать вид, что ей не всё равно. Она досидит до конца. Выйдет из аудитории. Встретится с Робертом. Выслушает его боль. Утешит. Поцелует в щёку. Пообещает, что всё будет хорошо. А потом, когда он успокоится, когда уедет домой, когда останется один со своей тоской, Хелен напишет ему сообщение. Короткое. Сухое. Беспощадное. «Прости, я больше не могу так. Мне нужно побыть одной. Не ищи меня». Она представит его лицо, когда он прочитает. Его растерянность. Его боль. Может быть, слёзы. И не почувствует ничего. Десять минут. Хелен убрала ручку и закрыла тетрадь. Лекция почти закончилась, и в аудитории уже начали шевелиться, кто-то собирал вещи, кто-то перешёптывался, кто-то проверял телефон. Она достала свой. Открыла чат с Робертом, последнее сообщение от него было отправлено две минуты назад: «Хелен, ты где? Я тебя жду у выхода. Мне так плохо без тебя. Пожалуйста, выходи скорее». Она не ответила. Открыла контакты, нашла новый, который добавила сегодня утром. Ривен Уинтерс. Хелен смотрела на эти буквы, на имя, на фамилию, на аватарку, которой не было, потому что Ривен не поставила фото, и думала о том, что напишет. Когда-нибудь. Может быть, сегодня. Может быть, никогда. Она закрыла телефон и поднялась с места. Пара закончилась.

***

      Хелен вышла из дверей старого корпуса, и солнечный свет ударил в лицо. Яркий, почти ослепительный после полумрака лекционной аудитории. Она сощурилась, давая глазам привыкнуть, и остановилась на верхней ступеньке лестницы, оглядывая кампус. Студенты сновали туда-сюда, кто-то торопился на следующую пару, кто-то, наоборот, не спеша брел к выходу, наслаждаясь редким солнечным днём. Где-то вдалеке смеялась компания парней, и этот смех казался почти кощунственным. Слишком громким, слишком живым для дня, когда в городе нашли два трупа.       Но Хелен не думала об этом. Смерть Логана и того второго, Джейка, была для неё закрытой главой, выполненной работой, которую не пересматривают. Она смотрела вперёд, туда, где у турникета стоял Роберт, прислонившись плечом к стене и уставившись в телефон. Он выглядел потерянным, плечи опущены, голова слегка наклонена, даже со спины в нём читалась та глухая, тяжёлая тоска, которая бывает у людей, внезапно столкнувшихся со смертью близкого. Хелен спустилась по ступенькам и направилась к нему. Кеды ступали по асфальту легко, почти бесшумно, и Роберт заметил её только тогда, когда она оказалась в двух шагах. Он поднял голову, и его бледное, с красными веками лицо осветилось той жалкой, почти детской надеждой, которая появляется у тонущего, когда он видит спасательный круг. — Хелен, — выдохнул он, делая шаг навстречу. — Наконец-то. Я уже думал, ты никогда не выйдешь. Она позволила ему обнять себя. Сухое, короткое объятие, в котором её руки почти не касались его спины. Роберт, кажется, не заметил этой холодности или заметил, но списал на усталость, на лекцию, на что угодно, только не на то, что было на самом деле. — Пойдём куда-нибудь, — сказал он, отстраняясь. — Мне нужно с тобой поговорить. Я не могу один. Давай в кофейню? Ту, что на углу. Там недалеко. Хелен посмотрела на него. На его зелёные глаза. Опухшие, влажные, умоляющие. На его руку, которая сжимала её ладонь так сильно, будто он боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. На его плечи, которые словно ссутулились под тяжестью невидимого груза. Она могла бы согласиться. Могла бы пойти с ним в кофейню, сесть за столик, заказать латте или капучино, слушать его боль, кивать в нужных местах, гладить по руке и говорить что-то утешительное. Могла бы отложить неизбежное на завтра, на послезавтра, на следующую неделю. На время, когда Роберт будет чуть сильнее, чуть устойчивее, чуть более готовым к удару.       Но Хелен не хотела ждать. Она устала. Устала от притворства, от роли «идеальной девушки», от бесконечных «как ты?» и «что ты думаешь?» и «я так счастлив, что ты у меня есть». Устала смотреть в его влюблённые глаза и чувствовать только пустоту. Устала тратить своё время на то, что давно потеряло смысл. — Хорошо, — сказала она. — Пойдём. Роберт выдохнул с облегчением, и Хелен почувствовала, как его пальцы расслабились. Он повёл её к выходу с территории кампуса, и они пошли по аллее, обсаженной старыми клёнами, которые уже начали желтеть, роняя первые листья на мокрый после вчерашнего дождя асфальт.       Кофейня называлась «Маффин» — маленькое, уютное заведение на углу Бродвея и Третьей, с венскими стульями, мраморными столиками и огромными окнами, в которые было видно всю улицу. Здесь всегда пахло свежемолотым кофе, корицей и выпечкой, и даже в самые хмурые дни это место казалось островком тепла и уюта. Они зашли внутрь, и Роберт повёл Хелен к столику в углу, подальше от окон, подальше от людей, в полумрак, где их никто не увидит и не услышит. Хелен не возражала, ей даже нравилось это место, этот угол, эта тишина, нарушаемая только шипением кофемашины за барной стойкой и тихими голосами других посетителей. — Садись, — сказал Роберт, отодвигая для неё стул. — Что будешь? — Воду, — ответила Хелен, садясь. — Обычную воду. Без газа. Роберт кивнул и отошёл к стойке, чтобы сделать заказ. Хелен смотрела ему в спину, его широкие плечи, его уверенную походку, его идеально уложенные волосы и думала о том, как быстро люди становятся чужими. Ещё месяц назад он казался ей интересным. Удобным. Подходящим. А сейчас — просто ещё один человек, которого нужно вычеркнуть из списка. Она не чувствовала вины. Не чувствовала сожаления. Только облегчение — холодное, чистое, как вода, которую она заказала. Роберт вернулся через несколько минут с подносом, на котором стояли два стакана: один с водой для неё, другой с латте для него. Он сел напротив, поставил поднос на стол и посмотрел на Хелен долгим, внимательным взглядом, в котором читалась тревога. — Ты какая-то… другая сегодня, — сказал он осторожно. — Что-то случилось? Хелен взяла стакан с водой, сделала маленький глоток. Вода была холодной, почти ледяной, и она обожгла горло. Приятно, отрезвляюще. — Роберт, — сказала она, ставя стакан на стол. — Нам нужно поговорить. Эти четыре слова упали на стол, как камни. Тяжёлые, холодные, неумолимые. Роберт замер, его лицо побледнело ещё больше, чем было до этого, и в глазах мелькнул тот самый страх, который Хелен уже видела у других. — О чём? — спросил он, и голос его дрогнул. Хелен посмотрела на него прямо. Без улыбки, без той мягкой, обволакивающей теплоты, которую она включала для него каждый раз. Её глаза были спокойными, почти пустыми. — Я не могу больше продолжать наши отношения, — сказала она. Ровно. Спокойно. Не повышая голоса. — Это не для меня. Роберт открыл рот, но не сказал ни слова. Он сидел, сжимая свой стакан с латте так сильно, что костяшки побелели, и смотрел на неё — растерянный, сломленный, уничтоженный. — Что? — наконец выдавил он. — Хелен, что ты говоришь? Ты просто… ты расстроена, ты не в себе. Я понимаю, это всё так страшно… — Дело не в этих странных убийствах, если ты об этом, — перебила Хелен. — Дело во мне. Я не чувствую того, что должна чувствовать. И я не хочу тебя обманывать. Роберт помотал головой, как будто пытался стряхнуть с себя эти слова, как назойливых насекомых. — Нет, — сказал он. — Нет. Ты не можешь так просто… Мы же… Я тебя люблю, Хелен. Я никогда никого так не любил. Ты нужна мне. Пожалуйста… Его голос сорвался, и Хелен увидела, как на его глазах выступили слёзы. Они не катились, просто дрожали на ресницах, собираясь в маленькие, блестящие капли, которые отражали свет кофейных ламп. — Пожалуйста, — повторил он, и в этом «пожалуйста» было столько отчаяния, что любой другой человек на месте Хелен разрыдался бы или, наоборот, бросился утешать. — Не делай этого. Дай нам шанс. Дай мне шанс. Я исправлюсь, я сделаю всё, что ты захочешь, только не уходи. Хелен смотрела на него и чувствовала… ничего. Абсолютно ничего. Ни жалости, ни сострадания, ни той щемящей тоски, которая иногда появлялась, когда она думала о Ривен. Роберт был для неё пустым местом — красивой обёрткой без содержимого, картинкой, которая потеряла свою привлекательность. — Ты не можешь исправить то, чего нет, — тихо сказала Хелен. — И не должен. Ты хороший человек, Роберт. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет тебя любить по-настоящему. А не… Она не закончила. Не потому, что не знала, что сказать, а потому, что не хотела быть жестокой без необходимости. — Но я люблю тебя! — Роберт почти выкрикнул это, и несколько посетителей обернулись в их сторону. Он понизил голос, но в нём всё равно звучала та же отчаянная мольба. — Я люблю тебя, Хелен. Я не представляю своей жизни без тебя. Ты стала для меня всем. Хелен вздохнула. Глубоко, медленно, как человек, который устал объяснять очевидное. — Прости, — сказала она. — Я не могу быть для тебя всем. Она поднялась из-за стола, взяла сумку, поправила лямку на плече. Роберт тоже вскочил, чуть не опрокинув свой стакан, и схватил её за руку. Грубо, отчаянно, как тонущий хватается за ветку. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Не уходи. Дай мне хотя бы объяснить… — Что объяснить? — Хелен посмотрела на его руку, которая сжимала её запястье, потом снова на его красное, мокрое, искажённое болью лицо. — Что ты любишь меня? Я знаю. Но любовь одного человека — это не отношения. Это одержимость. Она мягко, но твёрдо высвободила руку и направилась к выходу. — Хелен! — крикнул Роберт ей вслед, и в его голосе было столько боли, что барменша за стойкой опустила глаза и сделала вид, что тщательно протирает чашку. — Хелен, вернись! Она не вернулась. Вышла на улицу, где всё так же светило солнце, и сделала глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, и Хелен почувствовала, как внутри неё разливается то самое облегчение — чистое, светлое, почти эйфорическое. Она свободна.       Роберт остался в кофейне один. Сидел за столиком, уставившись в пустой стакан, и чувствовал, как мир вокруг него рушится. Как стены становятся ближе, воздух — плотнее, а сердце — тяжелее. Он потерял друга. Теперь — девушку. Он уронил голову на руки и заплакал. Громко, не стесняясь, как ребёнок, которого бросили одного в тёмной комнате. Никто не подошёл к нему. Никто не спросил, что случилось. В кофейне играла тихая, спокойная музыка, и люди сидели по своим углам, делая вид, что ничего не происходит. А Хелен шла по улице, достала телефон и открыла контакты. Посмотрела на имя, которое сохранила сегодня утром. На цифры, которые могли изменить всё. Ривен Уинтерс. Она думала о том, что может написать. Сейчас. Сию минуту. Или вечером. Или никогда. Она убрала телефон в карман и пошла дальше.

***

      Вечер опускался на Сейворт медленно, как тяжёлое серое, прохладное одеяло, обещающее долгую ночь. Солнце уже скрылось за холмами, и в комнате Ривен стало темно, только настольная лампа отбрасывала жёлтый, тёплый круг на раскрытую тетрадь, в которой она писала что-то уже час, но не продвинулась ни на строчку. Мысли путались, возвращаясь к утру, к Хелен, которая лежала рядом, к её тёплой руке на своей талии, к её голосу… Ривен отложила ручку и уставилась в потолок. На побеленный, потрескавшийся потолок, по которому расползались тонкие паутинные трещины, похожие на карту неведомой страны, куда она не хотела путешествовать. Где-то внизу мама гремела посудой, готовя ужин, и этот привычный, уютный звук был единственным, что удерживало её в реальности. А потом стук в дверь. Не такой, как вчера, а тихий, робкий, почти неслышный. — Войди, — сказала Ривен, садясь на кровати и поправляя свитер. Дверь открылась, и на пороге появился Роберт. Он выглядел так, будто его переехало несколько машин подряд, а потом заставили идти пешком. Волосы были спутаны и торчали в разные стороны, глаза красные, опухшие, с тёмными кругами, которые делали его похожим на енота или на человека, который не спал несколько суток подряд. Футболка была мятой, джинсы в каких-то пятнах, а носки разными: один синий, другой серый. Но самое страшное было в его лице. Не в том, как оно выглядело, а в том, что на нём не было ничего. Ни злости, ни отчаяния, ни даже боли. Только пустота. — Роберт? — Ривен встала с кровати, чувствуя, как внутри неё разливается липкая, холодная тревога, похожая на туман за окном. — Что случилось? Ты чего? Он не ответил. Сделал несколько шагов в комнату, шатаясь, как пьяный, хотя Ривен знала, что он не пьёт. Потом опустился на край её кровати, прямо на разбросанные тетради, и уронил голову на руки. Плечи его задрожали. Он плакал. Не так, как плачут мужчины в фильмах — сдержанно, сжав зубы, с одной-единственной скупой слезой на щеке. Нет. Он плакал навзрыд, как ребёнок, которого ударили и отобрали любимую игрушку. Всхлипы вырывались из его горла с такой силой, что казалось, будто рёбра сейчас треснут. — Роберт, — Ривен подошла к нему и села рядом, положив руку ему на плечо. — Что случилось? Скажи мне. Он поднял голову, и Ривен увидела его опухшее, мокрое от слёз лицо, с покрасневшим носом и дрожащими губами. В его зелёных глазах, обычно таких уверенных, таких спокойных, сейчас было что-то, чего она никогда раньше не видела. Беспомощность. Абсолютная, полная, уничтожающая. — Она меня бросила, — прошептал он. Голос его сел, как у человека, который кричал слишком долго и слишком громко. — Хелен. Она сказала, что не может больше. Что всё кончено. Ривен замерла. Она смотрела на брата, на его заплаканное лицо, на его дрожащие руки, и не могла поверить. Хелен бросила его? Та самая Хелен, которая смотрела на Роберта влюблёнными глазами, которая прижималась к нему на диване, которая пекла яблочные пироги для его родителей? — Что? — переспросила Ривен, хотя слышала всё с первого раза. — Как? Когда? — Сегодня, — Роберт всхлипнул, вытирая нос рукавом футболки, как маленький мальчик. — После пар. Мы пошли в кофейню, я хотел поговорить… а она сказала, что не может больше. Что я… что я заслуживаю кого-то другого. Он замолчал, и его плечи снова затряслись. — Я умолял её остаться, Рив, — продолжил он, и голос его сорвался на фальцет. — Я на колени готов был встать посреди кофейни. А она просто встала и ушла. Даже не обернулась.       Ривен сидела, прижавшись спиной к изголовью кровати, и чувствовала, как внутри неё борется несколько совершенно разных чувств.       Первое — шок. Не потому, что она не ожидала от Хелен чего-то подобного, она всегда знала, что в этой девушке есть что-то холодное, отстранённое. Но почему сейчас? Почему так внезапно? Почему после того, как она лежала в её кровати, обнимала её, шептала что-то про грозу и страх?       Второе чувство — сострадание. Роберт был её братом. Не идеальным, не всегда понятным, но родным. Она помнила, как он учил её кататься на велосипеде, как защищал от школьных хулиганов, как дарил на день рождения книги, которые она просила, хотя сам не любил читать. И сейчас он сидел перед ней, сломленный, уничтоженный, и плакал, как ребёнок, и она не могла остаться равнодушной.       И третье — то, чему Ривен боялась дать название. То, что шептало где-то глубоко, в самом тёмном уголке сознания: «Хелен бросила Роберта. Хелен свободна. Что это значит для меня?» Она отогнала эту мысль, как назойливую муху, и обняла брата. Крепко, по-настоящему, как в детстве, когда он разбил коленку, упав с дерева, и она прижимала его к себе, бормоча что-то успокаивающее. — Всё будет хорошо, — сказала Ривен, хотя не была в этом уверена. — Ты справишься. Ты сильный. — Я не сильный, — прошептал Роберт, уткнувшись лицом в её плечо. — Я слабый. Я без неё не могу. Она была… она была всем. Ривен молчала. Гладила его по спине, чувствуя, как дрожат его лопатки, как сбивается дыхание, как слёзы капают на её свитер. И думала о Хелен. О том, как та стояла в прихожей, прижав её к стене, и шептала: «Не могу не думать о тебе». О том, как лежала рядом ночью, обнимая её, и говорила: «В твоей комнате спокойнее. И пахнет… как дома». Она бросила Роберта. Значит ли это, что… Ривен снова отогнала мысль. — Ты заслуживаешь кого-то, кто будет тебя любить по-настоящему, — сказала она тихо. — Не притворяться, а любить. И ты найдёшь. Обязательно найдёшь. Роберт отстранился, вытер лицо рукавом и посмотрел на неё. Красными, опухшими глазами, в которых всё ещё стояли слёзы. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты не знаешь, как это, когда человек, ради которого ты готов на всё, вдруг говорит, что ты ему нахрен не нужен. Это… это как будто земля уходит из-под ног. Как будто ты падаешь в пустоту, и там нет дна. Как будто у тебя дыра в груди. Ривен сжала его руку. — Понимаю, — сказала она. — Я ненавижу её, — прошептал Роберт, и в его голосе прозвучала такая боль, что Ривен поёжилась. — За то, что она сделала со мной. За то, что заставила поверить, что я что-то значу. А потом… — Не надо, — перебила Ривен. — Не надо ненавидеть. Ненависть — это то же самое, что любовь, только вывернутая наизнанку. Она тоже не даёт тебе двигаться дальше. — Откуда ты знаешь? — спросил Роберт, и в его голосе прозвучало горькое удивление. — Ты никогда не была влюблена. Ты вообще никого не любила. Ривен хотела возразить. Хотела сказать, что он не прав, но промолчала. — Ты прав, — сказала она. — Не была. Но я видела, как это бывает с другими. И знаю, что боль проходит. Не сразу, но проходит. Роберт всхлипнул в последний раз, вытер лицо рукавом и поднял голову. Его красные зелёные глаза смотрели на Ривен с той детской благодарностью, которую она так редко видела в нём раньше. Обычно Роберт был тем, кто спасал, а не тем, кого спасали. — Спасибо, Рив, — сказал он тихо, и голос его прозвучал хрипло, как после долгой болезни. — Ты… ты единственная, кто меня сейчас понимает. Мама бы начала причитать, отец сказал бы «не ссы, найдёшь другую», а ты просто… просто была рядом. — Всегда, — ответила Ривен, сжимая его плечо. — Ты мой брат. Что бы ни случилось. Он кивнул, шмыгнул носом и поднялся с кровати, поправив мятую футболку, которая выбилась из джинсов. Ноги его слегка подкашивались, но он устоял. — Пойду, — сказал он, не глядя на неё. — Полежу. Может, усну. — Если захочешь поговорить — я здесь. — Знаю.       Он вышел в коридор, и Ривен слышала, как скрипнула половица под его ногой, как открылась дверь его комнаты, как щёлкнул замок, не запер, но притворил плотнее, чтобы никто не заходил. Потом стало тихо. Даже мама на кухне, кажется, замерла, прислушиваясь к этим звукам, но не решилась подняться. Ривен осталась одна. Она сидела на кровати, сжимая в руках край пледа, и смотрела в закрытую дверь. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Слова Роберта: «Она была всем». Его слёзы. Его сломленная, такая незнакомая фигура на краю её кровати. И Хелен.       Хелен, которая пришла в их дом с пирогом, улыбалась маме, слушала отца, сидела на диване рядом с Робертом и смотрела при этом на Ривен. Хелен, которая прижала её к стене в прихожей и прошептала: «Не могу не думать о тебе». Хелен, которая лежала рядом ночью, обнимала её за талию и дышала в затылок так спокойно, будто всегда там была. Она бросила его. Ривен провела рукой по лицу, смахивая несуществующую усталость. Мысли путались, как спутанные нитки, и она не могла найти конец, за который можно потянуть, чтобы распутать этот клубок. Потому что надоел? Потому что поняла, что не любит? Или потому что… Ривен не дала себе закончить эту мысль. Она встала, подошла к окну и отдёрнула занавеску. На улице было темно. Фонари горели жёлтым, тусклым светом, и в их кругах кружились редкие, уже почти зимние снежинки. Окна домов напротив светились тёплыми квадратами, и за каждым из них кто-то жил своей жизнью: ужинал, смотрел телевизор, ссорился, мирился, любил, ненавидел. Ривен смотрела на этот спокойный, обычный вечер и думала о том, что где-то там, в другой части города, в своей квартире, сейчас сидит Хелен. Одна. Может быть, смотрит в окно, как и она. Может быть, думает о ней. Или не думает. Ривен не знала. И от этого незнания было одновременно легче и тяжелее. Она отошла от окна, взяла телефон, посмотрела на экран. Никаких уведомлений. Она открыла чат с друзьями. Кира что-то писала про домашнее задание, Сэди кидала смешные гифки, Эллиот цитировал какого-то философа про боль и страдание, который, кажется, был написан специально для сегодняшнего вечера. Ривен не ответила. Закрыла чат, положила телефон на тумбочку, выключила настольную лампу и легла в темноте, глядя в потолок. Сон не шёл.

***

      В это же время, в другом конце Сейворта, в маленькой однокомнатной квартире на втором этаже старого дома, Хелен сидела на подоконнике. Ноги её были поджаты к груди, босые ступни касались холодного пластика, и она смотрела в окно на город, который уже засыпал. У неё не было привычки сидеть на подоконниках, это казалось ей слишком подростковым, слишком сентиментальным. Но сегодня она почему-то забралась с ногами на этот узкий, холодный выступ, прижалась спиной к стеклу и смотрела на звёзды. Их было мало. Свет фонарей забивал небо, и только самые яркие пробивались сквозь оранжевую дымку, напоминая, что где-то там, за городом, есть настоящая темнота и настоящие созвездия. В одной руке Хелен держала телефон, другой касалась стекла. Окно было холодным, почти ледяным, и этот холод отрезвлял, возвращал способность думать. Она бросила Роберта.       Мысль не вызывала эмоций. Ни облегчения, которое она испытала, выходя из кофейни, ни сожаления. Только констатация факта: один человек перестал быть частью её жизни. Как вычёркивают пункт из списка дел. В её голове был список. Не бумажный, не в заметках телефона, а внутренний, намертво вбитый в память. Имена. Тайлер, Логан, Джейк, Роберт, но Роберт был под вопросом, он никогда не был в основном списке, он был инструментом, ключом к двери, которая уже открылась. Дверь была дом Уинтерсов. А за дверью — Ривен.       Хелен посмотрела на экран телефона. Контакты. Ривен Уинтерс. Она сохранила номер сегодня утром, после того как ушла из её комнаты, после того как Ривен крикнула ей вслед: «Какого чёрта ты тут делаешь?!» и покраснела, как помидор. Интересно, она всегда так краснеет? Хелен усмехнулась. Тихо, почти беззвучно, и эта усмешка была настоящей, не той, которую она показывала людям. В ней не было холода. Только лёгкое, почти тёплое удивление тому, что она вообще может улыбаться, когда никто не видит. Она думала о Ривен. О том, как та смотрела на неё в прихожей — испуганно, зло, и в то же время с каким-то странным, почти болезненным любопытством. О том, как она сказала: «Отпусти. Пожалуйста. Мне больно», и Хелен тогда разжала пальцы, потому что не могла причинять ей боль. Физическую. О том, как Ривен прижималась к ней во сне, даже не осознавая этого, и дышала ровно, спокойно, как ребёнок. Что со мной происходит? Хелен не знала ответа на этот вопрос. И это было… странно. Она привыкла знать всё. Привыкла контролировать каждую эмоцию, каждое движение, каждое слово. А сейчас сидела на подоконнике, как героиня дешёвого любовного романа, и смотрела на номер девушки, которая ей не нужна. Которая нужна. Она открыла чат. Пустой. Курсор мигал в строке ввода, ожидая букв, слов, предложений. Хелен смотрела на этот мигающий курсор и думала о том, что может написать. «Привет» — слишком просто, слишком банально. «Как дела?» — фальшиво, она не спрашивает «как дела», она вообще не задаёт пустых вопросов. «Извини, что так вышло с Робертом» — нет. Это будет выглядеть так, будто ей не всё равно. А ей всё равно. Ей всегда всё равно на людей. Всегда — кроме Ривен. Хелен набрала текст. Стереть. Набрала снова. Стереть. Пальцы замерли над клавиатурой. Почему так сложно? Я убиваю людей и не моргаю. А написать сообщение девушке — это проблема? Она усмехнулась снова. И вдруг — решилась. Пальцы забегали по экрану быстро, почти агрессивно, будто она боялась, что в следующую секунду передумает. «Привет, Ривен. Это Хелен. Знаю, что сейчас неловко из-за… всего. Но я подумала: может, выпьем кофе? Завтра. Если хочешь. Кинь адрес, я заеду. Без обид, если нет.» Она прочитала сообщение раз, другой, третий. Достаточно нейтрально. Не холодно, не слишком тепло. Просто предложение. Шанс. Плюс — она не упомянула Роберта. Не извинялась. Не объясняла. Потому что объяснять было нечего. То, что между ней и Робертом, не имело отношения к тому, что между ней и Ривен. А что между мной и Ривен? Хелен нажала «Отправить». Сообщение ушло в пустоту. Экран погас, и в тёмном стекле телефона отразилось её собственное лицо — бледное, с ледяными голубыми глазами, которые сейчас смотрели не холодно, а… почти испуганно. Почему я волнуюсь? Она не знала. Но волновалась. Ждала ответа. Смотрела на экран, на серую галочку, которая означала «доставлено», но не «прочитано», и считала секунды. Тишина. Хелен опустила телефон на колени, снова посмотрела в окно. Звёзды всё так же тускло мерцали сквозь оранжевую дымку, и город засыпал, укрываясь холодным, почти зимним небом. Она ответит? Хелен не знала. И это незнание было самым странным чувством из всех, которые она испытывала за последние годы. Оно не было похоже на страх. Оно было похоже на… надежду. Когда я в последний раз на что-то надеялась? Она не могла вспомнить. И это было страшнее, чем любой труп, чем любая маска, чем любая ночь в заброшенной больнице. Хелен взяла телефон, ещё раз посмотрела на чат. Ничего. Она положила его на подоконник, прижалась спиной к стеклу и закрыла глаза. Она ответит. Или нет. Но Хелен будет ждать. Впервые в жизни не план, не миссия, не следующий шаг. Просто ждать.

***

      В комнате Ривен было темно, когда телефон на тумбочке коротко, прерывисто завибрировал. Она не спала. Смотрела в потолок, прокручивая в голове события последних дней, и когда вибрация разорвала тишину, её сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, гораздо быстрее обычного. Она протянула руку, взяла телефон, поднесла к лицу. Экран ослепил белым светом, и Ривен зажмурилась на секунду, давая глазам привыкнуть. Потом открыла. Уведомление. Новое сообщение. От незнакомого номера. Она открыла чат. «Привет, Ривен. Это Хелен…» Сердце ухнуло в пятки. Ривен села на кровати, прижимая телефон к груди, и несколько секунд просто сидела, не веря своим глазам. Хелен написала ей. Сама. Без Роберта, без повода. Просто так. «Может, выпьем кофе? Завтра.» Ривен перечитала сообщение раз, другой, третий. В голове шумело. Пальцы дрожали. Что мне ответить? Она смотрела на курсор, мигающий в ответ на сообщение Хелен, и чувствовала, как внутри неё борется несколько совершенно разных чувств. Страх. Любопытство. И то самое, чему она боялась дать название.

Ривен глубоко вздохнула, выдохнула, снова вздохнула. И начала писать…