Затеряться в её смертельной красоте

      Ривен проснулась оттого, что кто-то настойчиво долбил в стену. Или ей только показалось? Она приподняла голову с подушки, щурясь от яркого утреннего света, который пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Небо за окном было серым, но не тем грозовым, почти чёрным, что вчера, а спокойным, молочным, каким оно бывает после долгого ливня — умытым, свежим, с лёгкой дымкой на горизонте. Дождь кончился. Ривен перевела взгляд на часы. Маленький будильник на тумбочке показывал без пятнадцати восемь. Она проспала почти до восьми, и это было странно: обычно она вставала раньше, даже в выходные, даже если ложилась далеко за полночь. Но вчерашний день вымотал её так, что организм, видимо, решил взять своё. Она села на кровати, провела рукой по лицу, откинула спутанные волосы с плеч и несколько секунд просто сидела, приходя в себя. Воспоминания о ночном происшествии нахлынули с новой силой: тёмная кухня, холодные пальцы на запястье, голос Хелен, шепчущий «не бойся». Ривен поёжилась, хотя в комнате было тепло. Надо было привести мысли в порядок. Сначала умыться.       Она спустила ноги с кровати, нашарила тапочки и, не надевая халат, в пижаме было достаточно тепло, вышла в коридор. Ванная комната находилась в конце коридора, между её комнатой и гостевой. Обычно по утрам Ривен могла рассчитывать на тишину и одиночество. Роберт, если не было ранних лекций, спал до полудня, родители начинали шевелиться ближе к девяти. Сегодня, казалось, ничто не должно было нарушить привычный порядок. Она толкнула дверь ванной и замерла на пороге. Хелен стояла у раковины.       Она уже была одета, не в ту кремовую ночную рубашку, в которой спускалась на кухню, а в своё обычное: тёмные джинсы, облегающие длинные ноги, и мягкий свитер цвета слоновой кости, что был на ней вчера вечером. Волосы идеально прямые, блестящие, падающие на плечи тяжёлыми, ровными прядями, словно и не спали в чужой постели. Лицо — свежее, без единого намёка на усталость, с лёгким, едва заметным румянцем на скулах. На губах — блеск, на ресницах — тушь. Хелен выглядела так, будто только что вышла из салона красоты, а не провела ночь под чужой крышей, в незнакомой комнате, с просроченной зубной щёткой, которую ей дала мама. Как ей это удаётся? — мелькнуло в голове у Ривен. — Как можно выглядеть идеально в восемь утра после такой грозы?       Она стояла в проёме двери в своей старой пижаме: мягкие штаны в синюю полоску, застиранная футболка с звездами, и растянутые носки, которые вечно сползали. Волосы — спутанный вороньё гнездо на голове, один глаз с трудом открывался после сна, под другим — тёмный круг, обещающий долгий день. Хелен повернулась. Медленно. Услышала скрип двери или просто почувствовала её присутствие, Ривен уже не удивлялась этой её почти животной внимательности. — Доброе утро, — сказала Хелен, и её голос был свежим и чистым, как утренний воздух за окном. Ривен хотела ответить что-то вежливое, но слова застряли в горле, потому что Хелен смотрела на неё. С тем самым выражением, которое Ривен уже начинала узнавать: лёгкий наклон головы, чуть прищуренные глаза, медленное скольжение взгляда сверху вниз. Она осматривала Ривен так, будто та была экспонатом в музее, или книгой, которую она собиралась прочесть. Взгляд задержался на футболке. На полосатых штанах. На спутанных волосах. На лице, которое Ривен не успела умыть. И Хелен усмехнулась.       Не громко. Не насмешливо. Но в этой усмешке было что-то такое, от чего Ривен захотелось провалиться сквозь пол. Что-то снисходительное, почти материнское, будто Хелен смотрела на маленького грязного котёнка и находила его забавным. — Пижама у тебя милая, — сказала Хелен, и в её голосе не было иронии. Или Ривен просто не умела её слышать. Она почувствовала, как щёки заливает жар. Смущение поднялось от шеи к лицу, заставило уши гореть, а кончики пальцев леденеть. — Спасибо, — буркнула Ривен, глядя куда угодно, только не на Хелен. На кафель, на зеркало, на кран, из которого всё ещё капала вода. — Извини.       Она протиснулась мимо Хелен в тесном проходе между раковиной и стеной, стараясь не касаться её плечом, хотя расстояния было едва достаточно, чтобы разойтись. Хелен не отодвинулась. Стояла, как стояла, позволяя Ривен почти коснуться себя, и от этого воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. В ванной пахло чем-то цветочным, гель для душа, которым пользовалась Хелен, или её шампунь, или духи, которые она, наверное, всегда носила с собой даже на ночёвку. Запах был тонким, сладковатым, с ноткой чего-то прохладного, как мята или лаванда. Ривен закрыла за собой дверь, не хлопнула, но и не притворила бесшумно, давая понять, что разговор окончен. Прислонилась лбом к прохладной поверхности двери и выдохнула. — Господи, — прошептала она едва слышно. — Как она это делает? Она подошла к раковине и посмотрела на себя в зеркало. Отражение было неумолимым: растрёпанные волосы, бледное лицо, тени под глазами, уголок рта, пересохший за ночь. И пижама. Эта дурацкая пижама, в которой она чувствовала себя ребёнком, хотя ей было почти восемнадцать. «Пижама у тебя милая».       Милая. Как у маленькой девочки. Как у того, кого не воспринимают всерьёз. Ривен включила кран, набрала в ладони ледяной воды и плеснула в лицо. Раз. Другой. Третий. Холод отрезвил, вернул способность дышать ровно. Она почистила зубы, умылась с гелем, причесалась, хотя волосы всё равно торчали в разные стороны, как будто она только что встала после урагана. Посмотрела на себя в зеркало снова. Лучше, но не идеально. Она никогда не была идеальной. И никогда не стремилась к этому. В отличие от некоторых.       Ривен натянула халат, висевший на крючке за дверью, и вышла из ванной. Коридор был пуст. Дверь в гостевую комнату закрыта. Снизу доносились голоса и запахи: мама уже возилась на кухне, завтрак, кажется, был почти готов. Ривен постояла несколько секунд, прислушиваясь, но кроме маминых шагов и звона посуды ничего не услышала. Хелен, видимо, спустилась вниз. Или ушла в свою комнату. Или... Или она просто исчезла, как и появилась, тихо, бесшумно, оставляя после себя только запах цветов и странное чувство, которое Ривен не умела называть.       Ривен вернулась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Глядя на аккуратно заправленную кровать, на блокнот, который лежал в ящике стола. Она проверила, задвинула его подальше вчера, чтобы не видеть тот проклятый набросок, она почувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое и тяжёлое одновременно. Стыд? Нет. Злость? Тоже нет. Что-то другое. Что-то, чему она не давала имени, потому что боялась, что, назвав это, сделает реальным.       Ривен подошла к шкафу и достала джинсы, чистую футболку, тёплый кардиган. Оделась быстро, не глядя в зеркало, не хотела видеть своё лицо, пока не соберётся с мыслями. Причесалась ещё раз, собрала волосы в низкий хвост, чтобы не мешались. Посмотрела на себя в маленькое зеркало на стене — нормально. Спокойно. Не вызывающе. Только бы не покраснеть снова.       Она вышла из комнаты и направилась к лестнице. Голоса становились громче: мама что-то рассказывала отцу про вчерашнюю грозу, отец отвечал короткими, угукающими фразами, он никогда не был разговорчив по утрам. Роберт, кажется, ещё не спустился. Ривен остановилась на верхней ступеньке, бросила взгляд вниз, в прихожую, и увидела Хелен. Та стояла у окна в гостиной, спиной к лестнице, и смотрела на улицу. В одной руке она держала кружку с чаем, из которой поднимался тонкий пар, другой касалась подоконника, водя пальцем по деревянной раме, будто изучая текстуру. Она не обернулась. Не услышала шагов Ривен или сделала вид. Ривен спустилась, прошла мимо гостиной, бросив быстрый взгляд на Хелен. Та стояла всё так же прямо, с идеальной осанкой, и свет утреннего неба падал на её лицо, делая кожу почти прозрачной. Она была прекрасна. И Ривен ненавидела себя за то, что замечала это снова и снова. Она свернула на кухню, где мама уже наливала кофе. — Доброе утро, — сказала мама, не оборачиваясь. — Выспалась? — Да, — соврала Ривен, садясь за стол. Она взяла кружку, налила себе кофе, добавила молока, размешала, глядя, как светлая струйка расползается по тёмной поверхности. В голове всё ещё крутилось: «Пижама у тебя милая», усмешка, взгляд, скользящий по ней сверху вниз. Она смотрела на меня, как на что-то забавное. Как на игрушку. Или... Или нет. Может быть, Ривен просто придумывала. Может быть, ей только казалось. Но ведь не казалось же.       Завтрак прошёл в той странной, полупрозрачной атмосфере, которая бывает только в домах, где гость появился внезапно и так же внезапно собирается исчезнуть. Роберта за столом не было. Он всегда спал как убитый, и даже громкий стук мамы в дверь не мог заставить его подняться раньше одиннадцати в выходные. Сегодня, несмотря на гостью, он не сделал исключения. Ривен слышала, как мама тихонько ругалась под дверью его комнаты, но так и не решилась войти, постеснялась при Хелен. — Пусть спит, — сказала Хелен, когда мама вернулась на кухню с виноватым лицом. — Ему нужен отдых. Учёба, наверное, выматывает. Мама благодарно улыбнулась, хотя Ривен знала, что Роберт отдыхает каждую ночь по десять часов и единственное, что его выматывает, это попытки встать с кровати до полудня. Она сидела в углу стола, своём привычном месте, и медленно пила кофе, стараясь не смотреть на Хелен. Но это было трудно, почти невозможно. Потому что Хелен сидела напротив, в профиль к Ривен, и утренний свет падал на её лицо так, будто она специально выбрала этот стул, эту позу, этот наклон головы, чтобы выглядеть безупречно. Она ела маленькими кусочками, отрезая их от тарелки с какой-то хирургической точностью. Ни одного лишнего движения, ни одного звука, когда вилка касалась зубами. Даже то, как она подносила кружку с чаем к губам, выглядело отрепетированным, но при этом абсолютно естественным. Будто она не репетировала, а просто была другой породы. Не человеческой. Ривен поймала себя на этой мысли и испугалась. — Спасибо за гостеприимство, — сказала Хелен, отставляя кружку. Её голос был мягким, тёплым, тем самым, который она включала для родителей. — Вы очень добры. Я чувствовала себя как дома. Мама расцвела, как герань на подоконнике под весенним солнцем. — Что ты, что ты, — замахала она руками, будто отгоняла муху. — Ты всегда желанный гость. Приходи ещё, когда захочешь. Правда, без всяких гроз. Отец отложил газету и кивнул — коротко, одобрительно. — Приезжай, — сказал он. — Мы будем рады. Хелен улыбнулась той улыбкой, которая, казалось, могла растопить лёд, и Ривен снова кольнуло внутри. Не ревность. Не зависть. Что-то другое. Что-то, чему она боялась дать название. — Мне, наверное, пора, — сказала Хелен, взглянув на телефон. — Вызову такси. До города минут двадцать, как я понимаю? — Около того, — подтвердил отец. — Я мог бы подвезти, но машина в ремонте, а на той, что во дворе, сцепление барахлит. Не хотелось бы застрять где-нибудь на полпути. — Не беспокойтесь, — Хелен уже открыла приложение на телефоне и водила пальцем по экрану. — Такси приедет через пятнадцать минут. Она поднялась из-за стола. Плавно, как поднимается волна, без резких движений, без скрипа стула, без суеты. Мама вскочила следом, готовая провожать, хлопотать, совать в руки пакет с печеньем, которое испекла вчера «на случай, если кто-то захочет перекусить в дороге». Хелен вежливо взяла пакет. Повесила на плечо сумку, которую принесла с собой вчера, небольшую, тёмную, почти незаметную, и Ривен вдруг подумала, что в эту сумку не поместится ничего лишнего. Всё, что нужно Хелен, помещалось в ней. Всё, что нужно, и ни грамма больше. Они вышли в прихожую. Мама отворила дверь, и свежий, влажный воздух после ночного ливня ворвался внутрь, пахло мокрой землёй, травой и чем-то зелёным, почти весенним, хотя календарь упрямо показывал середину осени. Солнце уже пробивалось сквозь разрывы в облаках, и лужи на дорожке блестели, как растопленное серебро. — Передавайте привет Роберту, когда проснётся, — сказала Хелен, надевая пальто. — Скажите, что я позвоню. Мама кивнула, улыбаясь, и Ривен заметила, как у неё на глазах блеснули слёзы умиления, наверное, или радости, что у сына наконец появилась кто-то, ради кого он готов вставать по утрам (пусть сегодня и не встал). Хелен застегнула пальто, поправила воротник и вдруг повернулась. Не к маме. Не к отцу, который стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. А к Ривен. Та замерла, чувствуя, как всё её тело становится одним большим, напряжённым комком нервов. Она стояла в дверях гостиной, обхватив себя руками, и смотрела, как Хелен прощается. Не потому, что хотела потому, что не могла уйти. Ноги не слушались. — До встречи, Ривен, — сказала Хелен. Её голос был тише, чем когда она обращалась к родителям. И в нём не было той слащавой вежливости. Он был другим. Более настоящим. Более... личным. Ривен смотрела в её ледяные голубые глаза, которые сейчас, в утреннем свете, казались почти прозрачными, как вода в роднике. И чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Не страх. Не неприязнь. Что-то более сложное, более тёмное, более если честно признаться волнующее. Она не ответила. Вместо этого Ривен закатила глаза. Быстро, резко, так, что, наверное, было заметно всем, кто смотрел. А смотрели все: мама, отец, Хелен. Даже птицы за окном, кажется, замолчали на секунду. Ривен развернулась и пошла прочь. Вверх по лестнице, перешагивая через ступеньку, хватаясь за перила так, будто боялась упасть. Она слышала, как за её спиной Хелен сказала что-то ещё родителям, тихо, неразборчиво. А потом щёлкнул замок входной двери. Хелен ушла.       Ривен влетела в свою комнату и захлопнула дверь. Прислонилась к ней лбом и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и всё тело била мелкая, противная дрожь не от холода, не от страха. От чего-то, чему она не хотела давать имя. — Псих, — прошептала она себе под нос. — Просто псих. Она оттолкнулась от двери и посмотрела на часы. Без пятнадцати девять.       В голове щёлкнуло, как выключатель. Школа. Начиналась в девять. Ей нужно было быть в классе через пятнадцать минут, а она стояла в пижаме, нет, уже переоделась, но всё равно стояла, хлопала глазами и думала о какой-то Хелен, вместо того чтобы собираться. — Чёрт, — выдохнула Ривен и бросилась к кровати, где валялся рюкзак. Она заметалась по комнате, как пойманная птица: сунула в рюкзак тетрадки, учебники, пенал с ручками, нашарила на столе зарядку для телефона, телефон, кстати, где? Под кроватью, нет, на тумбочке, да, вот он, ещё тридцать процентов, хватит. Ключи от машины на крючке у двери, как всегда. Наушники — в кармане куртки. — Мам, я опаздываю! — крикнула Ривен, выбегая в коридор. — Ты не позавтракала! — донеслось снизу. — Кофе хватит! — крикнула она в ответ, сбегая по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Она натянула куртку на ходу, сунула ноги в ботинки, не завязывая шнурки завяжет в машине, на светофоре. Рюкзак на одно плечо, ключи в зубах, телефон в карман. — Пока, — бросила она на ходу, вылетая за дверь, и даже не увидела, как мама покачала головой, глядя ей вслед. Улица встретила её свежестью. Лужи сверкали на солнце, которое наконец-то вылезло из-за туч, и воздух был чистым и прозрачным, как стекло. Деревья стояли мокрыми, тяжёлыми, срывая с веток последние капли на голову Ривен, когда она пробегала мимо. Машина, старенький серо-голубой хэтчбек, стояла на том же месте, где она её оставила вчера. Вся в каплях, с мокрой крышей, но внутри было сухо. Ривен открыла дверь, бросила рюкзак на пассажирское сиденье, села за руль и вставила ключ в замок зажигания. — Давай, старушка, — пробормотала она, поворачивая ключ. Двигатель чихнул, кашлянул и завёлся, с той привычной, надрывной ноткой, которую Ривен давно уже не замечала. Она выжала сцепление, включила первую передачу и выехала со двора, едва не задев бордюр, слишком резко вывернула руль. На дорогу она вылетела с такой скоростью, будто за ней гнались. И, возможно, так оно и было. Не полиция, нет. Что-то другое. Что-то, что сидело у неё в голове, как заноза, и не давало покоя. Лицо Хелен. Её голос. Её усмешка, когда Ривен закатила глаза. «До встречи, Ривен». — Да пошла ты, — прошептала Ривен, вжимая педаль газа в пол. Дорога до школы заняла десять минут вместо обычных пятнадцати, она летела по мокрому асфальту, обгоняя редкие машины и игнорируя знаки, которые казались ей слишком медленными. На парковку влетела с визгом шин, припарковалась кое-как, между двумя внедорожниками, и выскочила из машины, даже не проверив, закрыла ли дверь. Школьные двери уже закрывались. Охранник, ленивый дядька с вечно сонным лицом, как раз защёлкивал замок, когда Ривен подбежала. — Пустите, — выдохнула она, хватаясь за ручку. — Опоздала, — равнодушно сказал охранник, но всё же открыл дверь. — Бегом, пока завуч не увидела.       Ривен влетела в коридор, пустой и гулкий, где её шаги отдавались эхом от кафельных стен. Звонок на первый урок прозвенел ровно три минуты назад, и все двери в классы были закрыты. Её класс в конце коридора, у чёрной лестницы. Она бежала, сжимая лямку рюкзака, чувствуя, как в боку колет, и думая только об одном: успеть, успеть, успеть. Потому что, если она опоздает, учительница истории, миссис Бейкер, устроит представление любит делать замечания при всех, особенно тем, кто обычно не опаздывает. Дверь класса была приоткрыта. Ривен просунула голову внутрь, наткнулась на взгляд миссис Бейкер острый, как скальпель, и прошептала: — Извините, можно войти? — Входите, мисс Уинтерс, — ледяным голосом сказала учительница. — Мы как раз начали тему вашего опоздания. Как символично. Кто-то хихикнул. Ривен узнала смех Киры, подруга сидела на третьем ряду и махала ей рукой, приглашая на место рядом с собой. Ривен скользнула за парту, достала тетрадь, ручку и уставилась в доску, делая вид, что внимательно слушает. На самом деле она не слышала ни слова. В голове всё ещё звучало: «До встречи, Ривен». А ещё — её собственное: «Да пошла ты». И почему-то от этого «да пошла ты» было так паршиво на душе, будто она не Хелен послала, а себя саму. Ривен опустила голову на сложенные руки и закрыла глаза. День только начался, а она уже хотела, чтобы он закончился.

***

      Ночь над Сейвортом опустилась тяжёлая, безлунная. Дождь кончился ещё утром, но воздух оставался влажным, и туман стелился по земле белыми, призрачными языками, облизывая стены заброшенной больницы, которая стояла на восточной окраине города, за кольцевой дорогой, среди старых сосен и чёрной вымокшей травы. Здание было старым, построенным ещё в пятидесятых, закрытым в девяностых из-за финансовых проблем и так и не проданным с торгов. Городские власти несколько раз обещали снести его, но деньги находили для чего-то другого: нового парка, ремонта моста, школы на другой улице. Больница стояла и ждала. И дождалась. Окна были заколочены досками, но кое-где доски сгнили или отвалились, оставляя чёрные провалы, похожие на глазницы черепа. Стены из красного кирпича потемнели от времени и влаги, покрылись мхом и трещинами. Входная дверь была тяжёлой. Металлическая, с остатками краски цвета хаки была заперта на ржавый замок, который, однако, давно уже не держал. Достаточно было дёрнуть посильнее, и створки расходились, пропуская внутрь холодный затхлый воздух, пахнущий плесенью, старыми тряпками и чем-то сладковато-тошнотворным, от чего у неподготовленного человека могло закружиться голова. Внутри больница была ещё страшнее, чем снаружи.       Коридоры тянулись бесконечными лабиринтами. Стены когда-то были выкрашены в бледно-зелёный, больничный цвет, который должен был успокаивать пациентов, но сейчас выглядел как цвет разлагающейся плоти. Кое-где со стен свисали обрывки обоев, кое-где плитка отвалилась, открывая грязный потрескавшийся бетон. Пол был выложен старой плиткой белой и чёрной, как на шахматной доске, но местами плитка отсутствовала, и приходилось шагать по голому бетону, засыпанному мусором, битым стеклом и окурками. В воздухе висела пыль. Тонкая, едва заметная, но чувствовавшаяся в горле, как песок. Где-то вдали капала вода мерно, однообразно, как секундомер. Кап... кап... кап... И этот звук был единственным живым в мёртвом здании.       Подвал находился на два этажа ниже основного входа. Лестница, ведущая туда, была крутой, с выщербленными ступенями и погнутыми металлическими перилами. Лампы, конечно, не работали, здесь не было света уже лет двадцать. Только тусклый, едва заметный свет проникал сверху, через щели в перекрытиях, но и тот быстро растворялся в темноте, оставляя подвал в полной, густой черноте, которую, казалось, можно было резать ножом. Но Хелен не нужен был свет. Она спускалась по лестнице медленно, уверенно, ощупывая ступени носками армейских ботинок, чтобы не споткнуться. Чёрная толстовка с большим капюшоном скрывала её фигуру и волосы, чёрные штаны, заправленные в тяжёлую обувь, не шуршали при движении. Лица не было видно — только глаза, которые отражали даже самый слабый свет, как у хищника. На лице была маска. Не простая тканевая, а белая, металлическая, очень красивая и утончённая. Тонкой работы, с изящными, почти хирургическими линиями, повторяющими скулы и подбородок. Гладкий полированный металл холодно поблёскивал даже в полной темноте. Маска закрывала нижнюю половину лица, от переносицы до подбородка, оставляя только щели для глаз и рта. Она была похожа на произведение искусства, на старинную венецианскую половинку, отлитую из платины, или на лицо фарфоровой куклы, которую хочешь поцеловать и боишься разбить. Но под этой красотой скрывалась смерть.       Хелен носила её не для защиты. Маска делала её безликой и одновременно идеальной — богиней, статуей, воплощением правосудия, которое не знает жалости. В руке она держала кувалду.Инструмент был тяжёлым с длинной, почти метрового роста, рукояткой из прочного дерева и массивной головкой из чёрного металла. Хелен несла её легко, будто та весила не больше тетрадки, но это была ложная лёгкость, мышцы на её руках напряглись, когда она перехватила рукоятку поудобнее, готовясь к работе.Работе.Она вошла в большой зал подвала, когда-то здесь, наверное, была кладовка или прачечная. Сейчас просто пустое пространство с бетонным полом и низким потолком, из которого торчали трубы и арматура. В углу валялись ржавые койки, сложенные друг на друга, и груда тряпья, которое когда-то было больничным бельём.В центре зала, привязанный к старому, врытому в пол стулу, сидел Джейк Мэдисон.Он был без сознания или притворялся. Голова его свисала на грудь, светлые волосы слиплись от пота и грязи, руки были стянуты за спиной толстой верёвкой, которая въедалась в запястья, оставляя красные полосы. Лодыжки примотаны к ножкам стула скотчем. Многослойным, широким, таким, что не порвёшь, даже если будешь биться в судорогах.Он был здесь уже час. Или два. Он потерял счёт времени с тех пор, как проснулся в темноте, с кляпом во рту, чувствуя запах плесени и собственного страха.       Он не знал, кто его сюда притащил. Не знал, зачем. Не помнил ничего после того, как вышел из бара на окраине Сейворта, где они с друзьями отмечали сдачу курсовой. Он пил слишком много виски, тёмное, горькое, жгучее, и мир вокруг него поплыл, а потом погас. Очнулся здесь. Сначала он кричал. Срывал горло, звал на помощь, ругался, угрожал — бессмысленно, в пустоту, в темноту, которая не отвечала. Потом, когда голос сел, он начал плакать. Тихо, почти беззвучно, чувствуя, как слёзы смешиваются с соплями и потом, и всё это стекает по его лицу, капая на грязную футболку. Потом он услышал шаги.       Над ним, наверху, в коридорах больницы. Тяжёлые, медленные, уверенные. Они приближались. Кто-то шёл по лестнице. Металлические ступени звенели под ногами. Джейк замер, перестал дышать, прислушиваясь. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из грудной клетки. Кто это? Полиция? Спасатели? Но он знал, что нет. Потому что тот, кто шёл, не торопился. Тот, кто шёл, был уверен в каждом шаге и в том, что никто не помешает. Хелен вошла в зал. Она стояла в дверном проёме несколько секунд, привыкая к темноте. Джейк не видел её лица, только силуэт: высокая фигура в капюшоне, с чем-то тяжёлым в опущенной руке. Сначала он не понял, что это. Потом до него дошло. — Нет, — прохрипел он. Голос его был чужим — севшим от криков, сорванным, почти нечеловеческим. — Нет, пожалуйста. Хелен не ответила. Она медленно подошла к нему, и каждый её шаг отдавался в бетонном полу глухим, тяжёлым звуком. — Кто ты? — Джейк дёрнулся, пытаясь освободиться. — Зачем ты это делаешь? Я ничего тебе не сделал! Хелен остановилась перед ним. В полуметре. Она смотрела сверху вниз. Даже в темноте Джейк чувствовал этот взгляд — тяжёлый, липкий, как смола. — Пожалуйста, — он заплакал снова. — У меня мама, она одна. Если я не вернусь...       Он не договорил. Хелен подняла кувалду. Удар пришёлся на левую ногу, чуть выше щиколотки. Звук был ужасным. Глухой, влажный, будто кто-то раздавил арбуз ногой. Кость ломалась не сразу, сначала прогнулась, треснула, а потом раскололась на несколько осколков. Джейк закричал нечеловеческим, животным воплем. Нога подломилась, вывернувшись наружу. Сквозь джинсы проступило тёмное пятно крови. Хелен не сказала ни слова. В её глазах не было жестокости. Не было сострадания. Не было ничего, кроме пустоты.       Второй удар — по правой ноге. Кость раскололась с сухим треском, похожим на выстрел. Осколки пронзили мышцы и сосуды. Кровь хлынула сильнее, тёмная, почти чёрная, заливая пол и ботинки Хелен. Джейк не закричал. У него не осталось голоса. Он открыл рот, но из горла вырвался только влажный, булькающий хрип. Он терял кровь. Сознание отключалось. Но Хелен не закончила. Она опустилась на корточки, вытащила из кармана узкий нож с чёрной рукояткой. Лезвие блеснуло в темноте. Джейк смотрел на неё мутными глазами, уже не понимая, что происходит. — За что... — прошептал он. Кровь пошла изо рта. Хелен наклонилась к его уху и прошептала одно слово. Он не расслышал. Она перерезала ему горло.       Одним быстрым, точным движением. От левого уха до правого, глубоко, не дрогнув. Гортань открылась, как спелый гранат, и кровь хлынула не просто потоком, а настоящей тёплой волной на грудь и колени Хелен. Джейк захлебнулся в собственной крови. Он пытался дышать, но вместо воздуха в его лёгкие затекала густая, тёплая, липкая жижа. Бульканье было страшным — влажным, отчаянным. Оно длилось не больше двадцати секунд. Потом тело обмякло, и в подвале наступила тишина. Хелен подождала минуту. Не отводя взгляда от стекленеющих глаз Джейка. Потом выпрямилась. Но даже смерть не стала финалом.       Она достала из рюкзака три белые простыни — накрахмаленные, хозяйственные, купленные в обычном супермаркете. Аккуратно, без лишней спешки, отделила голову от тела, затем руки, затем ноги в области тазобедренных суставов. Нож был острее скальпеля. Хелен работала молча, методично, словно резала не человека, а восковую фигуру. Каждую часть тела: голову, торс, отдельно руки и ноги, она обмотала белой простыней. Плотно, в несколько слоёв, закрепляя края верёвкой. Потом, словно скульптор, начала собирать их в единую композицию. Она подвесила их на ржавой трубе под потолком, прямо в центре зала, так, чтобы они свисали вниз: в центре — торс, от него — руки и ноги на верёвках, а под ними, чуть ниже — голова. В тусклом свете силуэт получился жутким, величественным. Вытянутые конечности, расслабленная поза. Она подвесила его как Христа.       Без гвоздей, без креста, только белые простыни, красные подтёки у горла и скрюченные пальцы, которые торчали из ткани, словно корни мёртвого дерева. Хелен отступила на шаг, склонила голову набок, оценивая свою работу. Глаза её горели холодным, почти художественным удовлетворением. Человек превратился в инсталляцию. Мёртвое тело стало искусством.       Она повернулась и пошла к выходу. Медленно. Не оглядываясь. Её ботинки оставляли кровавые следы на бетоне — чёткие, ровные. На лестнице она остановилась на секунду, прислушиваясь к звукам снаружи. Всё тихо. Только ветер в соснах. Она вышла из больницы, сняла маску и глубоко вдохнула свежий влажный воздух. Ночь была холодной, почти зимней. Туман рассеялся, оставляя чистое звёздное небо.       Хелен села в свою машину, серебристый седан, припаркованный в сотне метров от здания. Положила кувалду на заднее сиденье, на газеты. Сняла толстовку, штаны, ботинки. Всё сложила в большой чёрный мешок. Достала из сумки джинсы, светлый свитер, балетки. Переоделась за две минуты. Причесалась. Достала зеркальце. Из зеркала смотрела Хелен Кроуфорд. Студентка факультета искусствоведения. Девушка Роберта Уинтерса. Идеальная блондинка с ледяными глазами и фарфоровой кожей. Никто бы не сказал, что полчаса назад она ломала человеку ноги кувалдой, перерезала горло, а потом подвесила его останки в белых простынях, как распятого. Она убрала зеркальце, завела машину и выехала на трассу. Джейк Мэдисон. Она мысленно вычеркнула его из списка. Осталось двое — Тайлер и Логан. А потом... Она подумала о Ривен. О её спутанных волосах и старой пижаме. Хелен усмехнулась. Но на этот раз другой усмешкой. Более тёплой.