Затеряться в её смертельной красоте

      Утро было холодным и ясным. Утро после долгого тумана, когда небо кажется вымытым до скрипа, а воздух прозрачен настолько, что можно разглядеть каждую ветку на каждом дереве, каждую трещину в асфальте, каждую каплю, которая ещё держится на листьях. Солнце стояло низко над горизонтом, и его косые лучи превращали кампус университета в декорацию к старому фильму: золотистые, длинные тени, блики на стёклах, свет, который ложился на лица студентов мягко, почти ласково. Роберт Уинтерс подъехал к парковке ровно без пятнадцати девять. Он любил это время, когда утренняя суета уже схлынула, но лекции ещё не начались, и можно было, не торопясь пройти к корпусу, не расталкивая локтями толпы. Чёрный джип блестел после ночной мойки, он загнал его на автомойку вчера вечером, хотя мама сказала, что это бессмысленно, потому что завтра снова пойдёт дождь. Но Роберту хотелось, чтобы машина выглядела хорошо. Почему-то сегодня это было важно. Он вышел из джипа, захлопнул дверь, привычный, уверенный хлопок, который эхом отдался от стен соседних машин, и повесил сумку на плечо. Джинсы, белая футболка под расстёгнутой рубашкой в клетку, кеды, которые он носил уже третий год, но выглядели как новые, потому что он чистил их после каждой носки. Волосы, как всегда, уложены в ту лёгкую, небрежную причёску, которая требовала на самом деле пятнадцати минут перед зеркалом и двух видов геля.       Он шёл по аллее, ведущей к главному корпусу, и чувствовал, как утренний воздух холодит щёки. Пахло мокрой листвой, кофе из уличной кофейни, которая открылась в прошлом месяце в цокольном этаже библиотеки, и чем-то сладковатым, наверное, донаты, которые привозили по утрам. Роберт никогда не ел на завтрак сладкое, но запах ему нравился. Он напоминал о детстве, о субботних походах в кондитерскую с отцом, о том времени, когда мир был проще. У входа в корпус толпились студенты. Кто-то курил в сторонке, кто-то пил кофе из картонных стаканчиков, кто-то просто стоял, уткнувшись в телефон, и лениво листал ленту. Роберт кивнул знакомым, улыбнулся девушке, которая слишком громко поздоровалась и слишком долго смотрела вслед. Всё как обычно. Он привык к такому вниманию, оно было частью его повседневности, как утренний душ или зубная паста с мятным вкусом. У лестницы, ведущей на второй этаж, его ждали. Тайлер стоял, прислонившись плечом к перилам, и что-то рассказывал Логану, активно жестикулируя. Его светлые волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и голубые глаза, которые сегодня казались особенно яркими то ли из-за солнца, то ли из-за того, что он выспался. На нём была толстовка с надписью «LoneL» — студенческое братство, в котором он состоял, хотя, честно говоря, появлялся там реже, чем обещал при вступлении.       Логан стоял напротив, скрестив руки на груди, и слушал с тем выражением лица, которое невозможно было прочитать: ни одобрения, ни скуки, ничего. Его тёмные волосы были коротко подстрижены, челюсть квадратная, тяжёлая, как у боксёра, хотя он никогда не занимался спортом. Он просто был таким: крупным, массивным, немного пугающим, если не знать, что внутри он мягче, чем кажется. Логан был из тех людей, кто сначала думает, потом говорит. Иногда это раздражало. Чаще вызывало уважение.       Камерон стоял чуть в стороне, опираясь спиной о стену и глядя куда-то вдаль на парковку, на деревья, на небо. Он всегда казался отстранённым, будто присутствовал здесь только наполовину, а вторая его половина витала где-то в другом месте, в мыслях, которые он ни с кем не делил. Серые штаны, тёмный свитер, старые кеды. Он выглядел так, будто одевался в темноте, но при этом умудрялся выглядеть стильно или, по крайней мере, не вызывающе. Роберт подошёл к ним и улыбнулся уверенной, чуть ленивой улыбкой, которая говорила: «Я здесь, я в порядке, мир вращается вокруг меня, и это нормально». — Привет, пацаны, — сказал он, хлопнув Тайлера по плечу. — О, Роб, живой, — Тайлер усмехнулся. — А мы думали, ты сегодня не встанешь. Говорят, у тебя была бурная ночь? — У меня была спокойная ночь, — ответил Роберт, хотя внутри что-то потеплело при воспоминании о вчерашнем вечере. — Я спал. Как медведь в берлоге. — Неделю назад ты сказал, что будешь спать, только когда умрёшь, — напомнил Логан. — Я поумнел за неделю, — отшутился Роберт. Он оглядел компанию. Тайлер. Логан. Камерон. Трое. Должно быть четверо. — А где Джейк? — спросил он, оглядываясь по сторонам, будто надеялся увидеть знакомую фигуру, которая прячется за колонной или выходит из-за угла. Тайлер пожал плечами. — Не знаю. Мы ему писали. Он не ответил. — Звонили? — уточнил Роберт. — Я звонил, — сказал Логан. — Сразу на голосовую ушло. То ли телефон разряжен, то ли он его на беззвучном оставил. — Может, с тёлочкой? — предположил Камерон, отрывая взгляд от горизонта. — Он вчера в баре был, я видел. Пил виски. Много. — Джейк всегда много пьёт, — заметил Тайлер. — У него печень из титана. — Но на пары он всегда приходит, — возразил Роберт. — Даже с похмелья. Помните тот раз, когда он спал прямо на задней парте, а профессор Маккормик подумал, что ему плохо и вызвал скорую? Логан усмехнулся — редкость для него. — Это было эпично. Джейк тогда сказал, что скорую он переживёт, а вот пропустить лекцию по макроэкономике — нет. Потому что конспекты никто не даст. — Маккормик дал ему пятёрку за смелость, — добавил Тайлер. — Или за то, что он не блевал в аудитории. Не помню. Ребята посмеялись, но смех вышел неполным, каким-то... пустым. Без Джейка, который обычно громче всех хохотал и громче всех шутил, их компания теряла половину своего голоса. Как будто в оркестре не хватало барабана, вроде бы мелодия та же, но ритм уже не тот. — Ладно, — сказал Роберт, взглянув на часы. — Может, подтянется. Первая пара — фундаментальная экономика. Если он пропустит, Харрисон завалит его на экзамене. Харрисон не любит, когда прогуливают. — Харрисон вообще никого не любит, — буркнул Камерон. — Однажды он сделал замечание студенту, который чихнул на его лекции. Сказал, что чихание мешает образовательному процессу. — Надеюсь, Джейк знает, что делает, — сказал Логан. — Но, если он не появится к концу недели, может, стоит забеспокоиться. Они постояли ещё минут пять. Поток студентов у входа поредел, все разошлись по аудиториям, готовясь к первой паре. Где-то наверху хлопнула дверь, и чей-то громкий голос крикнул: «Давай, быстрее, звонок через минуту!» Часы на башне главного корпуса показывали без двух минут девять. — Пошли, — сказал Роберт, поворачиваясь к лестнице. — Если Джейк появится, он нас найдёт.       Они поднялись на второй этаж, прошли по длинному коридору, мимо аудиторий, где уже начались занятия, мимо столовой, из которой тянуло жареным луком и кофе, мимо стенда с объявлениями, где кто-то приклеил листовку про пропавшего кота, а кто-то сверху написал маркером «котик нашёлся, спит на батарее, всем спасибо». Аудитория 307, лекционный зал на полсотни мест, была почти полной. Студенты сидели, разложив тетради и ноутбуки, кто-то перешёптывался, кто-то листал учебники, кто-то просто смотрел в потолок, смирившись с неизбежностью двух академических часов.       Профессор Харрисон — сухой, высокий мужчина лет пятидесяти в неизменном сером костюме и галстуке, который он завязывал идеальным узлом, будто собирался не на лекцию, а на светский раут, уже стоял у кафедры, перелистывая бумаги и не глядя на аудиторию. Ребята заняли места в четвёртом ряду, где обычно сидели всей компанией, оставляя одно место для Джейка. Тайлер сел у окна, Логан рядом, Камерон на краю, у прохода, оставив пустое кресло между собой и Тайлером, специально, для Джейка, если он вдруг ворвётся в аудиторию с грохотом, с опозданием, с извинениями и своей обычной, беззаботной улыбкой. Роберт сел чуть позади, на пятом ряду, у стены, где можно было незаметно достать телефон, если придёт важное сообщение. Он расстегнул сумку, достал тетрадь, ручку, ноутбук включил, но не открыл, просто запустил систему и оставил на рабочем столе, чтобы потом не ждать, пока загрузится.       Профессор Харрисон начал лекцию, не здороваясь. Он никогда не здоровался. Просто поднимал голову, смотрел на аудиторию поверх очков — старомодных, в тонкой золотой оправе и начинал говорить тихим, ровным голосом, который, однако, был слышен в каждом углу зала. Сегодня он говорил об эластичности спроса. О том, как изменение цены влияет на объём продаж. О коэффициентах, формулах, графиках, которые строятся в координатных осях, где ось X — количество, а ось Y — цена. Роберт слушал, делал заметки, кивал в нужных местах, но половина его сознания была занята другим. Он думал о Хелен.       О том, как вчера вечером, после ужина, она стояла у окна в гостевой комнате и смотрела на грозу. Лицо её было спокойным, почти бесстрастным, но в глазах, в этих ледяных, голубых глазах, отражались молнии, и это было так красиво, что у Роберта перехватило дыхание. Он стоял в дверях и смотрел, как свет вспыхивает и гаснет на её лице, как ветер треплет занавески, как она не двигается, не моргает, не дышит, кажется, будто сама стала частью грозы. Он хотел подойти. Обнять. Сказать что-нибудь важное, то, что вертелось на языке весь вечер, но никак не складывалось в слова. Но не решился. Стоял, как идиот, в дверях, сжимая в руке стакан с водой, который принёс ей, и боялся сделать шаг. Потому что боялся? — спросил он себя сейчас, водя ручкой по тетради, не глядя на то, что пишет. — Разве я вообще способен бояться? Оказалось — да. Вчера, глядя на Хелен, он впервые в жизни почувствовал страх. Не перед ней. Перед тем, что она могла исчезнуть. Что это всё — ужин, знакомство с родителями, её улыбка, её голос, её запах — могло оказаться сном, иллюзией, чем-то, что растворится с первыми лучами солнца. Он усмехнулся про себя. Роберт Уинтерс, который всегда был уверен в себе, в своём будущем, в своём месте в мире, вдруг боится, что девушка его бросит. Мама бы посмеялась. Отец бы сказал: «Не ссы, сынок, таких парней, как ты, ещё поискать». А Ривен... Ривен бы закатила глаза. Как вчера, когда Хелен попрощалась. Роберт вспомнил этот момент. Ривен, стоящую в дверях гостиной, с закатанными глазами, с выражением лица, которое говорило: «Я тут лишняя, и мне плевать». Ему тогда стало неловко. Он хотел что-то сказать сестре, но промолчал, не хотел ссоры при Хелен. Потом, уже ночью, когда все легли спать, он думал: «Почему Ривен так к ней относится? Что Хелен ей сделала?»       Ничего, понял он. Хелен ничего ей не сделала. Просто... Ривен всегда была такой. Настороженной. Подозрительной. Она видела странности там, где другие видели норму. Она чувствовала опасность там, где другие чувствовали безопасность. Может быть, это делало её умной. А может быть, просто параноиком. Роберт отложил ручку и достал телефон. Спрятал его под тетрадью, чтобы Харрисон не увидел, профессор был старомоден и терпеть не мог гаджеты на своих лекциях. «В моё время студенты слушали и записывали, — говорил он. — А теперь вы все сидите, уткнувшись в экраны, и молитесь, чтобы кто-нибудь выложил конспект в интернет».       Роберт открыл чат с Хелен. Последнее сообщение было от неё, отправлено вчера вечером, после того как она уехала: «Спасибо за чудесный вечер. Твоя семья прекрасна. Спокойной ночи». Он ответил тогда: «Спокойной ночи, Хелен. Приснись мне». И уснул с телефоном в руке, надеясь, что она приснится и боясь, что не приснится. Его пальцы замерли над клавиатурой. Что написать? Что сказать? «Доброе утро» — слишком банально. «Как спалось» — слишком дежурно. «Я скучаю» — слишком рано для таких слов, они могли её испугать. Или не испугать? Он не знал. Он вообще ничего о ней не знал, кроме того, что она любит Дега, ненавидит дождливую погоду (но при этом любит грозы) и пьёт только воду, потому что алкоголь «мутит восприятие». Восприятие чего? — спросил он её тогда. Она улыбнулась и не ответила. Просто посмотрела на него своими ледяными глазами так, что он забыл вопрос. Роберт набрал: «Привет. Уже на лекции. Скучно без тебя». Слишком просто. Слишком прямо. Но он не умел писать красиво, не так, как пишут в романах, где герои говорят о вечности и луне. Он был юристом в душе: ясно, чётко, по факту. Он стёр сообщение и написал снова: «Доброе утро, Хелен. Надеюсь, ты выспалась. Я сегодня проснулся и подумал о тебе. Весь день теперь испорчен, потому что лучше этого мгновения уже не будет». Он посмотрел на текст и сам себе показался жалким. Слишком напыщенно. Слишком литературно. Хелен бы засмеялась, если бы прочитала такое. Или не засмеялась? Может быть, ей бы понравилось? Он не знал. — Роберт, — голос Логана вырвал его из размышлений. — Ты слушаешь? — А? — Роберт поднял голову. Логан обернулся к нему через спинку стула и смотрел с лёгким недоумением. — Харрисон спросил про коэффициент эластичности. Я думал, ты знаешь. — Коэффициент, — Роберт моргнул, возвращаясь в реальность. — Эластичность спроса по цене. Это... процентное изменение объёма спроса, делённое на процентное изменение цены. — Правильно, — буркнул Харрисон, не поворачивая головы. — Хотя ответ прозвучал так, будто вы его только что прочитали с потолка. В следующий раз попрошу отвечать кого-нибудь, кто не пишет любовные романы под партой. Несколько студентов хихикнули. Роберт почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он опустил глаза в тетрадь и уставился на свои каракули, ничего, кроме бессмысленных линий и кружочков, которые он вывел, пока думал о Хелен. Он написал сообщение. Наконец-то. Простое. Короткое. Такое, которое можно отправить, не стыдясь. «Доброе утро, Хелен. Ты сделала мой день лучше, даже когда тебя нет рядом. Увидимся?» Пальц замер над кнопкой «Отправить». Он прочитал сообщение раз, другой, третий. Слишком ли оно? Слишком ли открыто? Слишком ли показывает, как сильно он зависит от неё? Роберт Уинтерс никогда не зависел ни от кого. Это было непривычно. Это было страшно. Но это было приятно. Так приятно, что он готов был простить себе эту слабость. Он нажал «Отправить». Сообщение ушло в пустоту. Без ответа. Пока что. Роберт смотрел на экран, на серую галочку, которая означала «доставлено», но не «прочитано». И ждал. Сердце стучало где-то в горле, как вчера, когда он стоял в дверях гостевой комнаты и боялся войти. — Ты какой-то странный сегодня, — сказал Камерон, не оборачиваясь. Он сидел на краю ряда, но его голос был слышен чётко. Тихий, ровный, без эмоций. — Нормальный я, — ответил Роберт, убирая телефон в карман. — Нет, — сказал Камерон. — Ты влюблён. Это не нормально. Для тебя. Роберт не нашёлся, что ответить. Потому что Камерон был прав. Он никогда не был влюблён. Не по-настоящему. Были девушки красивые, умные, весёлые. Были встречи, свидания, расставания. Никогда этого чувства, когда мир сужается до одного человека, когда всё остальное становится фоном, когда воздух пахнет по-другому, только потому что этот человек где-то рядом. Даже если его нет. Он снова достал телефон. Экран засветился белым, резким, привлекая внимание. Одно уведомление. От Хелен. Роберт открыл чат. «Доброе утро, Роберт. Я тоже думала о тебе. Увидимся. Когда захочешь». Он выдохнул. И почувствовал, как внутри разливается тепло, которое не купишь за деньги, не заработаешь успехом, не получишь просто так. Только от одного человека. Только от неё. «Сегодня?» — написал он. «Сегодня», — ответила Хелен через секунду. Роберт улыбнулся. И Харрисон, который как раз повернулся к доске, чтобы начертить очередной график, не увидел этой улыбки. Не увидел, как изменилось лицо Роберта, стало мягче, человечнее, будто кто-то стёр с него маску уверенного в себе парня, под которой оказался обычный, влюблённый подросток. Логан обернулся и посмотрел на Роберта долгим, внимательным взглядом. Ничего не сказал. Только покачал головой чуть заметно, одними глазами. И снова повернулся к доске. А Роберт смотрел в телефон, на сообщение Хелен, и думал о том, как хорошо, что Джейк сегодня не пришёл. Потому что Джейк бы точно заметил его дурацкую улыбку и устроил бы представление. А так только Камерон, который всё видит, но никогда не скажет лишнего. И Логан, который молчит, потому что молчание его суперсила. Роберт убрал телефон в карман, взял ручку и попытался вернуться к лекции. Но мысли снова убежали к Хелен, к её ледяным глазам, к её бархатному голосу, к тому, как она поправляет волосы, убирая их за ухо, и как при этом свет падает на её скулы, делая их похожими на мрамор.       Лекция шла своим чередом. Харрисон говорил об эластичности, спросе, предложении, о том, как рынок реагирует на изменения. А Роберт думал о том, что впервые в жизни спрос на что-то превысил предложение. Он хотел больше Хелен. Больше её присутствия, её голоса, её взгляда. И боялся, что этого «больше» никогда не будет достаточно. За окном аудитории солнце поднялось выше, и его лучи упали на парту Роберта, осветив его руки, его тетрадь, его телефон, который лежал рядом, как святыня. Он посмотрел на этот свет и улыбнулся. «Сегодня», — повторил он про себя. И эти три слога звучали как обещание. Как надежда. Как что-то, ради чего стоило просыпаться по утрам и сидеть на скучных лекциях по фундаментальной экономике. Профессор Харрисон стёр график с доски и начал новый. В аудитории было тихо, только скрип мела и редкие шепотки студентов, которые что-то уточняли друг у друга. Роберт взял ручку и на полях тетради, рядом с формулой эластичности, вывел: «Хелен». А потом зачеркнул не потому, что передумал, а потому, что боялся, что кто-то увидит. Но Логан всё равно увидел. И снова покачал головой. Но ничего не сказал. Иногда молчание было красноречивее слов.

***

      Вечер опускался на Сейворт медленно, как тяжёлый бархатный занавес. Солнце уже скрылось за холмами, оставив после себя багровые полосы на горизонте, последний крик уходящего дня, который никто не увидел, потому что все были внутри домов, за зашторенными окнами, в своих маленьких, тёплых мирах. Воздух стал холоднее, и где-то далеко, за лесом, поднимался новый туман, тот самый, что обещал превратить ночь в молочную белизну, сквозь которую не пробивается ни один фонарь.       Дом Уинтерсов стоял на своём пригорке, утопая в сумерках, и из его окон лился тёплый жёлтый свет — такой уютный, такой притягательный, что случайный прохожий, если бы он здесь был, непременно позавидовал бы тем, кто живёт внутри. Но прохожих не было. Улица была пуста, только редкие машины проезжали по мокрому асфальту, шурша шинами, и снова наступала глубокая тишина, почти осязаемая, какая бывает только в маленьких городках, когда все уже дома и никто не хочет выходить наружу. В гостиной горел камин. Не настоящий — электрический, с подогревом и подсветкой, которая имитировала живое пламя. Но мама всегда называла его «камином», и никто не спорил, потому что вечером, когда зажигались эти оранжевые, дрожащие огоньки, комната действительно становилась уютнее. Диваны были расставлены полукругом, на журнальном столике стояла ваза с печеньем, которое мама испекла утром, и две кружки с чаем — одна для Роберта, вторая для гостьи. Гостья сидела на диване, положив ногу на ногу, с идеально прямой спиной. На ней был тот же свитер цвета слоновой кости, что и в первый раз, и тёмные джинсы, и балетки, которые она, войдя в дом, аккуратно поставила у порога, рядом с ботинками Роберта. Волосы были распущены и падали на плечи тяжёлыми, блестящими прядями, и при каждом движении они переливались в свете камина, отливая золотом и серебром. Хелен Кроуфорд вернулась.       Роберт сидел рядом с ней, чуть ближе, чем в прошлый раз, их плечи почти касались, и он то и дело поворачивал голову, чтобы посмотреть на неё, будто боялся, что она исчезнет, если он отведёт взгляд хотя бы на секунду. Он что-то рассказывал про лекцию, про профессора Харрисона, который всё ещё носит галстук в горошек, хотя это давно вышло из моды. Хелен слушала, улыбалась — мягкой, тёплой улыбкой, которую она включала для родителей и кивала в нужных местах. Она была идеальной гостьей. Слишком идеальной. На кухне гремели кастрюли. Мама что-то готовила, пахло луком, морковью и чем-то мясным, тяжёлым, наваристым. Она хлопотала у плиты, время от времени высовывая голову в гостиную, чтобы спросить, не голодны ли гости, не нужно ли ещё чая, не холодно ли Хелен, может быть, принести плед. Отец сидел за кухонным столом с газетой, которую он «читал» уже третий день подряд, и делал вид, что не участвует в этом бесконечном, суетливом движении, хотя на самом деле внимательно слушал каждый звук из гостиной, каждое слово, каждую паузу. — Роберт, спроси у Хелен, она ест свинину? — крикнула мама из кухни. — Я тут подумала, может, лучше курицу? — Мам, всё нормально, — ответил Роберт, не поворачивая головы. — Она ест всё. — А вдруг она вегетарианка? — мама высунулась в дверной проём, вытирая руки о фартук. — Такие красивые девушки часто не едят мясо. — Я не вегетарианка, — мягко сказала Хелен, поворачиваясь к маме. — И свинину люблю. Спасибо, что беспокоитесь. — Ну смотри, — мама улыбнулась и скрылась на кухне, но через секунду снова выглянула: — А картошку ты любишь? Запечённую или пюре? — И то, и другое, — терпеливо ответила Хелен. — Что вам удобнее. — Пюре так пюре, — кивнула мама и исчезла окончательно, но её голос всё ещё доносился оттуда, смешиваясь со звоном посуды и шипением масла на сковороде. Отец отложил газету, потянулся, хрустнув позвоночником, и вышел из кухни в коридор. Он хотел было пройти в гостиную, поздороваться, сказать что-нибудь вежливое, но увидел, как Роберт взял Хелен за руку, и передумал. Повернулся и пошёл наверх, в свой кабинет, чтобы не мешать. В доме пахло уютом. Тем самым уютом, который бывает только в осенние вечера, когда за окнами холодно и сыро, а внутри тепло, светло и пахнет едой. Собаки нет, но, если бы она была, она лежала бы у камина и дремала, положив морду на лапы. Кошка свернулась бы на подоконнике клубком. И все были бы счастливы. Но не все. Наверху, в своей комнате, Ривен ничего не знала.       Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и читала. Книга была старая, потрёпанная — детектив, который она уже читала дважды, но третий раз тоже шёл хорошо, потому что Ривен любила возвращаться к старым историям, как к старым друзьям. В комнате горела только настольная лампа — жёлтый, тёплый круг света, выхватывающий из темноты её лицо, её руки, страницы книги. За окнами было темно, и только редкие капли срывались с крыши, ударяя в подоконник с глухим, монотонным звуком. Она не слышала, как приехала Хелен. Не слышала, как хлопнула дверца машины, как открылась входная дверь, как мама радостно заохала, встречая гостью. Музыка в наушниках старый альтернативный рок, который она слушала, чтобы заглушить мысли, отсекла все звуки внешнего мира. Она была в своём пузыре, в своём маленьком, безопасном пространстве, где не было Хелен, её ледяных глаз и её странной, пугающей красоты. Только когда музыка стихла, закончился плейлист, а новый не включился автоматически, потому что у телефона садилась батарея, Ривен услышала голоса. Снизу. Глухие, приглушённые, но различимые. Мамин голос — громкий, радостный, чуть суетливый. Роберта — спокойный, уверенный, с лёгкой ноткой гордости, которая появлялась у него, когда он хотел кого-то впечатлить. И ещё один голос. Тихий. Мелодичный. С бархатными нотками и лёгким, едва уловимым акцентом, которого Ривен не могла определить, но который запомнила с первой встречи. Хелен. Ривен замерла. Книга выпала из рук, упала на пол, раскрывшись где-то на середине, но она не обратила на это внимания. Она сидела, не двигаясь, и слушала. Голоса снизу становились громче, кто-то поднимался по лестнице? Нет, просто дверь в гостиную была открыта, и звуки доносились чётче. — ...оставайся, правда, на улице уже темно, а туман такой густой, что ничего не видно, — мама говорила быстро, убедительно, как человек, который уже всё решил и не ждёт возражений. — У нас комната готова. Постель свежая, полотенца я повесила. Чувствуй себя как дома. — Вы очень добры… — ответила Хелен. — Что ты, что ты! — мама засмеялась. — Ты никогда не помешаешь. Правда, Роберт? — Правда, — сказал Роберт, и в его голосе было столько тепла, что Ривен скривилась. Она снова остаётся.       Мысль ударила в голову, как холодная волна. Хелен остаётся на ночь. Опять. В их доме. Под одной крышей с ней. Ривен почувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное и липкое, смесь страха, раздражения и ещё чего-то, чему она не могла дать имя. Она встала с кровати. Ноги были ватными, ладони вспотели. Она подошла к двери и прислушалась. В коридоре было тихо, все были внизу, в гостиной. Родители на кухне, Роберт и Хелен на диване. Если она спустится сейчас, то сможет выйти незаметно. Накинуть куртку, надеть ботинки, выскользнуть на улицу. И никто не спросит, никто не остановит. Но сначала нужно было убедиться, что Хелен действительно здесь. Что это не игра воображения, не слуховая галлюцинация, не плод её разгорячённого мозга. Ривен открыла дверь и шагнула в коридор. Он был тёмен, только тусклый свет из лестничного проёма падал на пол бледными, размытыми пятнами. Она прошла мимо двери Роберта, мимо ванной, мимо гостевой комнаты, где в прошлый раз спала Хелен. Дверь была открыта, внутри темно, никого. Значит, гостья ещё внизу. Ривен подошла к лестнице. И замерла. Сверху, с площадки второго этажа, она видела угол гостиной. Диван. Часть журнального столика. И Хелен. Она сидела на диване, чуть повернувшись к Роберту, и что-то говорила, Ривен не слышала слов, только интонации, мягкие, текучие, как вода. Свет камина падал на её лицо, делая его ещё более прекрасным и ещё более чужим. Нечеловеческим. Как у статуи, которую подсветили снизу, чтобы показать все изгибы и тени.       Ривен смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Тот самый страх, о котором она говорила друзьям в библиотеке, вдруг стал не абстрактным, а настоящим — тёплым и липким, как кровь, разливаясь по венам. Она не знала, сколько простояла так, прижавшись спиной к стене, глядя на Хелен сверху. Минуту? Две? Пять? Время растянулось, как резина, и каждый удар сердца отдавался в висках глухим, болезненным стуком. А потом она сделала шаг. Первую ступеньку. Вторую. Третью.       Её ноги ступали бесшумно, она старалась, чтобы ни одна половица не скрипнула, чтобы ни один звук не выдал её присутствия. Она не знала, зачем спускается. Может быть, чтобы убедиться, что это реально. Может быть, чтобы столкнуться с Хелен лицом к лицу и понять, что та просто человек, а не призрак. Может быть, чтобы сбежать из дома, из этой ситуации, из собственной головы, где Хелен уже поселилась, сама того не желая. Она спустилась до середины лестницы. И здесь её увидели. Роберт поднял голову, может быть, услышал шаги, может быть, почувствовал её взгляд. Он посмотрел на сестру и улыбнулся своей уверенной, тёплой улыбкой, которая всегда появлялась, когда он был счастлив. — Рив, привет! — сказал он громко, чтобы она точно слышала. — А мы тут... Хелен зашла. Останется на ночь. Ты не против? Ривен не ответила. Она смотрела на Хелен, которая тоже повернулась к ней. Их взгляды встретились — серые и голубые, напряжённые и спокойные, испуганные и ледяные. Хелен улыбнулась, не той улыбкой, которой улыбалась родителям, и не той, которой улыбалась Роберту. Другой. Более сложной. Более... понимающей, что ли. Будто она знала, что Ривен спустится именно в этот момент, именно в эту секунду. Будто ждала её. — Добрый вечер, Ривен, — сказала Хелен, и её голос был тихим, но каким-то пронзительным, отзывавшимся в груди болезненной нотой. Ривен замерла на ступеньке. Она чувствовала, как её пальцы, сжимающие перила, побелели, как сердце колотится где-то в горле, как всё тело наливается тяжёлым свинцом, неподъёмным, лишающим способности двигаться. — Что, — выдавила она наконец, — она снова здесь? — Ривен, — Роберт нахмурился, не понимая её тона. — Ну что ты как... Хелен гостья. Мама пригласила. Погода плохая, на улице туман, за руль садиться опасно. — А я, — сказала Ривен, и голос её прозвучал громче, чем она планировала, — я не знала. Меня никто не предупредил. Она смотрела на Хелен, на её ледяные глаза, на её идеальную улыбку, на её длинные, бледные пальцы, которые лежали на коленях, спокойно, расслабленно, как у человека, который чувствует себя в этом доме более уверенно, чем те, кто здесь живёт. «Не бойся. Ведь мы вместе», — вспомнила Ривен слова, сказанные на кухне той ночью, когда они стояли вдвоём в темноте, и пальцы Хелен сжимали её запястье холодным, мёртвым захватом. Она не хотела быть с ней вместе. Не хотела находиться с ней в одном доме. Не хотела чувствовать её взгляд на себе, даже через стену, даже через этаж, даже через закрытую дверь. — Родители! — крикнула Ривен, поворачиваясь к кухне. Голос её сорвался на фальцет, но она не могла этого контролировать. Она хотела только одного — уйти. Быстро. Не оглядываясь. — Я ухожу к друзьям! Из кухни высунулась взволнованная мама, с половником в руке. — Рив, что случилось? Ужин почти готов! — Я не голодна! — ответила Ривен, сбегая по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. — Я к Кире! — Но уже темно! — мама вышла в коридор, вытирая руки о фартук. — И туман! Погода ужасная! Ривен, подожди! — Я на машине! — крикнула Ривен, уже натягивая куртку. Она сунула ноги в ботинки, не завязывая шнурки, схватила ключи с крючка у двери. Отец вышел из кабинета на втором этаже и выглянул в коридор. — Ривен, что за спешка? — спросил он спокойно, но в голосе прорезались стальные нотки. — Ужин на столе. Ты хоть поешь. — Я не хочу есть! — огрызнулась Ривен. — Я хочу уйти! Она открыла входную дверь, и холодный, влажный воздух ворвался в прихожую, заставляя маму поёжиться. Туман действительно был густым — молочная, непроницаемая стена, в которой тонули даже ближайшие фонари. Улицы не было видно. Деревьев тоже. Только белая, бесконечная пустота, которая тянулась до самого горизонта или до конца мира, кто бы его знал. — Ривен! — мама сделала шаг вперёд. — Ты с ума сошла? В такой туман? Ты же ничего не видишь! — Я доеду! — сказала Ривен, не оборачиваясь. — Я знаю эту дорогу. Я по ней сто раз ездила. — Ривен, — голос Роберта донёсся из гостиной. Он встал с дивана и подошёл к двери, заслоняя свет. — Ты чего? Из-за Хелен, что ли? — Вовсе нет! — слишком быстро ответила Ривен. — Я просто хочу к подруге. Мы договорились. Она не договорилась. Она вообще не говорила с Кирой сегодня. Но это было лучшее оправдание, которое пришло в голову в эту секунду. Из гостиной, откуда-то из глубины, из-за спины Роберта, донёсся голос Хелен — тихий, спокойный, почти участливый: — Если я причина, я могу уехать. Правда, я не хотела... — Ты не причина! — рявкнула Ривен, поворачиваясь к ней. — Ты вообще ни при чём! Я просто... я хочу к друзьям. Всё. Она посмотрела на Хелен. На её лицо идеальное, спокойное, не выражающее ни тени обиды или раздражения. На её глаза — ледяные, голубые, которые смотрели на Ривен с тем странным, почти материнским пониманием, от которого хотелось кричать. — Удачи, — сказала Хелен. — И будь осторожна. На дорогах скользко. Это пожелание прозвучало так искренне, так тепло, так... правильно, что Ривен почувствовала себя последней дрянью. Она стояла на пороге, в куртке, накинутой на домашнюю футболку, в ботинках на босу ногу, потому что забыла надеть носки, с ключами в дрожащей руке, и чувствовала, как внутри неё борется желание убежать и желание остаться. Победило желание убежать. — Я позвоню, — бросила она маме и вышла за дверь, громко хлопнув ею. Холод ударил в лицо. Туман облепил кожу, влажный, липкий, как паутина. Ривен сделала несколько шагов к машине, едва различая её очертания в белой мгле. Ключи дрожали в руке, она никак не могла попасть в замок зажигания, пальцы не слушались, сердце колотилось, в ушах шумело. — Чёрт, — прошептала она, наконец открыв дверь и бросившись на сиденье. Она захлопнула дверь и прислонилась лбом к рулю. Глаза щипало то ли от тумана, то ли от чего-то другого. Она не плакала. Она не плакала. Просто...       Она завела двигатель. Включила фары, свет уткнулся в белую стену и не прошёл сквозь неё и на метр. Ривен выжала сцепление, включила первую передачу и медленно поехала вперёд, в туман, в неизвестность, в ночь. Дворники скрипели по сухому, потому что туман был не мокрым, а каким-то плотным, почти осязаемым, и от него не оставалось капель, только налёт, который размазывался резиной в мутные, призрачные полосы. Ривен вела машину медленно, сорок километров в час, хотя на этой дороге обычно можно было разогнаться до шестидесяти. Фары выхватывали из темноты куски асфальта, обочину с пожухлой травой, редкие дорожные знаки, которые возникали ниоткуда и снова исчезали в белой пелене, как привидения.       Ривен повернула налево, съехав с главной дороги на узкую улочку, которая вела к району, где жил Эллиот. Здесь туман был ещё гуще, старые дома стояли вплотную друг к другу, и их тёмные силуэты едва угадывались за белой завесой. Она сбросила скорость до тридцати, вглядываясь в номера на почтовых ящиках, которые мелькали у обочины, как солдаты на параде: 124, 126, 128...       Вот и нужный дом. Двухэтажный, с тёмной черепичной крышей и маленьким крыльцом, на котором всегда горел фонарь, но сегодня он не горел, и в окнах было темно. Ривен припарковалась прямо у тротуара, заглушила двигатель и несколько секунд сидела в тишине, слушая, как стучит её сердце, слишком громко, слишком часто, слишком тревожно. Холод ударил в лицо, и туман сразу же облепил её щёки, волосы, ресницы, влажный, липкий, пахнущий сырой землёй и чем-то сладковатым, как перепревшие листья. Она захлопнула дверь машины, проверила, закрыта ли она на всякий случай, хотя в этом районе машин не угоняли уже лет десять, и пошла к крыльцу.       Дверь была старой, деревянной, с облупившейся краской и маленьким звонком, который пищал, как рассерженный комар. Ривен нажала на кнопку и отступила на шаг, ожидая. Тишина. Только где-то далеко лаяла собака, и ветер шуршал листвой в кронах деревьев. Она нажала ещё раз. И ещё. — Да иду я, иду, — донёсся из-за двери сонный, чуть раздражённый голос. Дверь открылась, и на пороге появился Эллиот. Он был в старой, выцветшей футболке с принтом какой-то группы, название которой Ривен не могла прочитать в темноте, и в пижамных штанах в клетку — синюю и зелёную, которые выглядели так, будто он носил их лет пять. Волосы были спутаны и торчали в разные стороны, как у проснувшейся совы, а очки сидели криво, он надел их второпях, не глядя. — Ривен? — он моргнул, щурясь на свет от уличного фонаря, который с трудом пробивался сквозь туман. — Ты чего? Случилось что? Ривен переступила порог дома Эллиота, и сразу почувствовала, как напряжение начинает отпускать. Здесь пахло книгами — старыми, пыльными, с пожелтевшими страницами, которые десятилетиями впитывали в себя запахи этой комнаты, этого дома, этой жизни. Пахло мятным чаем, который Эллиот пил в любое время суток, даже ночью, даже когда за окнами был туман и темнота, как сейчас. Она прошла за ним в его комнату, где они сидели в прошлый раз, когда она приезжала после той первой ночи с Хелен. Комната не изменилась. Всё те же стеллажи, заваленные книгами до потолка, всё тот же старый компьютер на столе, который гудел, как уставший шмель, всё те же постеры с философами и учёными. Эйнштейн показывал язык. Ницше смотрел исподлобья. Кант, как всегда, был серьёзен и недосягаем. Эллиот закрыл за ней дверь и прислонился к косяку, сложив руки на груди. Очки он поправил, но они всё равно сидели криво, видимо, погнулась дужка, а он так и не нашёл времени её выпрямить. — Ну, — сказал он, — выкладывай. Ривен опустилась на стул у стола, тот самый, жёсткий, с прямой спинкой и уставилась в пол. Она не знала, с чего начать. С того, как мама радостно встретила Хелен? С того, как Роберт смотрел на неё влюблёнными глазами? С того, как туман за окнами сгущался, обещая долгую, бесконечную ночь? — Она снова остаётся, — сказала она наконец. Голос её был глухим, почти безразличным, будто она говорила о погоде или о домашнем задании. — Хелен. Опять на ночь. Эллиот поднял бровь. Одна бровь, выше другой, придавала его лицу выражение вежливого удивления, которое Ривен знала с детства. — Опять? — переспросил он. — Это становится традицией? — Мама пригласила, — пояснила Ривен. — Сказала, что туман и на дорогах опасно. Но, по-моему, ей просто нравится Хелен. И Роберт... он счастлив. Впервые в жизни. Как будто она — та самая. — А тебе она по-прежнему не нравится? — спросил Эллиот. В его голосе не было осуждения. Только любопытство. Чистое, незамутнённое, как вода в роднике. Ривен подняла голову и посмотрела на него. На его спутанные волосы, на пижамные штаны в клетку, на старую футболку, которую он, кажется, носил ещё в девятом классе. — Она меня пугает, — призналась Ривен. — Я не знаю почему. Не могу объяснить. Но когда она на меня смотрит... у меня внутри всё переворачивается. Как будто я стою на краю обрыва и кто-то вот-вот толкнёт. Эллиот кивнул медленно, обдумывая её слова. Он всегда так делал — не спешил с ответом, пережёвывал информацию, как жвачку, прежде чем выдать готовое мнение. — Знаешь, — сказал он наконец, отходя от косяка и садясь на край кровати напротив Ривен, — а вдруг она специально остаётся? Ривен нахмурилась. — В каком смысле — специально? — Ну, — Эллиот развёл руками, — может быть, ей нужно где-то прятаться. Может быть, она кого-то боится. Или от кого-то бежит. И ваш дом — удобное убежище. Тихий район, добрые родители, влюблённый парень, который не задаёт лишних вопросов. Ривен смотрела на него и чувствовала, как внутри неё закипает что-то тёплое и раздражённое одновременно. — Ты издеваешься? — спросила она. — Она и кого-то боится? Ты видел её глаза? Она сама кого хочешь напугает. — Вот именно, — Эллиот подался вперёд, его глаза за очками блеснули в тусклом свете настольной лампы. — Иногда самые страшные люди те, кто сам боится. Они прячут свой страх за маской уверенности. За идеальной улыбкой. Ривен замерла. Она никогда не думала об этом так. Для неё Хелен была воплощением силы — холодной, непоколебимой, нечеловеческой. Но что, если Эллиот прав? Что, если под этой блестящей оболочкой скрывается кто-то, кто так же напуган, как и сама Ривен? Только лучше умеет это скрывать? — Да ну, — буркнула она, отворачиваясь. — Она не производит впечатления испуганной. — Испуганные люди редко производят такое впечатление, — заметил Эллиот. — Они маскируются. Притворяются. Носят маски. Звучит знакомо? Ривен хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она сама носила маску — спокойная, умная, немного странная девочка, которая всё держит в себе. И никто не знал, что творится у неё внутри. Никто, кроме Эллиота. — Ты слишком много думаешь, — сказала она наконец. — А ты слишком мало, — парировал он, и на его губах заиграла лёгкая, едва заметная улыбка. — Поэтому мы и дружим. Балансируем друг друга. Она не нашлась, что ответить. Сидела на жёстком стуле, сжимая в руках кружку с уже остывшим чаем, и смотрела на Эллиота, своего странного, гениального, вечно нечёсаного друга, который умел видеть то, что другие пропускали. — Ладно, — сказала она, ставя кружку на стол. — Я, наверное, поеду. — Поедешь? — Эллиот поднял бровь. — Только приехала. — Да, — Ривен поднялась, чувствуя, как затекли ноги. — Мне нужно... не знаю. Побыть одной. Но сначала вернуться. Иначе мама будет волноваться. И Роберт... — И Хелен, — тихо добавил Эллиот. Ривен посмотрела на него. В его глазах, за толстыми стёклами очков, было что-то тёплое и тревожное одновременно. — И Хелен, — повторила она. — Пусть знает, что я не боюсь её. Даже если это неправда. Эллиот встал и подошёл к ней. Он был выше всего на несколько сантиметров, но в этот момент показался Ривен высоким, как башня. Он положил руку ей на плечо легко, почти невесомо, как делал всегда, когда хотел поддержать, но боялся нарушить границы. — Будь осторожна, — сказал он. — И если что — звони. В любое время. Я не сплю по ночам. — Знаю, — усмехнулась Ривен. — Ты никогда не спишь по ночам. Читаешь Канта и пугаешь соседей светом в окне. — Кант не пугает. Кант вдохновляет, — возразил Эллиот, но улыбнулся в ответ.       Она вышла из комнаты, прошла по тёмному коридору, мимо закрытой двери спальни родителей Эллиота, оттуда доносился ровный, спокойный храп, и оказалась на крыльце. Туман никуда не делся. Он стоял всё такой же плотный, влажный, липкий, и фонарь на столбе, который не горел, когда она приехала, вдруг зажегся, отбрасывая на дорожку бледное, дрожащее пятно. Ривен глубоко вздохнула. Холодный воздух обжёг лёгкие, и она почувствовала, как мысли проясняются. Страх никуда не ушёл, он остался, свернувшись где-то под рёбрами тёмным, колючим клубком. Но к нему добавилось что-то ещё. Твёрдость. Решимость. И какая-то странная, почти безумная надежда, что она сможет с этим справиться. Она села в машину, завела двигатель и медленно выехала со двора. В зеркале заднего вида она видела, как Эллиот стоит на крыльце, в своей дурацкой футболке и пижамных штанах, с очками, съехавшими набок, и машет ей рукой, провожая в туман. Она махнула в ответ. И поехала домой.       Дорога назад показалась короче. Или она просто уже привыкла к этой белой, безмолвной пустоте, которая окружала её со всех сторон, как стена. Туман обнимал машину, ласкал стёкла, шептал что-то на невидимом языке. Ривен включила тихую музыку, спокойную, чтобы заглушить шум в голове. Она подпевала тихо, одними губами, и чувствовала, как напряжение постепенно уходит из плеч, из шеи, из пальцев, сжимающих руль. Дом Уинтерсов показался из тумана внезапно, сначала очертания крыши, потом окна, потом вся эта двухэтажная громада, которая казалась Ривен и крепостью, и тюрьмой одновременно. Ривен припарковалась на том же месте, заглушила двигатель и несколько секунд сидела в тишине, собираясь с мыслями.       Ривен аккуратно приоткрыла входную дверь, стараясь, чтобы старые петли не скрипнули. Дом спал. Тишина стояла такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом, как тот самый туман за окнами. Где-то наверху, в родительской спальне, мерно тикали часы — старые, напольные, которые достались маме от бабушки. Они отбивали время глухими, уютными ударами, и этот звук был единственным, кто не спал в этом доме. Ривен сняла куртку, повесила её на крючок у двери, стараясь не задеть вешалку Роберта, которая вечно падала, стоило к ней прикоснуться. Ботинки она скинула прямо у порога, не стала ставить их аккуратно, как учила мама, потому что боялась, что любой лишний звук разбудит кого-нибудь. А будить она никого не хотела. Особенно Хелен. В гостиной было темно. Камин погас, и от него больше не исходило того тёплого, оранжевого света, который согревал комнату несколько часов назад. Диваны казались чёрными пятнами в темноте, журнальный столик, силуэтом какого-то притаившегося зверя. Ривен прошла мимо, стараясь ступать на цыпочках, и направилась к лестнице, которая вела на второй этаж, в её комнату, в её безопасное убежище. Она уже взялась за перила, уже поставила ногу на первую ступеньку, когда это случилось.       Чьи-то руки сомкнулись на её плечах, не грубо, но с такой силой, что Ривен не смогла сделать ни шагу. Её прижали к стене, что отделяла прихожую от гостиной, холодной, с обоями в мелкий цветочек, которые мама клеила прошлой весной. Лопатками она почувствовала жёсткую, прохладную поверхность, а лицом чьё-то дыхание. Горячее. Неровное. Почти паническое. И этот запах. Цветочный шампунь и что-то ещё сладковатое, почти приторное, от чего кружилась голова. — Тише, — прошептал голос над самым ухом. Бархатный. Низкий. С лёгкой хрипотцой, которую Ривен узнала бы из тысячи. Хелен. Ривен замерла. Сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках, а руки, которые сжимали её плечи, были холодными, что холод пробирал сквозь ткань футболки, сквозь кожу, сквозь мышцы, до самых костей. — Какого чёрта ты творишь? — прошептала Ривен, и голос её сорвался на фальцет, хотя она старалась говорить тихо, чтобы не разбудить дом. — Хелен, отпусти. Ты меня пугаешь. Но Хелен не отпустила. Наоборот, её пальцы сжались сильнее, почти до боли, и Ривен почувствовала, как ногти впиваются в плечи через тонкую ткань. — Не могу, — сказала Хелен, и в её голосе не было той ледяной уверенности, к которой Ривен привыкла. Он дрожал. Как струна, натянутая до предела. Как человек, который стоит на краю крыши и смотрит вниз. — Не могу не думать о тебе. Ривен замерла. Она стояла, прижатая к стене, с руками Хелен на своих плечах, и чувствовала, как мир вокруг неё рассыпается на мелкие осколки. Слова, которые она только что услышала, не укладывались в голове. Они были неправильными. Невозможными. Они не должны были существовать. — Что? — переспросила Ривен, и в её голосе не было злости. Только растерянность. Только страх. Только то самое чувство, которое она пыталась заглушить все эти дни, но не могла. — Что ты сказала? Хелен не ответила. Она дышала тяжело, прерывисто, будто только что пробежала марафон и её дыхание обжигало шею Ривен, заставляло волоски на затылке вставать дыбом. — Я не могу, — повторила Хелен, и теперь в её голосе прозвучало что-то похожее на мольбу. — Я пыталась. Правда. Я думала, что смогу... но нет. — О чём ты? — Ривен попыталась повернуть голову, чтобы увидеть лицо Хелен, но та стояла слишком близко, её лоб почти касался виска Ривен, и в этой близости было что-то до боли интимное, то, что не предназначалось для чужих глаз, для этого дома, для этой ночи. — О тебе, — прошептала Хелен. — Всё время. Каждую секунду. Твои глаза. Твой голос. То, как ты смотришь на меня... как будто я чудовище. И то, как ты смотришь на меня, как будто я... человек. Ривен сглотнула. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, и она не могла выдавить из себя ни слова. Ей хотелось закричать, позвать Роберта, родителей, кого угодно, кто мог бы её спасти. Но она понимала, что не закричит. Потому что в этом "спасти" было что-то неправильное. Что-то, что она не могла объяснить даже себе. — Хелен, — сказала она наконец, и голос её прозвучал чуть твёрже, чем она себя чувствовала. — Отпусти. Пожалуйста. Мне больно. Она подняла дрожащие руки, неуверенные и положила их на плечи Хелен. Сквозь ткань её свитера — тонкого, мягкого, почти невесомого, Ривен чувствовала, какие сильные у неё плечи. — Отпусти, — повторила Ривен. — Прошу.       На секунду, на долю секунды, показалось, что Хелен сожмёт пальцы ещё сильнее. Что боль станет невыносимой. Что она что-то сделает то, о чём потом будет жалеть. Но Хелен разжала руки. Они упали вдоль тела, безжизненно, как плети. И она сделала шаг назад, всего один, но его хватило, чтобы между ними образовалась та пропасть, которая была нужна Ривен, чтобы выдохнуть. Ривен прислонилась затылком к стене и закрыла глаза. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как дрожат колени. Ей хотелось сползти по стене на пол и просидеть так до утра, пока кто-нибудь не спустится и не спросит, что случилось. Но она не могла. Потому что Хелен стояла напротив, в полуметре, не ближе, не дальше, и смотрела на неё. В темноте Ривен не видела её лица, только силуэт — высокий, стройный, с распущенными волосами, которые падали на плечи, как водопад. Но она чувствовала взгляд. Холодный. Голодный. Отчаянный. — Ты не должна была слышать этого, — сказала Хелен тихо. — Я не хотела. — Тогда зачем ты это сказала? — спросила Ривен, открывая глаза. Она смотрела в темноту, туда, где, как она знала, были глаза Хелен ледяные, голубые, пугающие. — Потому что ты уезжала, — ответила Хелен. — А я не могла... не могла позволить тебе... Не сказав. — Но я вернулась. — Ты вернулась, — повторила Хелен. И в её голосе прозвучало что-то похожее на удивление. — Я не думала, что ты вернёшься. Ривен молчала. Она стояла, прижимаясь спиной к стене, и смотрела на Хелен, на этот тёмный, молчаливый силуэт, который ещё минуту назад держал её так, будто она была единственным, что имело значение в этом мире. — Мне нужно идти, — сказала Ривен наконец. — Спать. — Да, — Хелен отступила ещё на шаг, и теперь расстояние между ними стало почти безопасным. — Иди. Ривен оторвалась от стены и медленно пошла к лестнице. Ноги плохо слушались, и каждая ступенька давалась с трудом, будто она шла не вверх, а сквозь толщу воды, сквозь вязкий, тяжёлый сон. На второй ступеньке она остановилась. Не обернулась. — Хелен, — сказала она тихо. — М? — Я... — Ривен замолчала, не зная, что хотела сказать. Спасибо? За что? Прости? За что? Не делай этого больше? Не делай чего?       Она не закончила фразу. Просто покачала головой. Сама себе, потому что Хелен всё равно не могла этого видеть и продолжила подъём. В коридоре второго этажа было темно. Ривен прошла мимо двери Роберта — из-за неё доносилось ровное, спокойное дыхание спящего человека. Мимо ванной. Мимо гостевой комнаты, где сегодня должна была спать Хелен — дверь была открыта, и кровать была пуста, не смята, будто на ней никто и не лежал. Ривен зашла в свою комнату и закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, как совсем недавно, у стены в прихожей, и сползла вниз, на пол. Сердце всё ещё колотилось. В ушах шумело. И на плечах, где пальцы Хелен сжимали её до боли, горели следы, будто от ожога.       Она сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и смотрела в темноту своей комнаты. За окнами всё так же стоял туман — белый, плотный, непроницаемый. И в этой белизне, в этой тишине, в этой ночи, которая никак не хотела заканчиваться, Ривен впервые за долгое время почувствовала себя не просто напуганной. Она почувствовала себя потерянной.       Потому что слова Хелен — "не могу не думать о тебе" — прозвучали не как угроза. Не как признание врага. Они прозвучали так, будто Хелен сама не знала, что с ними делать. Будто она была так же напугана, как и Ривен. Будто под этой ледяной, идеальной оболочкой действительно кто-то был. Живой. Настоящий. Уязвимый. И это пугало Ривен больше всего. Она поднялась с пола, подошла к кровати и легла, не раздеваясь. Натянула одеяло до самого подбородка и закрыла глаза. Но сон не шёл. Она лежала и слушала, как за стеной тихо, совсем тихо, почти неслышно, кто-то ходит по коридору. Хелен.       Она ходила туда-сюда, от гостевой комнаты до лестницы и обратно. Как зверь в клетке. Как человек, который не может найти себе места. Как тот, кто сказал слишком много и теперь не знал, что с этим делать. Ривен зажмурилась и притворилась, что спит. Но в голове всё крутились слова: «Не могу не думать о тебе». «Ты смотришь на меня, как на чудовище». «И как на человека».       Она не знала, что чувствовать. Не знала, что думать. Не знала, как быть завтра, когда проснутся родители, когда Роберт снова будет смотреть на Хелен влюблёнными глазами, когда Хелен сядет за стол и улыбнётся своей идеальной улыбкой, как будто ничего не произошло. Но что-то произошло. Что-то, что нельзя было отмотать назад. Что-то, что изменило всё. Ривен перевернулась на бок, поджала колени к груди и прошептала в подушку: — Что ты со мной делаешь? Ответа не было. Только шаги за стеной. Только туман за окном. Только тишина, которая была громче любого крика.