Затеряться в её смертельной красоте

      За окном что-то изменилось. Ривен заметила это не сразу, сначала только краем уха, тем самым, который всегда улавливал то, что другие пропускали. Лёгкое, далёкое ворчание. Не машина на соседней улице, не грузовик на трассе. Глубже. Ниже. Будто огромный зверь зарычал где-то за холмами, ещё не проснувшись до конца. Потом подул ветер. Он ударил в окна гостиной с такой внезапностью, что старые рамы чуть слышно застонали. Шторы колыхнулись, и мама, которая как раз проходила мимо с подносом, бросила быстрый взгляд на улицу. — Ой, кажется, дождь собирается, — сказала она негромко, но в её голосе не было тревоги. Только привычное, почти домашнее «ну вот, опять». Отец выглянул из кухни, вытирая руки о полотенце. — Синоптики обещали, — кивнул он. — Гроза к вечеру. — Отличный вечер для семейного ужина, — усмехнулся Роберт, усаживая Хелен на диван. — Под звуки раскатов и струй дождя. Хелен улыбнулась ему — мягко, с лёгким оттенком той самой загадочности, которая, казалось, была её вторым именем. — Я люблю грозы, — сказала она тихо. — В них есть что-то…живое. Её голос прозвучал почти шёпотом, но почему-то его услышали все. Даже ветер за окнами будто стих на мгновение, прислушиваясь. Ривен стояла чуть в стороне, возле арки между гостиной и коридором, скрестив руки на груди. Она смотрела на Хелен, пока та говорила, и снова ловила это странное ощущение словно слова блондинки значили больше, чем должны. — Живое? — переспросил отец с лёгкой усмешкой, садясь в кресло. — Обычно люди называют грозу романтичной. — Или атмосферной, — вставил Роберт. Хелен медленно перевела взгляд на окно. За стеклом качнулись тёмные ветви деревьев, и небо над Сейвортом стало почти свинцовым. — Нет, — произнесла она спокойно. — Романтика в грозах заканчивается, когда ты оказываешься под открытым небом. Тогда понимаешь, насколько природа… Мама неловко рассмеялась: — Ну и сравнение. — Простите, — Хелен тут же улыбнулась теплее. — Наверное, звучит мрачно. Роберт посмотрел на неё так, будто каждое её слово казалось ему чем-то удивительным. Ривен это заметила и почему-то почувствовала лёгкое раздражение. Не на него. На себя. Потому что она тоже слушала. Снаружи снова прогремело — уже ближе. Стекло дрогнуло. Где-то вдалеке вспыхнула молния, на секунду осветив гостиную холодным белым светом. И в этот короткий миг лицо Хелен стало другим. Не красивым. Опасным. Ривен моргнула и всё исчезло. Снова мягкие черты, спокойный взгляд, тонкие пальцы, лежащие на подлокотнике дивана. Показалось. Наверное. — Ну всё, — мама хлопнула в ладоши, будто разгоняя странную атмосферу. — Идёмте за стол. В столовой уже горел свет. Не верхний, слишком яркий, а мягкий, от бра на стенах и маленькой лампы на буфете. Мама всегда зажигала их по особым случаям, и сегодня, видимо, считала вечер таким. На столе, накрытом льняной скатертью кремового цвета, уже стояли тарелки. Не повседневные, с голубой каёмочкой, которые Ривен помнила с детства, а другие — тонкие, белые, с едва заметным золотым ободком. Мама достала их из серванта, где они пылились большую часть года, дожидаясь Рождества или дней рождений. — Помоги мне, — бросила мама Ривен, не оборачиваясь. — Тарелки на подносе, отнеси на стол.       Ривен кивнула и взяла стопку. Тарелки были прохладными, гладкими, и каждая весила чуть больше, чем казалась. Она расставила их по местам, сначала для отца, потом для мамы, потом для Роберта. Для Хелен поставила рядом с Робертом, хотя внутри что-то сжалось, когда она клала эту тарелку на скатерть. А свою — в самый конец стола. Туда, где тень падала от буфета, и свет был чуть тусклее. Она всегда садилась туда. Ей так было привычнее. Мама, закончив с тарелками, принялась за приборы. Вилки, ножи, ложки — всё блестело, начищенное до зеркального блеска. Она расставляла их с той тщательностью, которую обычно проявляла только перед приходом важных гостей. Ривен заметила, как мама поправила салфетку возле тарелки Хелен три раза подряд, прежде чем осталась довольна. — Волнуешься? — тихо спросила Ривен. Мама подняла глаза и улыбнулась немного виновато, немного растерянно. — Просто хочу, чтобы всё было хорошо, — сказала она. — Роберт впервые приводит девушку. Я хочу, чтобы ей у нас понравилось. — Ей понравится, — ответила Ривен, хотя не была в этом уверена. Отец вошёл в столовую с бутылкой вина в руках. Тёмное стекло, тяжёлое, без этикетки, его личный запас, который он берег для особенных вечеров. Он нёс бутылку так, будто это было священное подношение, аккуратно, почти благоговейно. — Ну что, — сказал он с лёгкой улыбкой, — можно и отметить знакомство с… — он запнулся на секунду, подбирая слово, — с новой гостьей.       Он открыл бутылку с привычным, отточенным движением, пробка вышла с мягким хлопком, и по комнате разлился тёплый, чуть пряный аромат красного вина. Не терпкий, не агрессивный. Домашний, как всё в этом доме. Мама уже стояла рядом со своим бокалом, который она берегла для особых случаев. Тонкое стекло, длинная ножка. Она держала его двумя пальцами, чуть наклонив, как учили в каком-то давнем фильме, который она любила. Отец налил вино медленно, давая ему стечь по стенкам бокала. Темно-рубиновая жидкость переливалась в свете ламп, отбрасывая на скатерть крошечные, дрожащие блики. — За знакомство, — сказал отец тихо, поднимая бокал. Мама улыбнулась и кивнула. — За знакомство. Они чокнулись тихо, почти неслышно, потому что стекло у маминого бокала было слишком тонким, и звон мог показаться слишком громким в этой почти торжественной тишине. Ривен смотрела на них и чувствовала что-то тёплое в груди. Родители старались. Даже если внутри у каждого были свои тревоги, они делали этот вечер красивым. Для Роберта. Для Хелен. Для семьи. Она опустила глаза, когда отец налил себе и убрал бутылку на буфет. В гостиной Роберт помогал Хелен подняться с дивана. Это было что-то новое, Ривен никогда не видела брата таким. Обычно он был слишком уверен, слишком самонадеян, чтобы помогать кому-то встать. Но сейчас его рука легла на талию Хелен легко, бережно, будто она была сделана из того самого тонкого стекла, из которого мама берегла свои бокалы. — Проходи, — сказал он мягко. — Садись сюда. Он отодвинул для неё стул. Не просто подвинул, а именно отодвинул — плавно, бесшумно, дождался, пока она сядет, и только потом придвинул обратно, так, чтобы ей было удобно. Хелен улыбнулась ему. Та же улыбка — мягкая, чуть загадочная, с лёгким прищуром голубых глаз. Она выглядела так, будто всё это было для неё привычным. Привычным, когда о ней заботятся. Привычным, когда на неё смотрят с восхищением. — Спасибо, Роберт, — сказала она, и её голос был как тёплый мёд. Роберт сел рядом, не напротив, а именно рядом, чтобы каждую минуту видеть её профиль, изгиб шеи, то, как она поправляет волосы, убирая их за ухо. Он налил ей воды из графина. Не вина — она сказала, что не пьёт, и он, не задавая лишних вопросов, просто кивнул и протянул стакан. — Вот, — сказал он. — Я помню, ты говорила. Хелен взяла стакан, их пальцы на секунду соприкоснулись, и Ривен заметила, как Роберт замер. — Ты запомнил, — сказала Хелен. Не вопрос. Утверждение. И в этом утверждении было что-то тёплое. Она сделала маленький глоток, поставила стакан на стол, и её взгляд скользнул по комнате, по маме, которая что-то поправляла на кухне, по отцу, который включал негромкую музыку из старого проигрывателя, по столовой, по тарелкам, по салфеткам. А потом — на Ривен. Всего на секунду. Меньше.       Но Ривен почувствовала этот взгляд, как холодную каплю за воротник. Она подняла глаза, но Хелен уже смотрела на Роберта, слушая, как он рассказывает что-то про сегодняшнюю лекцию, и улыбалась — улыбкой, которую он, кажется, готов был запомнить на всю жизнь.       Ривен медленно подошла к своему месту. В конце стола. Там, где тень от буфета падала на скатерть, и свет бра не доходил до края тарелки. Там, где она всегда сидела. Она не думала об этом как о чём-то символическом. Просто так сложилось — отец во главе стола, мама напротив, Роберт с одной стороны, а она с другой, но чуть дальше, будто на расстоянии вытянутой руки. Не отодвинутая. Просто… в конце. Она положила руки на стол, чувствуя гладкую, чуть прохладную поверхность льняной скатерти. Пальцы скользнули по краю, и она сжала ткань легко, почти незаметно. Вдох. Выдох. Вокруг было тепло. Мама хлопотала, доставая салаты. Отец зажигал свечи. Три высокие, белые, которые никогда не использовали в обычные дни. Роберт что-то шептал Хелен на ухо, и она смеялась. Тихо, музыкально, как будто смех был частью её неземной красоты. А Ривен сидела и смотрела на всё это, как на картину. Красивую, тёплую, почти идеальную. В которой она была, но как будто не совсем. Она снова перевела взгляд на Хелен.       Та сидела с идеально прямой спиной, чуть повернув голову к Роберту, и мягкий свет свечей ложился на её лицо так, будто позировала художнику. Скулы отбрасывали лёгкие тени, глаза блестели, и в этом блеске было что-то странное, что-то такое, чему Ривен не могла подобрать названия. Гроза за окном приближалась.       Ривен слышала, как ветер всё сильнее бьёт в стёкла, как первые тяжёлые капли ударили по подоконнику, а потом по крыше — раз, два, три, и сразу десятками, сотнями, будто кто-то опрокинул невидимое ведро. Где-то далеко, но уже ближе, чем раньше, прокатился гром. И в этот момент Хелен повернула голову. Не резко. Не специально. Просто как будто почувствовала, что на неё смотрят. Её взгляд встретился со взглядом Ривен. И снова на долю секунды, на меньшее, чем вдох, в этих ледяных голубых глазах мелькнуло что-то. Не холод. Не безразличие. Что-то живое. И от этого живого Ривен захотелось отодвинуть стул и выйти из-за стола. Или, наоборот, пододвинуться ближе. Она не сделала ни того, ни другого. Она просто сидела. На своём месте. В конце стола. Под тихим, неверным светом, который падал на её тарелку лишь краешком. И ждала. Чего — она не знала.       Свечи горели ровным, чуть дрожащим пламенем, отбрасывая на лица тёплые, подвижные тени. За окном гроза набирала силу, дождь барабанил по крыше с настойчивостью, которая обещала не стихать как минимум час, а гром гремел уже где-то совсем близко, заставляя старые оконные рамы мелко дрожать. Но внутри, за длинным столом, было уютно и спокойно. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и чем-то сладким — мама испекла яблочный пирог, и его аромат тянулся из кухни, смешиваясь с запахом вина и воска. Отец сидел во главе стола, как всегда прямой, уверенный, с лёгкой улыбкой, которая появлялась у него в редкие моменты настоящего семейного тепла. Он редко говорил много, но, когда говорил, слова его были весомыми, как хорошо отполированные камни. Сегодня он был в хорошем настроении — это чувствовалось по тому, как он неторопливо налил себе ещё вина, как кивнул Роберту, одобрительно и чуть лукаво. — Ну что, Роберт, — начал отец, отодвигая пустую тарелку из-под салата, — как там твоя практика? Говорил, будешь помогать в суде с лета? Роберт выпрямился на стуле, этот жест у него был автоматическим, когда разговор касался его достижений. Он посмотрел на отца, потом на Хелен — короткий, почти собственнический взгляд, словно показывал ей себя с лучшей стороны. — Да, пап, уже договорился. Уилсон, мой научный руководитель, сказал, что возьмёт меня на полставки, если я сдам экзамены на отлично. — Он чуть усмехнулся, с той самой уверенностью, которая была его визитной карточкой. — А сдам я, сам знаешь. Мама, сидевшая напротив, улыбнулась и покачала головой и в этом жесте было и восхищение, и лёгкое родительское «не зазнавайся». — Ты всегда был у нас целеустремлённым, — сказала она мягко, передавая ему тарелку с мясом. — Помню, как в школе писал сочинения до ночи, хотя тебе говорили, что и так хорошо. — Мам, — Роберт закатил глаза, но без раздражения. — Не при Хелен. — А что в этом плохого? — тихо, с лёгким акцентом, сказала Хелен. Она сидела с прямой, почти королевской осанкой, держа вилку тремя пальцами, легко, изящно, как учили в дорогих ресторанах. — Я думаю, целеустремлённость редкое качество. Многие теряют его ещё в школе. Она посмотрела на Роберта долгим, тёплым взглядом, который явно предназначалась только ему. Роберт чуть покраснел, только кончики ушей, но мама это заметила и опустила глаза в тарелку, пряча улыбку. — А ты, Хелен, — вмешался отец, подливая себе вина, — тоже на юриста учишься? Мы с Робертом как-то не подробно говорили. Хелен отложила вилку на край тарелки — аккуратно, чтобы не звякнуть. Её движения были безупречными, отточенными, будто она провела всю жизнь за столами, где каждая ошибка стоила дорого. — Нет, я на факультете искусствоведения, — ответила она, и в её голосе была та же бархатистость, что и всегда. — История искусств, специализация по европейской живописи 19 века. Мама подняла брови удивлённо и заинтересованно. — Ой, как интересно! — воскликнула она. — Мы с мужем недавно были на выставке импрессионистов в Сиэтле, правда, очень понравилось. Ты любишь Моне? Хелен улыбнулась терпеливо, как учитель, который объясняет прописные истины первокурснику. — Моне прекрасен, но мой любимец — Дега. Его балет… — она чуть прищурилась, словно ища слова, — это не просто картины. Это наблюдение за болью, спрятанной за красотой. Мне это близко.       Ривен, которая всё это время молча ковыряла вилкой кусок запечённой картошки, почувствовала, как внутри неё что-то ёкнуло. «Боль, спрятанная за красотой». Странные слова для девушки, которая сама была воплощением красоты. Или, может быть, слишком точные. Она подняла глаза на Хелен. Та как раз взяла бокал с водой и сделала маленький глоток, шея её была длинной, белой, без единой морщинки или складочки. Идеальная. Слишком. Ривен опустила взгляд обратно в тарелку. Не нравится она мне, — подумала Ривен, и мысль была твёрдой, как камень. — Всё в ней неправильное. Слишком гладкая. Слишком красивая. И эти глаза… будто за ними ничего нет. Или есть что-то, что не должны видеть.       Она положила в рот маленький кусочек мяса, прожевала, не чувствуя вкуса. Рядом разговаривали, смеялись, а она была отдельно, как будто сидела за стеклом. Видела их губы, слышала голоса, но всё это было далёким, чужим. Роберт рассказывал про какого-то профессора, который надевает на лекции галстук с утками. Мама смеялась искренне, радостно. Отец качал головой и говорил, что в его время преподаватели были строже. Хелен слушала, кивала, иногда задавала уточняющие вопросы — умные, тонкие, такие, которые показывали, что она действительно слушает, а не просто ждёт своей очереди говорить. Ривен видела это. И это тоже её раздражало. Потому что она не могла понять — где в Хелен было настоящее? Где та её часть, которая не отрепетирована, не выверена, не отточена до идеала? Может быть, её вообще не было. Может быть, Хелен состояла из одной лишь оболочки — прекрасной, пугающей, пустой.       А может быть, Ривен просто завидовала. Тихо, глубоко, сама себе не признаваясь. Она отодвинула тарелку, в которой ещё оставалась еда, и взяла стакан с водой. Холодная. Почти ледяная. Она сделала глоток, и вода обожгла горло. — А ты, Ривен, — голос мамы прозвучал неожиданно громко, потому что до этого Ривен была где-то в своей тишине, — ты ведь тоже планируешь поступать в тот же университет, где учатся ребята?       Ривен замерла со стаканом в руке. Она почувствовала, как взгляды всех, кто сидел за столом, разом переместились на неё. Отец поднял брови, он ждал ответа. Роберт смотрел с лёгким любопытством, но без удивления — он, кажется, знал. Мама улыбалась, гордясь своей инициативой. И Хелен. Хелен повернулась к ней медленно, всем корпусом, и её ледяные голубые глаза впились в лицо Ривен с той же странной, необъяснимой внимательностью, что и в прихожей. — Правда? — спросила Хелен. Тихо. Почти заинтересованно. Ривен почувствовала, как щёки начинают теплеть. Она ненавидела, когда её вытаскивали из тени, когда заставляли говорить о себе, особенно перед чужими. Особенно перед этой чужой. — Я ещё не решила, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Думаю. — Ривен у нас отличница, — с гордостью сказала мама, не замечая напряжения дочери. — Всегда была лучшей в классе. И учителя говорят, что у неё отличные шансы на стипендию. — Мам, — тихо, почти умоляюще, сказала Ривен. Но мама не слышала. Или не хотела слышать. — Я просто хочу, чтобы ты знала, Хелен, — продолжала она, поворачиваясь к блондинке, — Ривен очень талантливая. И рисовать умеет, и пишет хорошо. Мы очень надеемся, что она пойдёт по стопам брата. В хорошем смысле, — добавила она быстро. Ривен опустила глаза в пустую тарелку. Ей хотелось провалиться сквозь пол. Или чтобы гроза, которая бушевала за окном, ворвалась в дом и унесла её прочь, подальше от этих взглядов, от этого разговора, от тёплого, давящего внимания, которое она не просила. — Это замечательно, — сказала Хелен. Её голос был таким же бархатным, мягким, как подушка, в которой могли прятаться иголки. Ривен подняла глаза и встретилась с ней взглядом. Хелен смотрела с интересом. С тем самым, который Ривен уже видела раньше, когда споткнулась на лестнице. Но теперь в нём прибавилось что-то ещё. Что-то, чему Ривен не могла дать название. Будто Хелен видела перед собой не просто «сестру Роберта», а что-то, что стоило отдельного внимания. — Университету нужны умные люди, — добавила Хелен. — А то там одни юристы, — она чуть улыбнулась, и Роберт хмыкнул в ответ. — Эй, я обижен, — сказал он, но в его голосе не было обиды. Только тепло. Ривен не ответила. Она снова взяла вилку и стала медленно водить ею по тарелке, рисуя невидимые линии в остатках соуса. Есть ей больше не хотелось. — Ну, не смущайте её, — сказал вдруг отец, бросив быстрый взгляд на Ривен. Он, кажется, первым заметил, как ей было неловко. — У Ривен ещё год впереди. Пусть сама решает. — Конечно, конечно, — поспешно сказала мама. — Я просто подумала… Она не договорила. Видимо, до неё наконец дошло, что дочь молчит не потому, что стесняется. Наступила короткая, почти незаметная пауза. За окном громыхнуло так сильно, что звякнули ложки в салатнице. Мама вздрогнула, Роберт усмехнулся, а отец посмотрел на часы и сказал: — К утру стихнет.       Хелен не обратила на гром никакого внимания. Её взгляд всё ещё был прикован к Ривен. Мягкий, но пристальный, как у кошки, которая увидела что-то интересное в траве и теперь не может отвести глаз. Ривен почувствовала этот взгляд кожей, затылком, позвоночником. Она подняла голову и посмотрела прямо в ответ — смело, почти вызывающе. Внутри клокотало что-то непонятное: смесь раздражения, смутной тревоги и ещё какого-то чувства, которому она боялась давать имя. Хелен чуть приподняла бровь. И улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбалась Роберту. Тёплой, почти нежной. И не той, которой улыбалась родителям — вежливой, открытой, «идеальной гостьи». Другой. Более тонкой. Более сложной. В этой улыбке было что-то от знания, будто Хелен видела Ривен насквозь, будто читала её мысли, её неприязнь, её страх. И это знание её… забавляло. Ривен отвела взгляд первой. Она снова уставилась в тарелку, чувствуя, как кончики пальцев леденеют, а сердце бьётся где-то в горле. Ей не нравилась эта девушка. Совсем.       Но что-то, какая-то глупая, непрошеная часть её вцепилась в этот взгляд, в эту улыбку, в это холодное внимание, и не отпускала. Но Ривен вдруг подумала, что самая сильная буря сейчас — здесь, за этим тёплым, уютным столом, под льняной скатертью и мягким светом свечей. И что она понятия не имеет, когда эта буря стихнет. И закончится ли она вообще.       Гроза за окнами достигла того предела, когда дождь перестаёт быть просто дождём. Он обрушивался на крышу сплошными водяными стенами, ветер бил в стёкла с такой силой, что старые рамы жалобно постанывали, а молнии вспыхивали одна за другой, превращая ночь в бесконечную серию коротких, ослепительных дней. Где-то совсем рядом грохнуло так, что ложки на столе подпрыгнули, и мама вздрогнула, прижав руку к груди. — Господи, — выдохнула она, глядя в окно, за которым ничего не было видно, кроме чёрной стены воды и деревьев, мечущихся в отчаянном танце. — Такой грозы я давно не помню. Отец отодвинул стул и подошёл к окну, вглядываясь в темноту, будто мог силой взгляда утихомирить стихию. — Дороги, наверное, уже подтопило, — сказал он задумчиво, скорее себе, чем кому-то ещё. — На выезде с нашей улицы всегда лужи по колено после такого ливня. Он повернулся к Хелен, которая сидела с идеально прямой спиной и смотрела на бушующее за окном небо с выражением, которое трудно было назвать беспокойством. Скорее спокойным любопытством, будто она наблюдала за предсказуемым, давно знакомым зрелищем. — Хелен, — отец говорил мягко, но в его голосе чувствовалась та твёрдость, которая появлялась у него в моменты, когда он принимал решения за всех. — Я не могу отпустить тебя сейчас на дорогу. Это небезопасно. Даже не обсуждается. Мама тут же подхватила, закивав с такой энергией, будто сама только и ждала этого момента. — Конечно, конечно! Ты останешься у нас. Я постелю в гостевой комнате, она давно готова, я там как раз на прошлой неделе всё проветрила, бельё свежее… Она уже встала из-за стола и засуетилась, переставляя тарелки, хотя никто ещё не закончил ужин. Роберт посмотрел на Хелен, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое и одновременно почти детское — надежда, что она согласится. — Останься, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Правда, опасно ехать. Хелен медленно перевела взгляд с окна на Роберта, потом на отца, на маму, которая уже прикидывала в уме, какие полотенца достать из шкафа, и наконец — на Ривен. Ривен сидела, вцепившись пальцами в край стула, и чувствовала, как всё внутри неё кричит: «Нет. Не надо. Пусть уезжает». Но она молчала. Потому что не могла сказать это вслух. Не перед родителями. Не перед Робертом. И уж точно не перед Хелен, которая смотрела на неё с тем же странным, изучающим выражением, что и весь вечер. — Спасибо, — сказала Хелен, и её голос был мягким, как шёлк. — Вы очень добры. Я… пожалуй, останусь, если вы не против. — О чём речь! — мама всплеснула руками, будто Хелен только что согласилась на что-то гораздо более значительное, чем ночёвка в незнакомом доме. — Ты наша гостья. Мы рады. Отец кивнул, удовлетворённый, и вернулся на своё место, доливая вина в бокал. Роберт выдохнул так, будто до этого момента не дышал, и его плечи чуть опустились напряжение, о котором он сам, возможно, не подозревал, наконец отпустило. — Я помогу, — сказал он, вставая. — Постелить? — Сиди, сиди, — отмахнулась мама. — Я сама. Ривен, поможешь?       Ривен поднялась, чувствуя, как ноги плохо слушаются. Она не хотела помогать. Не хотела стелить постель для девушки, которая одним своим присутствием заставляла её чувствовать себя не в своей тарелке. Но она кивнула и пошла за мамой в коридор, спиной чувствуя взгляд — холодный, голубой, внимательный. Он следовал за ней до самого поворота.       Гостевая комната находилась на втором этаже, рядом с комнатой Ривен, но в противоположном конце коридора. Мама открыла дверь и щёлкнула выключателем. Мягкий, тёплый свет залил небольшое, но уютное пространство. Здесь пахло деревом и чем-то цветочным, как будто кто-то рассыпал лепестки лаванды по подоконнику. Стены были выкрашены в нежно-кремовый цвет, на полу лежал пушистый ковёр, а у окна стояло старое кресло-качалка, которое Ривен помнила ещё с детства. В кресле всегда сидела бабушка, когда приезжала в гости, и даже после её смерти мама не убрала его, только накрыла пледом, чтобы не пылилось. — Достань бельё из шкафа, — сказала мама, уже стягивая декоративные подушки с кровати. — Там, на верхней полке, комплект голубой. Я специально купила к приезду тёти, но она так и не выбралась. Ривен открыла створки старинного платяного шкафа, который скрипел так же, как и всё в этом доме. На верхней полке, аккуратно сложенные стопкой, лежали простыни и наволочки. Свежие, пахнущие кондиционером для белья. Она взяла голубой комплект, чувствуя пальцами мягкую, чуть прохладную ткань, и передала маме. — Мам, — тихо сказала Ривен, пока мама расстилала простыню на матрасе. — А может, не надо? Ну, чтобы она оставалась? Мама не обернулась. Только руки её на секунду замерли, а потом снова продолжили разглаживать складки. — Почему это вдруг? — спросила она ровным, спокойным голосом. — Девочка не виновата, что гроза. Не выгонять же её на улицу. — Я не говорю выгонять, — Ривен понизила голос до шёпота, хотя в коридоре никого не было. — Просто… я не знаю. Что-то в ней странное. Мама наконец обернулась и посмотрела на дочь долгим, внимательным взглядом. В нём не было осуждения, только мягкое, чуть усталое любопытство. — Странное? — переспросила она. — Красивая девушка, воспитанная, вежливая. Роберту нравится. Чего тебе ещё? — Не знаю, — повторила Ривен, чувствуя, как её доводы рассыпаются в прах под маминым спокойствием. — Просто чуйка. — Чуйка, — мама усмехнулась и покачала головой. — У тебя всегда была слишком хорошая чуйка, Ривен. Но иногда она тебя обманывает. Дай девочке шанс. Она нам ничего плохого не сделала.       Ривен замолчала. Она знала, что спорить бесполезно. Мама всегда была гостеприимной до невозможности, она могла приютить бездомного котёнка, соседского мальчишку, забывшего ключи, и даже дальнюю родственницу, с которой виделась раз в пять лет. Конечно, она не выгонит подружку Роберта, даже если Ривен будет стоять на голове и доказывать, что в этой девушке есть что-то неладное. — Ладно, — сдалась Ривен. — Что ещё сделать? — Подушку взбей, — мама кивнула на две подушки в голубых наволочках, которые лежали на кресле. — И плед достань из нижнего ящика комода. Вечерами прохладно, а окно мы, наверное, закроем, но мало ли. Ривен взяла подушки и принялась методично взбивать их, хлопая ладонями так, будто они были в чём-то виноваты. Потом открыла нижний ящик комода и вытащила тяжёлый, клетчатый плед — шерстяной, чуть колючий, но тёплый. Такой, какими укрываются в холодные осенние вечера с книгой и чашкой чая. — Хорошо, — сказала мама, окидывая комнату хозяйским взглядом. — Теперь порядок. Иди позови их, пусть поднимаются.       Ривен кивнула и вышла в коридор. На лестнице она остановилась, прислушиваясь к голосам, доносившимся из гостиной. Роберт что-то рассказывал, отец смеялся низко, раскатисто, так, как умел только он. А Хелен… Хелен молчала. Или говорила так тихо, что слов было не разобрать. Ривен спустилась по скрипучим ступеням и вошла в гостиную. Свечи на столе почти догорели, оставляя после себя лужицы застывшего воска. Отец сидел в кресле с бокалом вина, Роберт на диване рядом с Хелен. Они не касались друг друга, но сидели близко так близко, что плечо Роберта почти касалось плеча Хелен. — Мама говорит, поднимайтесь, — сказала Ривен, чувствуя себя лишней. — Комната готова. Роберт поднялся первым, подавая руку Хелен. Та приняла её плавно, грациозно, словно они репетировали этот жест сотни раз. — Спасибо, — сказала Хелен, проходя мимо Ривен. Их взгляды снова встретились — на секунду, не больше. И снова Ривен почувствовала тот холодный, изучающий взгляд, который, казалось, видел её насквозь. — Спасибо, что помогла. — Не за что, — ответила Ривен коротко, почти грубо. Она не хотела быть грубой. Но слова выходили такими сами колючими, как тот плед, который она доставала из комода. Роберт бросил на сестру короткий, предупреждающий взгляд, но ничего не сказал. Только кивнул в сторону лестницы: — Идём, я покажу.       Они поднялись на второй этаж, Роберт и Хелен впереди, Ривен позади, на расстоянии нескольких ступеней. Она смотрела на спину Хелен, на её прямые плечи, на волосы, которые слегка покачивались в такт шагам, и чувствовала, как внутри неё разрастается что-то тёмное и липкое. Что-то, чему она не могла дать названия. Ревность? Нет, не к Роберту. Страх? Возможно. Или просто необъяснимая, животная неприязнь, которая не имела рациональных причин, но от этого не становилась слабее. В коридоре второго этажа Роберт остановился перед дверью гостевой комнаты и открыл её. — Вот здесь, — сказал он, пропуская Хелен внутрь. — Если что-то понадобится — мы рядом. Я вон та дверь, — он кивнул на дверь в конце коридора, — а Ривен — напротив. Хелен вошла в комнату и окинула её быстрым, внимательным взглядом. Ривен почему-то показалось, что она сканирует пространство, отмечает окно, дверь, кресло, шкаф. Оценивает. Запоминает. — Очень уютно, — сказала Хелен, и её голос звучал искренне. — Спасибо. — Спокойной ночи, — Роберт сделал шаг к ней, будто хотел поцеловать, но замер, заметив Ривен, стоящую в коридоре. Он чуть усмехнулся, неловко кашлянул и отступил. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответила Хелен и закрыла дверь тихо, почти бесшумно, будто боялась потревожить старые петли. Роберт повернулся к Ривен. В его глазах был вопрос молчаливый, чуть раздражённый. — Что? — спросила Ривен, скрещивая руки на груди. — Ничего, — ответил он слишком быстро. — Ты сегодня какая-то… напряжённая. — Я всегда такая. — Нет, — Роберт покачал головой. — Не всегда.       Он не стал продолжать. Прошёл в свою комнату и закрыл дверь, оставив Ривен одну в коридоре. Гроза за окнами всё ещё бушевала. Молнии вспыхивали с такой частотой, что казалось, будто кто-то включает и выключает свет во всём городе. Дождь барабанил по крыше, и где-то на чердаке что-то глухо стучало то ли ветка, то ли незапертая дверца. Ривен медленно прошла к своей комнате, толкнула дверь и вошла внутрь. Здесь было темно, только настольная лампа горела жёлтым, усталым светом, который она не выключала, уходя к ужину. Блокнот с наброском лежал на тумбочке, открытый на той самой странице — профиль девушки, который она рисовала несколько часов назад. Ривен взяла блокнот, посмотрела на рисунок долгим, тяжёлым взглядом. Потом резко захлопнула его и сунула в ящик стола. Подошла к окну, отдёрнула занавеску. На улице было черно, даже фонари не могли пробиться сквозь стену дождя. Только молнии на секунду вырывали из тьмы мокрые деревья, тёмные крыши соседних домов и асфальт, который превратился в бурную реку. Где-то там, в этой темноте, что-то было. Что-то, что Ривен чувствовала кожей, но не могла объяснить.       Она опустила штору, разделась, натянула старую пижаму, мягкую, с выцветшими звёздами и забралась под одеяло. Гроза постепенно стихала. Дождь уже не барабанил по крыше с прежней яростной силой, теперь это был монотонный, почти успокаивающий шум, похожий на далёкий водопад. Ветер всё ещё гулял по улицам, заставляя ветки деревьев царапать стёкла, но молнии уже не вспыхивали за окнами, и гром ворчал где-то далеко, на границе слышимости, будто огромный зверь укладывался спать, сворачиваясь в клубок за холмами. Ривен провалилась в сон быстро, слишком быстро для той тревоги, которая клокотала в ней весь вечер. Сказалась усталость долгого дня, школьных уроков, разговоров с друзьями, напряжённого ужина и того странного, липкого чувства, которое оставляла после себя Хелен, когда смотрела на неё своими ледяными глазами. Она спала глубоко, без сновидений, как будто кто-то выключил свет в её голове, и это было похоже на спасение. А потом, сквозь плотную вату сна, до неё донёсся звук. Тихий. Неясный. Но настойчивый. Ривен заворочалась, натягивая одеяло на голову, пытаясь спрятаться от него, как от назойливого насекомого. Но звук не исчезал. Он просачивался сквозь ткань, сквозь подушку, сквозь закрытые веки. Какой-то глухой, ритмичный шум. Голоса? Нет. Движение. Будто кто-то ходил внизу, открывал и закрывал ящики, ставил что-то на столешницу. Или ей только казалось? Ривен открыла глаза. Комната была погружена в темноту, настольная лампа, которую она забыла выключить, погасла сама собой или перегорела. Только тусклый, молочный свет из-за штор, отражение чего-то уличного, фонаря или луны, пробивающейся сквозь рваные облака, падал на пол бледными, размытыми пятнами. Она прислушалась.             Снова этот звук — глухой, короткий, будто кто-то уронил ложку на кафель. И тишина. А потом снова шаги. Мягкие, почти бесшумные, но Ривен почему-то была уверена, кто-то есть внизу. На кухне. Она села на кровати, откинув одеяло, и почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Не от холода, в комнате было тепло. От чего-то другого. От того первобытного, животного чувства, которое шептало: там что-то не так. Оставайся на месте. Не ходи.       Но любопытство или глупость, или то и другое вместе — оказалось сильнее. Ривен нащупала ногами тапочки, нашарила рукой край халата, висевшего на спинке стула, и накинула его на плечи. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя встать и, стараясь ступать бесшумно, вышла в коридор. В коридоре было темно. Очень темно. Только в самом конце, где лестница уходила вниз, брезжил слабый, неверный свет от уличного фонаря, пробивающийся сквозь маленькое окно над входной дверью. Двери — её, Роберта, гостевой комнаты были закрыты. Глухо. Никакого света не пробивалось из-под косяков. Ривен замерла на секунду, вслушиваясь в тишину. Шаги внизу прекратились.       Она медленно двинулась к лестнице, осторожно ставя ноги на каждую ступеньку, чтобы не скрипеть. Дерево под её весом всё равно издавало тихие, жалобные звуки, и каждый из них казался ей оглушительным, как выстрел. Она сжимала перила, чувствуя, как ладони потеют, и молилась про себя, чтобы никто её не услышал. Чтобы она никого не разбудила. Чтобы тот, кто внизу… не заметил её. Первый этаж встретил её тишиной. Гостиная была пуста. Диваны, кресла, тёмный прямоугольник выключенного телевизора, книжные полки, застывшие в темноте. Столовая — тоже. Маленький коридор, ведущий к кухне, был залит тем же бледным, призрачным светом, что и всё остальное. Ривен сделала несколько шагов и остановилась перед дверью на кухню. Та была приоткрыта, ровно настолько, чтобы в щель пробивалась полоска света. Тоже уличного, падающего из окна. Но Ривен готова была поклясться, что минуту назад, когда она спускалась, свет из кухни был другой. Более яркий. Будто кто-то включил лампу на несколько секунд, а потом выключил. Она толкнула дверь. Кухня была пуста. Ривен выдохнула длинно, с присвистом, как будто всё это время не дышала. Воздух вырвался из лёгких с таким облегчением, что у неё закружилась голова. Она прислонилась плечом к дверному косяку, закрыла глаза на секунду и прошептала: — Дура. Просто показалось. Никого не было. Никаких шагов, никаких звуков, никаких теней, которые прятались бы за углом. Только кухня, залитая призрачным светом, и тишина, в которой даже холодильник, казалось, работал тише обычного, будто боялся нарушить покой. Ривен подошла к раковине, открыла кран. Вода потекла с привычным, успокаивающим шумом. Негромким, монотонным, напоминающим тот же дождь, который всё ещё моросил за окном. Она наполнила стакан, стоявший на сушилке, закрыла кран и поднесла воду к губам. Холодная. Почти ледяная. Она сделала большой глоток, чувствуя, как вода скользит по горлу, оставляя за собой прохладную дорожку. И в этот момент она почувствовала это. Прикосновение.       Чужое. Тёплое. Пальцы легли на её правое плечо. Мягко, почти ласково, но от этого прикосновения у Ривен перехватило дыхание. Вода в стакане плеснулась, залив пальцы, стакан выскользнул из влажной руки и со звоном упал в раковину, разбив тишину на тысячу осколков. Ривен вскрикнула. Не громко, где-то на грани между хрипом и полноценным криком. Она резко обернулась, прижав руку к груди, сердце колотилось так сильно, что, казалось, рёбра вот-вот треснут. Перед ней стояла Хелен.       Босая. В чужой ночной рубашке — кремового цвета, той самой, которую мама достала из шкафа и положила на кровать в гостевой комнате. Волосы были распущены и падали на плечи мягкими, чуть вьющимися на концах прядями, в тусклом свете казавшимися почти серебряными. Без макияжа, без той идеальной укладки, которая была у неё вечером, она выглядела… иначе. Не менее красивой. Но более человеческой. Более уязвимой, если бы не одно «но». Её глаза.       В темноте они светились. Не в прямом смысле, не как у кошки, не как у хищника. Но в них был этот странный, ледяной блеск, который Ривен уже видела раньше. И который пугал её больше всего на свете. — Какого чёрта?! — выдохнула Ривен, и голос её сорвался на фальцет. Она отступила на шаг, прижимаясь спиной к столешнице кухонной тумбы, и почувствовала, как край мрамора впивается в поясницу. — Ты чего… Зачем так пугать?! Хелен не двинулась с места. Она стояла в метре от Ривен, слегка склонив голову набок, и на её губах играла лёгкая, почти незаметная усмешка. Не злая. Не насмешливая. Скорее задумчивая, будто она наблюдала за реакцией Ривен и находила в этом что-то интересное. — Я не хотела, — сказала Хелен, и её голос был тихим, чуть хрипловатым со сна, но всё таким же бархатным, как шёлк. — Ты так резко обернулась. Я просто подошла. — Просто подошла? — Ривен не верила своим ушам. — В два часа ночи? В темноте? И кладёшь руку на плечо, как… как… Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что Хелен сделала шаг вперёд. Всего один. Но этого хватило, чтобы расстояние между ними сократилось до полуметра. — Ты что здесь делаешь? — спросила Хелен, и в её голосе не было агрессии. Только спокойное, ровное любопытство. — Я… — Ривен сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Услышала шум внизу. Спустилась проверить. А ты? Хелен чуть прищурилась — жест, который Ривен уже видела за ужином, когда блондинка смотрела на неё с тем странным, изучающим выражением. — Я тоже услышала шум, — сказала Хелен, и в её голосе появилась едва уловимая, почти детская нотка, будто она оправдывалась. — Проснулась от какого-то звука. Решила спуститься, попить воды. Наверное, это я шумела. Нечаянно. Задела что-то на столе. Она кивнула на кухонный стол, где действительно стояла кружка — та самая, которую Ривен не заметила, когда вошла. Тёмная керамика, почти сливающаяся с поверхностью в тусклом свете. — Видишь? — Хелен сделала ещё шаг. Теперь между ними было меньше вытянутой руки. — Мы обе просто хотели пить. Ривен почувствовала, как её спина плотнее прижимается к столешнице. Дальше отступать было некуда. Мрамор холодил спину даже через халат, и это хоть немного помогало, холод отрезвлял, возвращал способность думать. — Ладно, — сказала Ривен, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Понятно. Я пойду спать.       Она попыталась обойти Хелен, но та сделала короткое, неуловимое движение и оказалась прямо на пути. Не преграждая дорогу, нет. Просто… стояла так, что Ривен пришлось бы коснуться её плеча, чтобы пройти. А этого Ривен не хотела. Не могла. — Ты меня боишься, что ли? — спросила Хелен, и в её голосе не было насмешки. Только спокойный, почти клинический вопрос, будто она ставила диагноз. Ривен замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как капли того самого дождя, который всё ещё падал за окном. Ей хотелось сказать «нет». Крикнуть «нет» так громко, чтобы Хелен отступила, чтобы её ледяные глаза перестали сверлить Ривен насквозь, чтобы это странное, давящее чувство, которое сжимало грудную клетку, наконец отпустило. Но она не могла. Потому что это было бы неправдой. — Не боюсь, — выдохнула Ривен, и ложь обожгла губы, как кислота. — Просто темноты боюсь.       Она сама не знала, почему сказала это. Может быть, потому что это было единственное признание, которое она готова была сделать. Признание, которое не делало её слабой. Которое было почти нормальным. Почти. Хелен смотрела на неё долгих несколько секунд. Её глаза, эти ледяные, прозрачные, как вода в горном озере, глаза скользили по лицу Ривен, изучая каждую чёрточку, каждую тень, каждое дрожание ресниц. А потом она улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбалась Роберту тёплой, почти нежной. И не той, которой улыбалась родителям — вежливой, открытой, идеальной. Другой. Более тонкой. Более сложной. В этой улыбке было что-то от утешения. Что-то от обещания. И что-то от предупреждения, хотя Ривен не могла бы объяснить, от чего именно. — Не бойся, — сказала Хелен мягко, и её голос стал тише, почти шёпотом. Она протянула руку. Медленно. Осторожно, будто приближалась к дикому зверьку, который в любой момент мог сорваться и убежать. Её пальцы легли на запястье Ривен. Прохладные, гладкие, совсем не такие, как у обычных людей. Не было в них той привычной человеческой теплоты. Они были холодными, как у статуи. Или как у того, кто давно уже перестал быть человеком. — Не бойся темноты, — продолжила Хелен, и её пальцы чуть сжались, не больно, но ощутимо. — Ведь мы вместе. Ривен смотрела на их руки. Свою, бледную в тусклом свете, с чуть дрожащими пальцами, и Хелен, такую же бледную, но как будто более… настоящую? Или, наоборот, менее? Она не могла понять. В голове всё смешалось: страх, любопытство, что-то ещё, чему у неё не было названия. — Вместе? — переспросила Ривен тихо, почти беззвучно. — Вместе, — повторила Хелен. — Ты не одна.       Слова повисли в воздухе, тёплые и странные, неуместные в этой холодной, тёмной кухне, в два часа ночи, между двумя девушками, которые почти не знали друг друга. Ривен не знала, что ответить. Не знала, что чувствовать. Ей хотелось выдернуть руку. И одновременно хотелось, чтобы Хелен не отпускала. Чтобы эти прохладные пальцы остались на её запястье, напоминая, что она не одна. Даже если это была ложь. Даже если это была Хелен. Она подняла глаза и встретилась с её взглядом. Ледяные голубые глаза смотрели на неё с выражением, которого Ривен никогда раньше не видела. Не холод. Не расчёт. Что-то другое. Что-то почти человеческое. Почти. — Идём, — сказала Хелен, и её голос был мягким, как плед, которым Ривен укрывалась холодными вечерами. — Провожу тебя до комнаты. Она не спросила. Не предложила. Она просто сказала «идём», и в этом было что-то такое, чему Ривен не могла сопротивляться. Или не хотела. Она кивнула. Молча. И позволила Хелен взять себя за руку, уже не за запястье, а за ладонь, переплетая пальцы. Холодные пальцы. И почему-то этот холод не был неприятным. Он был… странным. Неправильным. Но не пугающим. Они вышли из кухни вместе. Хелен чуть впереди, Ривен чуть позади, но их руки были соединены, и этот контакт казался Ривен единственной реальной вещью в целом мире. Всё остальное, тени, звуки дождя, скрип половиц, было неважно. Только эти прохладные пальцы, сжимающие её ладонь, и тихий, ровный голос, который шептал: — Осторожно, здесь ступенька. Ривен не споткнулась. Хелен вела её уверенно, хотя в коридоре было темно, и только слабый свет с улицы падал на пол бледными, размытыми пятнами. Она, казалось, видела в темноте лучше, чем Ривен. Или просто знала этот дом, хотя была здесь впервые. — Откуда ты… — начала было Ривен, но Хелен перебила: — Твой дом пахнет деревом и яблоками. Это запоминается. Странный ответ. Но Ривен почему-то не стала уточнять. Они поднялись на второй этаж. Двери — её, Роберта, гостевой, были всё так же закрыты, и никто не выглянул, не спросил, что происходит. Весь дом спал. Только они две бодрствовали в этой тёмной, влажной ночи Сейворта. Хелен остановилась перед дверью Ривен и отпустила её руку. Медленно. Неохотно или Ривен только показалось? — Вот твоя комната, — сказала Хелен тихо. — Спи спокойно. Ривен стояла, глядя на неё, чувствуя, как холод уходит из ладони, и на его место приходит что-то другое. Тепло? Пустота? Она не знала. — Спокойной ночи, — ответила Ривен, и голос её прозвучал хрипло, будто она долго молчала. Она открыла дверь и шагнула внутрь. Обернулась на пороге. Хелен всё ещё стояла в коридоре босая, в кремовой ночной рубашке, с распущенными волосами, и этот образ врезался в память Ривен так глубоко, что она поняла: не забудет его никогда. — Хелен, — сказала она вдруг. — Ты… правда просто спустилась попить воды?       Хелен чуть приподняла бровь. Усмехнулась. Не ответила. Только покачала головой чуть заметно, будто сама себе и развернулась, бесшумно уходя в сторону гостевой комнаты. Её босые ступни ступали по деревянному полу без единого звука, и Ривен вдруг подумала, что в этой бесшумности было что-то неправильное. Что-то неестественное. Что-то, что не должно было принадлежать человеку. Она закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается, возвращаясь к нормальному ритму. «Не бойся. Ведь мы вместе».       Ривен провела рукой по лицу, смахивая то ли капли воды, которые остались на пальцах после разбитого стакана, то ли что-то другое. Она не знала. И не хотела знать. Она легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и долго смотрела в потолок, прислушиваясь к тишине. В гостевой комнате было тихо. Ни шагов, ни шорохов, ни скрипа двери. И почему-то эта тишина пугала её больше, чем любой звук. Ривен закрыла глаза и попыталась уснуть. Но перед глазами всё ещё стояло лицо Хелен — бледное в темноте, с ледяными глазами и той странной, нечеловеческой усмешкой. «Ты меня боишься, что ли?» Да, — подумала Ривен, проваливаясь в тяжёлый, беспокойный сон. — Да, боюсь. Но не темноты. Я боюсь тебя. И того, что ты со мной сделаешь.