Затеряться в её смертельной красоте

      Осенний вечер опускался на Сейворт медленно, как густой мёд, тягучий, золотистый, с привкусом приближающихся холодов. Солнце уже скрылось за холмами, оставив после себя багровые полосы на горизонте, которые постепенно таяли в серой, предвечерней дымке. Окна домов зажигались одно за другим, и улицы наполнялись тёплым, жёлтым светом, который делает маленькие городки такими уютными и такими обманчиво безопасными. Дом Уинтерсов стоял на своём пригорке, утопая в сумерках. Дорожка от калитки к крыльцу была усыпана мокрыми листьями, вчерашний дождь не пожалел их, прибив к асфальту плотным, разноцветным ковром. Старый дуб у забора шумел голыми ветками, и ветер, пробегавший по улице, срывал с него последние листья, заставляя их кружиться в прощальном, грустном танце.       В гостиной уже горел камин. Оранжевые, дрожащие огоньки создавали иллюзию тепла и уюта, и комната действительно становилась другой, более живой, более домашней, более... безопасной. Мистер Уинтерс сидел в своём любимом кресле. Старом, кожаном, с продавленным сиденьем и стёртыми подлокотниками. Он купил его на блошином рынке ещё до того, как родился Роберт, и за двадцать с лишним лет кресло стало частью его самого. Он сидел в нём, вытянув ноги на пуфик, и смотрел новости по телевизору. Экран голубоватым светом освещал его лицо спокойное, чуть усталое, с морщинами у глаз, которые появились в последние пару лет.       Ведущий что-то говорил о политике, мистер Уинтерс слушал вполуха, кивал в нужных местах, но больше смотрел на языки искусственного пламени, которые танцевали за стеклом камина. Он думал о работе, о завтрашней встрече, о том, что надо бы поменять масло в машине, но всё никак не доходили руки. Роберт расположился на диване, раскинувшись во всю длину и закинув руки за голову. Он был дома, и дома он мог позволить себе эту расслабленность. Джинсы с вытянутыми коленями, старая футболка с принтом группы, которую он слушал в старшей школе, и носки вязаные, мамины, которые она дарила ему каждое Рождество. Он смотрел в телефон, иногда улыбался, иногда хмурился, переписывался с кем-то. Родители знали, с кем. И не спрашивали.       Миссис Уинтерс хлопотала на кухне, заканчивая с ужином. Пахло жареным луком, мясом и чем-то травяным, розмарином или тимьяном. Она двигалась быстро, уверенно, с той лёгкостью, которая появляется у женщин после двадцати лет ежедневной готовки. Кастрюли шипели, нож стучал по разделочной доске, и вся эта кухонная симфония создавала фон, на котором жизнь в доме шла своим привычным, уютным чередом. На втором этаже, в своей комнате, Ривен смотрела сериал. Она лежала на кровати, поджав под себя ноги и укрывшись клетчатым пледом, старым, шерстяным, который мама доставала каждый октябрь. На маленьком экране ноутбука разворачивалась очередная драма — герои ругались, мирились, снова ругались, и всё это было таким далёким, таким ненастоящим, что Ривен почти не слушала. Она думала. О Хелен. О её холодных пальцах на своих плечах. О её голосе, который шептал в темноте: «Не могу не думать о тебе».       Она не знала, что с этим делать. Не знала, как вести себя сегодня, когда Хелен снова придёт, а она придёт, Ривен была в этом уверена, потому что Хелен теперь приходила почти каждый вечер. И мама её ждала. И отец. И Роберт. И весь этот дом, казалось, перестроил свою жизнь вокруг появления этой странной, пугающей, невероятно красивой блондинки. Ривен перевернулась на бок, уткнулась носом в подушку и вздохнула. Сериал шёл своим чередом, но она уже не смотрела, просто смотрела в одну точку на экране, где мелькали тени и блики, и ждала. Чего — она не знала. Но ждала.       Внизу хлопнула входная дверь. Ривен услышала этот звук даже через закрытую дверь своей комнаты, даже через музыку из ноутбука, даже через шум в собственной голове. Входная дверь — её скрип, её металлический щелчок — был таким знакомым, таким родным, что Ривен могла отличить его от любого другого звука в мире. Но сегодня в этом звуке было что-то другое. Что-то, от чего сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, в два, в три раза быстрее обычного. Она знала, кто пришёл. Хелен стояла на пороге дома Уинтерсов, и в руках у неё был яблочный пирог. Он был упакован в прозрачную плёнку, перевязан белой ленточкой, такой аккуратной, такой идеальной, будто её завязывал не человек, а специальная машина для создания совершенных бантиков. Пирог был золотистым, румяным, с хрустящей сахарной корочкой и аппетитными разводами яблочной начинки, которые виднелись сквозь решётку из теста. Он пах корицей, ванилью и чем-то ещё, домашним, уютным, что заставляло даже неголодного человека облизнуться.       Сама Хелен выглядела... обычно. На ней были чёрные джинсы, облегающие, но не вульгарные, тёмно-бордовый лонгслив с длинными рукавами, который мягко облегал её стройную фигуру, и кеды на плоской подошве — простые, даже неприметные, но на ней они смотрелись так, будто были созданы специально для неё. Волосы были распущены и падали на плечи тяжёлыми, блестящими прядями, и при каждом движении они переливались в свете уличного фонаря, отливая золотом и серебром.       Она не накрасилась или сделала это так искусно, что никто не заметил бы макияжа. Кожа её была бледной, но не больной, свежей, чистой, как первый снег. Ледяные, голубые глаза смотрели на мир с тем спокойным, чуть отстранённым выражением, которое делало её похожей на принцессу из старых сказок: прекрасную, недосягаемую и немного страшную.       Даже в обычной одежде, без вечернего платья, без драгоценностей, без намёка на косметику, Хелен оставалась самой красивой блондинкой, которую миссис Уинтерс когда-либо видела. И не только она. Почтальон, который встретил её у калитки, чуть не выронил сумку с письмами. Соседский пёс, который обычно лаял на всех чужих, только вильнул хвостом и лёг на траву, положив морду на лапы. Даже старый дуб, казалось, замер, перестав ронять листья, когда она проходила под ним. Миссис Уинтерс открыла дверь раньше, чем Хелен успела постучать. Она стояла в дверном проёме, вытирая руки о кухонное полотенце, и улыбалась той широкой, искренней улыбкой, которая появлялась у неё только для самых желанных гостей. — Хелен! — воскликнула она, будто не ждала её, хотя ждала, и готовилась, и заказала Роберту сходить за дополнительным стулом, потому что своих на всех не хватало. — Заходи, заходи! Ой, а это что? Пирог? Сама пекла? — Добрый вечер, — Хелен улыбнулась той мягкой, тёплой улыбкой, которую она включала для родителей, и протянула пирог. — Это вам. Я подумала, что к чаю будет приятно. — Ах, какая прелесть! — миссис Уинтерс приняла пирог, как священную реликвию, и прижала к груди. — Ты такая умница. Даже не знаю, как благодарить. — Не надо благодарить, — тихо сказала Хелен, переступая порог. — Вы всегда так радушно меня встречаете. Это самое меньшее, что я могу сделать. Она сняла пальто, элегантное, шерстяное, цвета слоновой кости, и повесила его на крючок рядом с курткой Роберта. Балетки аккуратно поставила на полку для обуви, рядом с мамиными тапочками и отцовскими ботинками. Каждое движение было выверенным, плавным, почти танцевальным, она делала это не потому, что боялась показаться неаккуратной, а потому, что по-другому не умела. Её жизнь была искусством, даже в самых маленьких, самых обыденных жестах. Мистер Уинтерс повернул голову от телевизора, когда услышал голоса в прихожей. Он увидел Хелен, кивнул ей с той сдержанной, мужской приветливостью, которая была его визитной карточкой, и сказал: — Добрый вечер, Хелен. Как дела? — Добрый вечер, — ответила она, проходя в гостиную. — Всё хорошо. А у вас? — Да нормально, — он махнул рукой в сторону экрана, где ведущий всё ещё что-то вещал. — В мире творится чёрт знает что, а у нас тишина. И слава богу. Хелен улыбнулась мягкой, понимающей улыбкой, которая делала её похожей на идеальную невестку из старых американских фильмов. Никто бы не сказал, глядя на неё сейчас, что она была способна на то, что читатель уже знал. Никто бы не поверил. — Садись, садись, — миссис Уинтерс засуетилась, поправляя подушки на диване, хотя на них и так всё было идеально. — Роберт, подвинься! Дай Хелен место! Роберт, который до этого момента сидел, уткнувшись в телефон, отложил его в сторону и поднялся с дивана, чтобы встретить Хелен. Он выглядел... счастливым. Не просто улыбался, а именно светился изнутри, тихой, спокойной радостью, которую невозможно подделать. Его зелёные глаза блестели, губы сами собой растягивались в улыбке, и даже осанка стала более прямой, более гордой. — Привет, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать её в щёку. — Ты сегодня рано. — Пирог долго не ждёт, — ответила Хелен, садясь на диван рядом с ним. — Боялась, что остынет. Миссис Уинтерс уже убежала на кухню, чтобы поставить пирог в духовку подогреть, чтобы он стал ещё более ароматным, ещё более аппетитным. Оттуда доносился её радостный, чуть взволнованный голос: «Какой же он красивый! Ты бы видел, милый!» — это она обращалась к мужу, который только кивал, не отрываясь от новостей. Наверху, в своей комнате, Ривен всё ещё смотрела в экран ноутбука, не видя ни одной сцены. Она слышала голоса внизу. Слышала, как мама радостно восклицает. Слышала ровный, спокойный бас отца. Слышала, как Роберт говорит что-то тихим, влюблённым голосом, который он включал только для Хелен. И она слышала её. Хелен. Её голос пробивался сквозь закрытую дверь, сквозь стены, сквозь шум сериала, который Ривен включила, чтобы заглушить этот дом, эту семью, эту жизнь, в которую Хелен входила всё глубже и глубже, как нож в масло. Ривен выключила звук. На экране мелькали лица актёров, открывались и закрывались рты, но тишина была полной. Она смотрела на этот немой фильм и думала о том, как странно устроен мир: где-то сейчас гибнут люди, а где-то в этом доме, в этой гостиной, под искусственным пламенем камина, Хелен пьёт чай с её семьёй, и никто не знает, кто она на самом деле.       Ривен отложила ноутбук в сторону, села на кровати, обхватив колени руками, и уставилась в стену, на серо-коричневые обои, на фотографии друзей, на книжную полку, которая ломилась от учебников и детективов. Внизу засмеялись — мама, громко и радостно. Роберт что-то сказал, и Хелен ответила мягко, спокойно, и смех повторился, но уже тише, как эхо. Ривен закрыла глаза. Она здесь, — подумала Ривен. — Снова. И я ничего не могу с этим сделать.       Но она могла. Она могла спуститься вниз. Могла сесть за стол. Могла смотреть на Хелен, пить чай и улыбаться, как будто всё нормально. Как будто она не знала, что эта девушка прижимала её к стене и шептала странные, пугающие слова. Как будто она не чувствовала, что Хелен смотрит на неё всегда, везде, даже когда они в разных комнатах, даже когда их разделяют этажи и стены. Ривен открыла глаза. — Нет, — сказала она себе вслух. — Я не буду сидеть здесь, как мышь в норе. Она встала с кровати, поправила свитер, цвета мокрого асфальта, который делал её глаза чуть темнее, чем обычно, и подошла к двери. Рука замерла на ручке. Она не была готова. Но она никогда не будет готова. К Хелен нельзя быть готовой — можно только выживать. Ривен открыла дверь и шагнула в коридор. Внизу снова засмеялись. И в этом смехе, таком тёплом, таком домашнем, ей почудилось что-то холодное, что-то чужое. Что-то, что не принадлежало этому дому, но всё глубже проникало в него, как коррозия, как яд, как медленно сжимающаяся петля. Ривен начала спускаться по лестнице. Медленно. Осторожно. Каждая ступенька скрипела под её весом, и этот скрип казался ей предупреждением или приговором. Она не знала, что увидит внизу. Но она знала одно: она не будет прятаться. Не сегодня. Не от неё. Ривен спустилась вниз и повернула в гостиную. И первое, что она увидела, были глаза Хелен, которые уже смотрели на неё спокойно, внимательно, с той странной, пугающей нежностью, которая была страшнее любой ненависти. — Привет, — сказала Хелен. Голос её был мягким, почти домашним, как будто она здоровалась не с младшей сестрой своего парня, а с давней подругой, с которой не виделась целую вечность. В этом «привет» не было ни вызова, ни напряжения — только дружелюбие, лёгкое и естественное, как утренний ветер. Ривен посмотрела на неё. На чёрные джинсы, на тёмно-бордовый лонгслив, на кеды — такие простые, такие обычные, и одновременно такие идеальные на ней. Хелен сидела на диване, слегка откинувшись на спинку, и выглядела так, будто родилась в этом доме, будто всегда здесь была на этом месте, на этом диване, в этом свете. — Привет, — ответила Ривен. И улыбнулась. Улыбка вышла не такой фальшивой, как она ожидала. Может быть, потому что усталость притупила страх. А может быть, потому что в этой комнате, при маме, при отце, при Роберте, Хелен была просто гостьей — красивой, вежливой, идеальной. И Ривен могла позволить себе быть просто младшей сестрой, которая спустилась к ужину. Она прошла к дивану и села, не рядом с Хелен, но и не слишком далеко. На журнальном столике стояли чашки с чаем, вазочка с печеньем, которое мама испекла утром, и маленькая тарелочка с яблочным пирогом, который принесла Хелен. Пирог уже разрезали, и аппетитные кусочки лежали на блюде, посыпанные сахарной пудрой. — Мам, а чай есть? — спросила Ривен, поворачиваясь к кухне. — Сейчас, дорогая, — отозвалась мама. — Я как раз завариваю свежий. Хелен, тебе добавить? — Да, спасибо, — мягко ответила Хелен. — Только немного. Роберт сидел рядом с Хелен, положив руку на спинку дивана за её плечами — не касаясь, но так близко, что это выглядело почти собственнически. Он смотрел на неё с той влюблённой, чуть рассеянной улыбкой, которая появлялась у него в последние дни, и Ривен казалось, что брат видит не Хелен, а какой-то свой идеальный образ, который сам выдумал. — Как твои дела в школе? — спросила Хелен, поворачиваясь к Ривен. В её голосе было искреннее любопытство или очень искусная его имитация. — Нормально, — пожала плечами Ривен. — Контрольная по тригонометрии была. Вроде написала. — Она у нас умница, — вставил отец из своего кресла, не отрывая глаз от телевизора. — Вся в мать. — А ты говорил, что в тебя, — усмехнулась мама, появляясь в дверях с подносом, на котором дымились три новые чашки. — Что, передумал? — Я всегда знал, что она в тебя, — поправился отец. Ривен взяла свою чашку, сделала глоток. Чай был горячим, с мятой и чем-то фруктовым, мама экспериментировала с новыми вкусами. Пахло сладко и уютно. — А вы, Роберт, говорили, что Хелен на искусствоведческом? — спросила Ривен, чтобы что-то сказать. — А что вы проходите сейчас? Роберт посмотрел на Хелен, давая ей слово. — Романтизм, — ответила Хелен, отставляя чашку. — Девятнадцатый век, эмоции, природа, чувства превыше разума. Очень интересный период. Мрачный, но красивый. — Как наша погода, — пошутила мама. — Тоже мрачная и красивая. — Точно, — улыбнулась Хелен. — В дожде и тумане есть своя поэзия. Не всем это дано понять. Она посмотрела на Ривен — быстро, почти незаметно. Но Ривен заметила. — А ты любишь дождь? — спросила Хелен. — Ненавижу, — честно ответила Ривен. — От него волосы пушатся и настроение падает. — Попробуй смотреть на него иначе, — тихо сказала Хелен. — Дождь смывает всё старое, чтобы дать место новому. Это не конец, а начало. Роберт посмотрел на неё с таким обожанием, что Ривен стало неловко. Мама переглянулась с отцом, в её взгляде читалось одобрение, в его — лёгкая настороженность, но он промолчал. Они болтали ещё около часа. О школе, об университете, о планах на выходные, о том, что Роберт хочет свозить Хелен в Сиэтл на выставку импрессионистов, а мама предлагала испечь что-нибудь особенное к следующему приходу гостьи. Ривен говорила мало, но кивала, улыбалась, смеялась там, где надо, и чувствовала, как напряжение постепенно отпускает. Может быть, она ошиблась. Может быть, Хелен — просто девушка. Красивая, умная, немного странная, но просто девушка. Может быть, та ночь в прихожей была... чем? Признанием? Или игрой? Или тем, чему Ривен боялась дать название?       К десяти часам все разошлись. Мама ушла на кухню доделывать домашние дела, отец поднялся к себе в кабинет, Роберт проводил Хелен в гостевую комнату — гостиная опустела, остались только остывшие чашки на столе и горьковатый запах дыма от камина. Ривен поднялась к себе, приняла душ, переоделась в пижаму, старую, со звёздами, которую Хелен назвала «милой» в то первое утро, и забралась под одеяло. В комнате было прохладно, но клетчатый, шерстяной плед согревал. Она включила настольную лампу, взяла книгу, но глаза слипались. За окнами было тихо. Туман рассеялся, и в разрывах облаков показалась луна — бледная, холодная, похожая на ледяную монету, брошенную кем-то на бархатное небо. Ривен отложила книгу, выключила лампу и закрыла глаза. Сон пришёл быстро. Она провалилась в него, как в тёплую воду, и мир вокруг исчез, растворился, перестал существовать. А потом — стук.       Тихий, осторожный, почти робкий. Три удара. Ривен приоткрыла один глаз, потом второй. В комнате было темно, только луна за окном отбрасывала на пол бледные, серебристые полосы. Стук повторился. — Ривен, — прошептал голос из-за двери. Бархатный. Низкий. Хелен. Ривен села на кровати, не понимая, снится ей это или нет. Голова была тяжёлой, мысли — вязкими, как мёд. Она посмотрела на часы на тумбочке, маленький будильник с зелёными цифрами показывал двадцать минут первого. — Войди, — сказала она, сама не зная, зачем. Дверь приоткрылась без скрипа, почти бесшумно. Хелен скользнула внутрь, как тень, и закрыла за собой дверь. На ней была кремовая ночная рубашка, которую мама достала для неё в первый раз, и волосы были распущены, мягкими волнами падали на плечи. В тусклом лунном свете она выглядела почти прозрачной — призраком, который забрёл не в ту комнату. — Что случилось? — спросила Ривен, протирая глаза. Голос её был сонным, хриплым, едва слышным. Хелен стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу, и выглядела... неуверенной. Ривен никогда не видела её такой. Обычно Хелен была спокойна, как лёд, и так же непроницаема. А сейчас она кусала губу и теребила край ночной рубашки тонкими, бледными пальцами. — Гром, — прошептала Хелен. — Гроза. Мне... страшно. Ривен моргнула. Она прислушалась. И правда, где-то далеко, за холмами, глухо ворчало. Не громко, но настойчиво, как зверь, который просыпается после долгой спячки. Ривен не слышала его раньше, сон был слишком глубоким, но теперь, когда Хелен сказала, она почувствовала этот звук: низкий, вибрирующий, почти неосязаемый. — Гроза? — переспросила Ривен. — Но она же далеко... — Мне всё равно страшно, — тихо сказала Хелен. — Можно я побуду с тобой? Немного. Пока не утихнет. Ривен смотрела на неё. На эту девушку, которая всегда казалась такой сильной, такой холодной, такой совершенной и которая сейчас стояла в дверях её комнаты, бледная, растерянная, почти жалкая, и боялась грома, как маленький ребёнок. — Ладно, — сказала Ривен, падая обратно на подушку. Глаза уже закрывались, сознание уплывало куда-то далеко. — Просто ложись рядом. Она не подумала о том, что сказала. Слова вырвались сами — сонные, неосторожные, такие же вязкие, как мысли. Хелен замерла. На секунду в её глазах мелькнуло что-то. Удивление? Неуверенность? Или то самое чувство, которое она так старательно прятала за маской ледяного спокойствия? А потом она улыбнулась. Тихо, одними уголками губ. И шагнула вперёд. Кровать скрипнула под её весом, когда Хелен легла рядом. Осторожно, почти невесомо, будто боялась, что Ривен передумает или проснётся окончательно и прогонит её. Она легла на спину, положив руки вдоль тела, и несколько секунд смотрела в потолок. — У тебя крутая комната, — прошептала Хелен. — Ммм, — ответила Ривен, уже наполовину в сне. — Не болтай. Просто ложись. Хелен усмехнулась. Тихо, почти беззвучно, но Ривен почувствовала эту усмешку. — Спи, — сказала Хелен.       Ривен уже не ответила. Она проваливалась в сон, как в глубокую, тёмную воду, и последнее, что она почувствовала перед тем, как сознание отключилось, было лёгкое, почти невесомое прикосновение. Рука Хелен обвила её талию. Осторожно, будто боясь разбудить. Не сильно, не собственнически, а так, как обнимают что-то очень хрупкое и очень дорогое, как обнимают мечту, которая может рассыпаться, если сжать слишком сильно. Хелен лежала рядом, чувствуя тепло Ривен, её ровное, спокойное дыхание, и смотрела в потолок широко открытыми глазами. Гром ворчал где-то далеко, но она уже не боялась. Или боялась, но по-другому. Она боялась того, что происходило с ней самой. Ривен спала. Её ресницы дрожали, как крылья бабочки, когда гром становился чуть громче. Хелен смотрела на неё, на эти ресницы, на родинку у виска, на линию челюсти, мягкую, почти детскую, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Что-то, что она так долго строила. Что-то, что она называла «контролем». Она обняла Ривен крепче, всё ещё осторожно, всё ещё боясь разбудить, и закрыла глаза. За окнами всё так же ворчал гром, и луна пряталась за облаками, и ветер качал голые ветки старого дуба. Но в этой комнате, на этой узкой кровати, под этим клетчатым, шерстяным пледом было тепло. Так тепло, как не было нигде. Хелен улыбнулась в темноте другой улыбкой, настоящей, которую она никому не показывала. — Сладких снов, Ривен, — прошептала она. Ответа не было. Только ровное дыхание и тепло ладони на талии. Хелен закрыла глаза и позволила себе то, чего не позволяла никогда — просто быть рядом. Без масок. Без планов. Без следующего шага. Просто быть.