Затеряться в её смертельной красоте

      Звук получился громче, чем она ожидала. Металлический щелчок школьного шкафчика разнёсся по коридору, как выстрел, и несколько первоклашек, которые проходили мимо, вздрогнули и ускорили шаг. Ривен прислонилась лбом к холодной, выкрашенной в унылый серо-голубой цвет дверце и на секунду закрыла глаза. Ночь была бессонной. Она лежала в кровати до трёх, глядя в потолок и прокручивая в голове сцену в прихожей снова и снова, как заевшую пластинку. Холодные пальцы на плечах. Дыхание в шею. Голос, который шептал: «Не могу не думать о тебе». А потом — тишина. Шаги за стеной. И ни минуты сна. Утром она накрасилась, впервые за долгое время. Не потому, что хотела кому-то понравиться. Просто тени под глазами стали такими тёмными, что одноклассники могли подумать, будто она не спала неделю, а не одну ночь. Тонкий слой тонального крема, немного туши, чтобы ресницы казались гуще и вот уже лицо выглядело почти человеческим, почти нормальным. Хотя внутри всё ещё кипело. Кира стояла слева, прислонившись бедром к соседнему шкафчику, и жевала резинку с такой силой, будто та была в чём-то виновата. Её короткие тёмные волосы сегодня торчали ещё более экстремально, чем обычно — она явно экспериментировала с гелем, и эксперимент, мягко говоря, вышел за рамки. На футболке была надпись «swag», и Кира, кажется, считала это лучшим комплиментом себе. Сэди стояла справа, поправляя французскую косу, которая, несмотря на все её усилия, норовила рассыпаться на отдельные пряди. Сегодня она надела шарфик цвета мяты, который повязывала, когда хотела казаться серьёзнее, и крутила на пальце одно из своих колец с такой скоростью, что оно вот-вот готово было сорваться и улететь в конец коридора. Эллиот стоял чуть поодаль, опираясь плечом о стену и листая что-то в телефоне. Его очки, вечно кривые, с погнутой дужкой, сидели на носу так же криво, как и всегда. Волосы торчали в разные стороны, будто он только что встал и даже не потрудился причесаться. На нём была та же старая футболка с принтом нечитаемой группы и джинсы, которые он носил уже два года. Ривен выпрямилась, отлепилась от шкафчика и повернулась к друзьям. Она смотрела на них, на их лица, ещё сонные, ещё не готовые к тому, что она собиралась сказать, и чувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на страх. Не перед Хелен. Перед тем, что друзья не поверят. Или поверят и тогда всё станет ещё более реальным. — Вы не поверите, что было ночью, — сказала Ривен, и голос её прозвучал глухо, будто она говорила не в коридоре, а в пустую комнату. Кира перестала жевать. Сэди перестала крутить кольцо. Эллиот поднял глаза от телефона. — Мы слушаем, — сказала Кира, и её голос был необычно серьёзным, без обычной насмешки, без бравады. Ривен глубоко вздохнула. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя говорить. — После того как я приехала от Эллиота, я аккуратно зашла в дом. Все спали. Я повесила куртку, сняла ботинки и хотела подняться к себе. И тут… — она запнулась, чувствуя, как к щекам приливает жар, — меня прижали к стене. Кира выпрямилась, оттолкнувшись от шкафчика. Сэди открыла рот, но ничего не сказала. Эллиот надел очки ровнее, хотя они всё равно остались кривыми, и его глаза за толстыми стёклами стали большими и внимательными. — Кто? — спросила Кира. Она уже знала ответ. Все они знали. Но нужно было услышать это вслух. — Хелен, — сказала Ривен. — Это была Хелен. Повисла тишина. В коридоре, где ещё минуту назад стоял обычный школьный гул — голоса, смех, хлопанье дверей, вдруг стало тихо, как в библиотеке после закрытия. Даже первоклашки, которые пробегали мимо, куда-то исчезли, будто почувствовали, что здесь происходит что-то не для их ушей. — Она прижала тебя к стене? — переспросила Сэди, и её голос дрожал. — Как… как в фильмах? Когда герой прижимает героиню к стене, и они… — Не как в фильмах, — перебила Ривен. — Это не было романтично. Это было… страшно. Она дышала мне в шею. Её пальцы впились в плечи так, что я до сих пор чувствую. И она сказала… Ривен замолчала. Слова застряли в горле, как рыбные кости — острые, колючие, от которых больно глотать. — Что она сказала? — тихо спросил Эллиот. Ривен посмотрела на него. На его спокойное, внимательное лицо. На глаза, которые, казалось, видели больше, чем нужно. И поняла, что не может солгать. Не им. — Она сказала, что не может перестать думать обо мне, — выдохнула Ривен. — Что пыталась, но не получается. Кира присвистнула тихо, но выразительно. Сэди прижала ладонь ко рту, будто боялась, что оттуда вырвется крик. Эллиот… Эллиот молчал. Он смотрел на Ривен долгим, изучающим взглядом, и на его губах начала медленно расцветать та самая усмешка, которая всегда появлялась, когда он понимал что-то раньше других. — Ого, — сказал он наконец. — Так вот оно что. — Что — «вот оно что»? — спросила Ривен, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ничего не «вот оно что»! Она просто… она просто сказала это. Не знаю зачем. Может, чтобы запугать. Может, чтобы… — Чтобы признаться в симпатии? — закончил за неё Эллиот, и его бровь поползла вверх. Ривен уставилась на него, как на сумасшедшего. — Ты в своём уме? Какая симпатия? Она девушка моего брата! — Это не ответ, — спокойно заметил Эллиот. — Ты сама мне это говорила. И вообще, с каких пор чувства разбираются в семейных связях? Кира, которая до этого молчала, вдруг резко хлопнула в ладоши, громко, так, что несколько человек обернулись. — Так, стоп! — сказала она. — Давайте по порядку. Хелен, эта ледяная блондинка, прижала тебя к стене и призналась, что всё время о тебе думает? Это же… это же классика! Это сюжет для дорамы! — Не смешно, — буркнула Ривен. — А я и не смеюсь, — возразила Кира, и её лицо стало серьёзным. — Я просто констатирую факт. Эта девушка, от которой у тебя мурашки по спине, которая тебя пугает и одновременно завораживает, она выбрала тебя. Не Роберта. Тебя. Ривен почувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Она не знала, что это было. Страх? Ужас? Или то самое чувство, которое она боялась назвать даже мысленно? — Это ничего не значит, — сказала она, но голос её дрогнул. — Это значит всё, — тихо сказала Сэди. Она перестала крутить кольцо и смотрела на Ривен с мягкой, почти материнской тревогой. — Ты сама говорила, что она странная. Что от неё исходит что-то неправильное. А теперь она вдруг признаётся, что думает о тебе. Это не совпадение, Ривен. Эллиот отлепился от стены и подошёл ближе. Остановился в полуметре от Ривен, засунув руки в карманы джинсов, и посмотрел на неё сверху вниз, хотя разница в росте была всего несколько сантиметров, в этот момент он казался выше. — Знаешь, — сказал он, и в его голосе зазвучали те самые нотки, которые появлялись, когда он собирался сказать что-то неудобное, но важное, — я, конечно, шучу, но… — Что? — настороженно спросила Ривен. — Может быть, я и не шучу, — усмехнулся Эллиот. — Может быть, для Хелен ты небезразлична. Как девушка. Не как сестра её парня. Как — ты. Повисла тишина. Даже Кира, которая обычно всегда находила что сказать, молчала, открыв рот. Сэди замерла с кольцом, застывшим на пальце. Ривен смотрела на Эллиота, и её лицо медленно, но верно наливалось краской — сначала щёки, потом уши, потом шея, будто кто-то включил подогрев у неё под кожей. — Это бред, — сказала она. — Ты несёшь бред. — Возможно, — легко согласился Эллиот. — Но ты покраснела. А ты краснеешь только тогда, когда кто-то попадает в точку. — Я не краснею! — Ты вся горишь, — сказала Кира, и в её голосе вернулась привычная насмешка, но смягчённая, почти добрая. — Ривен, ты сейчас похожа на помидор в человеческом обличье. Это не отрицание, это диагноз. Ривен отвернулась и уставилась в стену — на серо-голубую, облупившуюся краску, на которой кто-то из старшеклассников написал маркером «Здесь был Вася» и пририсовал смайлик. Она смотрела на эти буквы и цифры, и чувствовала, как мир вокруг неё рассыпается на мелкие осколки. — Даже если так, — сказала она наконец, и голос её был тихим, почти шёпотом, — даже если она… что-то ко мне чувствует… что мне с этим делать? Она с Робертом. Она живёт в нашем доме. Она… — Она опасна? — закончил за неё Эллиот. Ривен повернулась к нему. В её глазах — серых, усталых, с тёмными кругами, которые тональный крем не смог скрыть полностью, было что-то похожее на отчаяние. — Не знаю, — призналась она. — Я не знаю, кто она. Не знаю, чего хочет. Не знаю, почему она выбрала именно меня. Я ничего не знаю. — Тогда узнаем, — сказала Кира. Просто. Твёрдо. Как человек, который уже принял решение. — Мы же сказали: будем наблюдать. А теперь у нас есть зацепка. Она к тебе неравнодушна. Это можно использовать. — Использовать? — переспросила Ривен, и в её голосе прозвучало нечто похожее на ужас. — Ты предлагаешь мне играть с ней в какие-то игры? — Я предлагаю не прятать голову в песок, — ответила Кира. — Она прижала тебя к стене и призналась в симпатии. Это не шутки. Это что-то серьёзное. И если мы хотим понять, что она за человек или за чем-то другим, мы должны действовать. Сэди, которая до этого молчала, вдруг шагнула вперёд и взяла Ривен за руку. Её пальцы были тёплыми, мягкими, и в этом прикосновении было столько поддержки, что у Ривен защипало в глазах. — Ривен, — сказала Сэди тихо, — ты не одна. Мы с тобой. Что бы ни случилось. Даже если она правда… ну, испытывает к тебе чувства. Даже если это странно. Даже если страшно. Мы рядом. Ривен посмотрела на своих друзей. На Киру, которая стояла, скрестив руки на груди, с выражением лица, которое говорило: «Я готова к бою». На Сэди, которая сжимала её руку и улыбалась тёплой улыбкой, которая делала её похожей на старшую сестру. На Эллиота, который снова прислонился к стене, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с тем странным, философским спокойствием, которое всегда её успокаивало. — Спасибо, — сказала она. — Правда. Я не знаю, что бы делала без вас. — Влюблялась бы в странных блондинок в одиночестве, — усмехнулась Кира. — Скучно же. Ривен швырнула в неё своей тетрадью. Кира увернулась и громко расхохоталась, заразительно, так, что даже несколько проходивших мимо учителей обернулись. — Ладно, — сказала Ривен, поднимая тетрадь с пола. — Мы ещё поговорим об этом. Но не сейчас. Сейчас у нас урок литературы, а миссис Бейкер, если мы опоздаем, устроит нам представление. — О, литература, — Эллиот оживился. — Мы сегодня проходим Достоевского. «Преступление и наказание». Знаете, там тоже есть девушка, которая сводит с ума главного героя… — Заткнись, — хором сказали три голоса. Эллиот улыбнулся и поднял руки в примирительном жесте. — Молчу-молчу. Но вы подумайте. Они пошли по коридору — Ривен в центре, Кира справа, Сэди слева, Эллиот чуть позади, как всегда, на полшага отставая, чтобы наблюдать. И Ривен чувствовала, как страх, который сжимал её грудь всю ночь, начинает понемногу отпускать. Не потому, что она нашла ответы. Не потому, что поняла, что делать. А потому, что рядом были они. Её странные, гениальные, вечно нечёсаные и невыносимые друзья, которые верили ей, даже когда она сама себе не верила. В конце коридора, перед дверью в класс, Ривен на секунду остановилась и оглянулась. Коридор был пуст. Никакого высокого стройного силуэта. Никаких распущенных светлых волос. Хелен не было рядом — она вообще никогда не появлялась в их школе, у неё был свой университет, свои аудитории, свои коридоры. И всё равно Ривен показалось на секунду, что кто-то смотрит на неё. Откуда-то издалека. Сквозь стены. Сквозь туман. Сквозь расстояние. — Ты чего? — спросила Кира, заметив, что подруга застыла. — Ничего, — ответила Ривен, отворачиваясь. — Показалось. Она толкнула дверь класса и вошла внутрь, чувствуя, как тяжёлый, горячий воздух обволакивает её, как одеяло. Здесь пахло мелом, старыми учебниками и лёгкой затхлостью, привычный запах школы, который она знала с шести лет. — Идём, — позвала Сэди, потянув её за руку. — Садись к окну. Там светлее. Ривен кивнула и пошла за ней, чувствуя, как внутри неё борются два совершенно разных чувства. Одно — страх, липкий, тёмный, который сворачивался под рёбрами колючим клубком. Другое — облегчение, лёгкое, как пух, потому что она наконец-то рассказала. Потому что друзья не отвернулись. Потому что они были с ней. Она села за парту, открыла тетрадь и посмотрела в окно. За стеклом всё так же стоял туман — белый, плотный, непроницаемый. Но теперь в этой белизне ей чудилось что-то ещё. Что-то, что смотрело на неё оттуда, из-за горизонта, из другого конца города. Хелен. Ривен сжала ручку так сильно, что костяшки побелели. — Будь что будет, — прошептала она. И начала писать.

***

      Ночь над Сейвортом опустилась тяжёлая, безлунная. Туман, который днём казался белой, почти молочной пеленой, к вечеру сгустился до состояния плотного киселя, липкого, непроницаемого. Уличные фонари тонули в нём, превращаясь в бледные, расплывчатые пятна, которые не столько освещали дорогу, сколько обозначали её границы — там свет, здесь темнота, а между ними — ничто. Логан Пирс шёл по улице, засунув руки в карманы длинного пальто, и насвистывал какую-то мелодию. Он возвращался с вечеринки, не очень шумной, не очень весёлой, но достаточной для того, чтобы в голове слегка шумело, а мысли текли медленно, как патока. Друзья разъехались кто куда: Тайлер уехал с какой-то девушкой, Роберт остался дома — говорил, что устал, хотя все знали, что он просто хотел побыть с Хелен, а Камерон, как всегда, исчез незаметно, даже не попрощавшись. Логан не обижался. Он привык быть один. Не в смысле одиночества, у него было много друзей, знакомых, приятелей, а в смысле внутренней тишины, которая наступала, когда вокруг никого не было. Ему нравилось это чувство: город засыпает, а ты идёшь по пустым улицам, и никто не смотрит на тебя, не оценивает, не осуждает.       Он свернул в переулок. Короткий путь к дому, через старые склады и заброшенные гаражи. Здесь не горели фонари, и туман был ещё гуще, чем на главной улице. Логан шёл медленно, ощупывая носками ботинок неровный асфальт, и думал о завтрашней лекции по уголовному праву, о том, что надо бы подготовиться к семинару, и о том, что Хелен — странная. Он заметил это ещё в первую встречу. Слишком красивая, слишком спокойная, слишком совершенная. И её взгляд — ледяной, прозрачный, как вода в горном ручье, всегда останавливался на нём чуть дольше, чем нужно. Он не знал, что это было. Любопытство? Изучение? Или что-то другое, чему он не мог подобрать названия?       Логан прошёл мимо гаража с провалившейся крышей, мимо старого грузовика, который стоял здесь с прошлого века, и остановился. Ему показалось, что кто-то идёт за ним. Не то чтобы он слышал шаги — скорее чувствовал присутствие, то самое, первобытное, которое заставляло волоски на затылке вставать дыбом, а сердце — биться быстрее. Он обернулся. Никого. Только туман, белый, плотный, непроницаемый. — Показалось, — пробормотал он и пошёл дальше. Но через несколько шагов он понял, что не показалось. Запах. Слабый, едва уловимый — цветочный шампунь и что-то ещё, сладковатое, почти приторное, от чего кружилась голова. Логан снова обернулся. И на этот раз увидел её. Она стояла в десяти шагах, у стены заброшенного склада, и смотрела на него. Высокая, стройная, вся в чёрном. Толстовка с большим капюшоном скрывала волосы, чёрные штаны терялись в темноте, лицо было закрыто маской — белая, металлическая, очень красивая и утончённая. Она смотрела на него. Молча. Неподвижно. Как статуя, как хищник, который замер перед прыжком. — Эй, — окликнул её Логан, пытаясь придать голосу уверенность, но голос дрогнул. — Ты кто? Чего тебе надо? Она не ответила. Она вообще никогда не говорила в такие моменты. Её молчание было частью ритуала, частью искусства, которое она оттачивала годами. Хелен не нуждалась в словах — её движения, её взгляд, её присутствие говорили громче любых угроз. — Я спрашиваю, — Логан сделал шаг назад, — ты кто? Если тебе нужны деньги, у меня нет. Я студент. Сам еле свожу концы с концами. Хелен наклонила голову. Один короткий, почти вопросительный жест. И сделала шаг вперёд. Плавно, грациозно, как танцовщица, как хищница, как сама смерть, которая решила сегодня надеть чёрное. Логан отступил. Не потому, что испугался, он ещё не осознал страха, а потому, что его тело среагировало быстрее мозга. Колени чуть согнулись, руки напряглись, спина выпрямилась. Звериный инстинкт, который шептал: опасность. Беги. Но бежать было некуда. Переулок заканчивался тупиком — высоким кирпичным забором, который отделял склады от железнодорожных путей. Слева и справа — стены гаражей, глухие, без окон и дверей. Только узкий проход, через который он вошёл, и она, которая перекрыла его своим телом. — Что тебе надо? — спросил Логан, и в его голосе появились нотки паники. — Я ничего тебе не сделал. Я тебя даже не знаю.       Она молчала. Смотрела на него — спокойно, почти отстранённо, как смотрят на холст перед тем, как сделать первый мазок. В её глазах не было жестокости. Не было и сострадания. Только холодная, бесконечная пустота человека, который давно перестал считать себя частью этого мира. И тихое, почти эстетическое наслаждение от того, что сейчас произойдёт. Логан попытался обойти её — резко, неожиданно, надеясь, что скорость поможет. Но Хелен двигалась быстрее. Она сделала неуловимое движение, и вот он уже стоял прижатый спиной к холодной кирпичной стене, а её рука лежала на его груди. Не сильно, почти невесомо, но с такой уверенностью, что Логан понял: сопротивляться бесполезно.       Она была невероятно красива в этот момент. Тьма обтекала её фигуру, как вода обтекает камень, и каждая линия её тела: изгиб плеча, наклон головы, положение рук, были безупречны, как у греческой статуи. Маска придавала ей сходство с безликим божеством — страшным, непостижимым, прекрасным. Она была смертью, которая пришла не в чёрном балахоне с косой, а в чёрной толстовке и с пустыми, бесконечными глазами. Хелен убрала руку. Отступила на шаг. И в этом отступлении было не ослабление хватки, а приглашение к игре, к погоне, к иллюзии выбора, которой на самом деле не существовало. Логан рванул влево. Она оказалась там же. Вправо — снова перекрыла путь. Он попытался прорваться прямо и наткнулся на её плечо, твёрдое, как камень. — Прекрати! — прохрипел он. — Что тебе нужно? Деньги? Машина? Я отдам всё, что есть. Только скажи. Она молчала. Только глаза — эти страшные, холодные, пустые глаза смотрели на него с выражением, которое невозможно было прочитать. И Логан понял, что это не ограбление. Не месть. Не случайность. Что-то другое. Что-то, чему у него не было названия. А потом она ударила.       Неожиданно, без замаха, без предупреждения. Её рука метнулась вперёд — быстрая, как змея, и сомкнулась на его левом запястье. Логан дёрнулся, пытаясь вырваться, но холодные пальцы сжались стальной хваткой. Одним резким движением она рванула его на себя, лишая равновесия. Мир для него перевернулся. Спина с глухим ударом встретилась с землёй, из груди выбило воздух. Он ещё не успел опомниться, как она уже нависла над ним. Её пальцы по-прежнему удерживали руку, прижимая её к полу. Затем она медленно подняла ногу и наступила на его кисть. Подошва вдавила ладонь в твёрдую поверхность. Логан инстинктивно попытался выдернуть руку, но безуспешно. Давление лишь усилилось. Логан закричал от неожиданности, от боли, от ужаса, который наконец-то прорвался сквозь оцепенение. Кости затрещали. Не громко, не как в фильмах, глухо, влажно, будто кто-то раздавил горсть сырых веток.       Она не сняла ногу. Стояла на его ладони, как на ступеньке, и смотрела сверху вниз. В её глазах не было ничего. Ни злорадства, ни удовольствия, ни сожаления. Только спокойствие. Абсолютное, ледяное спокойствие художника, который наносит первый штрих на чистый холст. Логан смотрел на свою руку. На то, как пальцы неестественно выворачиваются, как кожа натягивается на суставах, которые больше не были на месте, и не верил своим глазам. Боль пришла не сразу. Сначала онемение, потом жжение, потом огонь, который разлился по всей левой руке, от кончиков пальцев до плеча, и заставил его согнуться пополам, хватая воздух ртом. — А-а-а! — закричал он. — Что ты делаешь? Что я тебе сделал? Она молчала. Только слегка наклонила голову, разглядывая его лицо, искажённое болью, мокрое от слёз и пота, с глазами, расширенными от ужаса. Она изучала его, как изучают картину в музее: внимательно, неторопливо, с чувством прекрасного. Потом она отпустила его руку или то, что от неё осталось, и сделала шаг назад. Логан сполз по стене на землю, сжимая изуродованную кисть здоровой рукой, и смотрел на неё снизу вверх, как на божество — страшное, непостижимое, неизбежное. Она стояла над ним, возвышаясь, как статуя. Чёрная толстовка сливалась с темнотой, маска скрывала лицо, и только глаза — эти страшные, пустые, бесконечные глаза светились в темноте, отражая бледный свет уличного фонаря, который с трудом пробивался сквозь туман.       А потом Хелен сделала движение. Плавное, почти ленивое, как будто она доставала что-то из кармана своей куртки. И в её руке блеснула сталь. Нож был длинным, с тонким лезвием, идеально отточенным. Он переливался в тусклом свете, как жидкое серебро, и на секунду Логану показалось, что это не оружие, а произведение искусства изящное, опасное, прекрасное. Хелен держала его с той же лёгкостью, с какой держала бы кисть или карандаш. Нож был продолжением её руки, её воли, её смертельной грации. — Нет, — прошептал Логан. — Пожалуйста. Не надо.       Она не слышала. Или слышала, но не обращала внимания. Она опустилась на корточки перед ним плавно, грациозно, как кошка, и посмотрела ему в глаза. Близко. Так близко, что Логан мог разглядеть в её глазах своё бледное отражение, искажённое страхом, почти неузнаваемое. Она улыбнулась. Под маской не было видно её губ, но изогнулись в странной, пугающей улыбке, которая делала её одновременно ангелом и демоном. Лезвие вошло в бедро Логана, где мясо было мягким, а кожа — тонкой. Без звука. Почти без сопротивления. Как нож входит в спелый персик. Логан закричал громко, дико, как раненый зверь, но крик утонул в тумане, не долетев даже до соседних домов.       Хелен не торопилась. Она повернула лезвие медленно, почти нежно, как будто пробовала вино на вкус, и начала вести его вверх. Разрез был длинным, ровным, идеально прямым. Она словно рисовала аккуратную линию на его теле, выверенную, безупречную. Кровь потекла не сразу. Сначала показалась тонкая красная нить, потом она стала толще, быстрее, и вот уже тёмная, почти чёрная жидкость залила джинсы, асфальт, ботинки Хелен. Логан не кричал. Он потерял голос. Из горла вырывались только влажные, булькающие хрипы, похожие на звук закипающего чайника. Он смотрел на свой распоротый бедро, на то, как края раны расходятся, обнажая мясо и что-то белое, что могло быть костью, и не верил своим глазам. Хелен смотрела на свою работу. На то, как кровь растекается по асфальту, как тело под ней содрогается, как жизнь уходит из человека с каждым ударом сердца. В её глазах не было ничего. Ни отвращения, ни удовольствия, ни сожаления. Только холодная, бесконечная пустота. И тихая, почти незаметная скука. Ей стало скучно.       Она поднялась, отряхнула колени, хотя на них не было пыли, и посмотрела на Логана сверху вниз. Он уже не пытался бежать. Не пытался просить. Он просто лежал, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на неё остановившимся взглядом, как собака, которую хозяин привязал к столбу и ушёл навсегда. Хелен вздохнула. Тихо, почти неслышно. И наклонилась.       Лезвие вошло в грудь, где сердце бьётся чаще всего, где кожа тоньше, а кости — слабее. На этот раз Логан не закричал. Он всхлипнул коротко, по-детски, и его тело обмякло, как тряпичная кукла. Глаза остались открытыми, но в них уже ничего не было. Только пустота. Хелен выпрямилась. Посмотрела на нож, на лезвие, покрытое тёмной, густой кровью, и медленно, почти ритуально, вытерла его о штаны Логана. Потом убрала нож в ботинок и снова опустилась на корточки. Она работала быстро и аккуратно, как опытный хирург или как художник, который знает, что именно хочет создать. Руки её не дрожали. Дыхание было ровным. Каждое движение точным, выверенным, безупречным.       Она разрезала кожу на груди, раздвинула края раны, и её пальцы погрузились внутрь. В темноту. В тепло. В ту самую глубину, где прячется то, что делает человека живым. Сердце Логана было ещё тёплым, когда она извлекла его и положила на асфальт рядом с телом. Потом лёгкие — серые, влажные, похожие на губку. Потом желудок, печень, почки. Всё это она складывала в стороне небрежно, но не хаотично, как будто готовила место для чего-то другого.       А потом Хелен подошла к мусорному контейнеру у дальней стены переулка. За ним стоял небольшой пластиковый ящик, который никто не заметил бы с первого взгляда. Она сама оставила его здесь несколько часов назад. Крышка тихо щёлкнула. Внутри лежали белые хризантемы. Свежие. Прохладные. Их стебли были завёрнуты во влажную ткань, чтобы цветы не потеряли форму раньше времени. Хелен достала букет и на мгновение задержала взгляд на белых лепестках. Только после этого она вернулась к телу.       Она доставала их по одной и клала в пустую грудную полость Логана, где раньше билось сердце, где лёгкие наполнялись воздухом, где желудок переваривал пищу, которую этот человек ел ещё сегодня. Цветы смотрелись неестественно. Они были слишком красивыми для этого места, для этой грубой, кровавой раны, для этого мёртвого тела, для этого тёмного, грязного переулка. Но именно в этом была суть. Искусство не обязано быть уютным. Оно обязано быть прекрасным. Даже если это прекрасное вызывает ужас. Хелен закрыла грудную клетку, не сшила, не скрепила, просто приложила края кожи друг к другу, как будто пыталась вернуть телу прежнюю форму. Кровь уже почти не текла, её осталось слишком мало. Асфальт вокруг был чёрным, липким, блестящим в тусклом свете уличного фонаря.       Она поднялась, посмотрела на свою работу. На тело Логана Пирса, который час назад насвистывал мелодию и думал о завтрашней лекции. На цветы, которые белели в его разорванной груди, как снег на чёрной земле. На туман, который всё так же стоял стеной, скрывая этот переулок от всего остального мира. Хелен была прекрасна в этот момент. Её чёрная фигура возвышалась над телом, как памятник или как ангел смерти, который пришёл не за душой, а за искусством. В её глазах отражались цветы, и от этого отражения у любого, кто увидел бы его, замерло бы сердце.       Она повернулась и пошла прочь медленно, бесшумно, растворяясь в белой пелене, как призрак. Её чёрная фигура таяла с каждым шагом, становясь всё более расплывчатой, всё более нереальной, пока не слилась с туманом полностью. Логан остался один. Он лежал на спине, с открытыми глазами, и смотрел в серое, мутное небо. В его груди, среди цветов, тихо шуршали хризантемы, когда ветер залетал в рану. Где-то вдалеке залаяла собака. А потом снова наступила тишина. Хелен шла по пустым улицам, и её шаги не издавали ни звука. Она пересекла парк, прошла через мост над железной дорогой, свернула в переулок, где ждала её машина — серебристый седан, почти незаметный в тумане. Открыла дверь, села на водительское сиденье, сняла маску. В зеркале заднего вида отразилось её идеальное, спокойное лицо. Ни тени эмоций. Ни следа усталости. Только глаза ледяные, голубые светились в темноте, как два маленьких фонаря.       Она включила зажигание и выехала на дорогу. Дворники размазывали туман по стеклу, но Хелен не замечала этого. Она смотрела прямо перед собой, на белую стену, которая расступалась перед машиной и смыкалась за ней, как море за кормой корабля. В голове было пусто. Она всегда добивалась этой пустоты — вычищала мысли, чувства, воспоминания, оставляя только то, что было нужно для дела. Логан Пирс. Готово. Оставался ещё один. Тайлер Брукс.       А потом… Хелен подумала о Ривен. О её серых глазах, о том, как они смотрели на неё в прихожей с ужасом, с любопытством, с чем-то ещё, чему Хелен не могла подобрать названия. О том, как Ривен сказала: «Отпусти. Пожалуйста. Мне больно». Хелен сжала руль так сильно, что костяшки побелели. Она не знала, что с этим делать. Не знала, как быть с чувством, которое разрывало её изнутри, когда она думала о Ривен. Она была охотницей. Она не должна была чувствовать. Она должна была убивать. Но Ривен… Ривен была другой.       Машина въехала в тёмный, холодный гараж, пахнущий бензином и старой краской. Хелен заглушила двигатель и несколько секунд сидела в тишине, глядя на пустую стену перед собой. Потом вышла, закрыла дверь и направилась к выходу. Она взглянула на часы. Если поторопиться, то успеет заехать в кондитерскую по дороге. Ривен любила яблочный пирог. Эта мысль появилась неожиданно и показалась почти забавной на фоне всего произошедшего за последний час. Яблочный пирог.       Хелен едва заметно усмехнулась. Миссис Уинтерс наверняка обрадуется. Она всегда радовалась подобным мелочам. А Роберт, скорее всего, снова начнёт рассказывать о своих планах на будущее, о работе, о каких-нибудь очередных проектах и перспективах. При мысли о нём Хелен закатила глаза. Роберт её раздражал.       Не настолько, чтобы она не могла находиться с ним в одной комнате, но достаточно, чтобы каждый разговор превращался для неё в маленькое испытание. Слишком правильный. Слишком предсказуемый. Слишком уверенный в том, что мир устроен именно так, как он привык его видеть. Душ. Чистая одежда. Нормальная причёска. Запах шампуня вместо холодного ночного воздуха. Через полчаса она уже будет в доме Уинтерсов. Войдёт через знакомую дверь. Снимет куртку и аккуратно повесит её на крючок возле прихожей. Поздоровается с миссис Уинтерс и примет её тёплые объятия. Пожмёт руку мистеру Уинтерсу. Потом устроится в гостиной вместе с остальными, держа в руках горячую фарфоровую чашку, от которой будет подниматься тонкий ароматный пар.       Всё будет, как всегда. Смех. Разговоры. Семейный уют. Обычный вечер обычных людей. И никто из присутствующих даже не подумает, какие мысли способны скрываться за её спокойным взглядом. Фонари светили тусклыми золотистыми кругами, растворяясь в белой дымке. Город казался сонным, почти безмятежным. Где-то вдали проехала машина. Где-то хлопнула дверь. Жизнь продолжалась.