О ᴄ ᴋ ᴏ ᴧ ᴋ и

38

      — Лафа для наших ребят закончилась, — мрачно сообщила Ханджи, закрывая очередную папку.       Она наклонилась к столу, дотянулась до края и положила её на кипу таких же. Диван под ней хрустнул, а после жалобно скрипнул. Через секунду повторил всё в обратном порядке: сначала скрипнул, потом хрустнул.              — С понедельника их временно прикрепляют к Военной Полиции: охрана периметра, патрули, проверки, — перечисляла Ханджи, загибая пальцы. — И так далее по списку. Пока не растает снег и мы не начнём готовиться к экспедициям.       Леви сидел на стуле вполоборота: локоть на спинке, плечо чуть отведено назад. Коротким, точным движением руки он сдвинул стопку папок подальше от края стола, предотвращая бумажный обвал. И только потом ответил:       — Ну и отлично. Хватит им слоняться без дела.       Ханджи горько хмыкнула, оценив на высший балл аккерманский оптимизм, и уронила лицо в ладони.       — Это просто огромная куча бумажного говна-а-а, — наигранно захныкала она. — А я почти выбралась из неё.       — Половину возьму на себя. По кабинетам тоже могу пройтись. За неделю я отлично отработал этот навык.       Она нехотя убрала ладони с лица и откинулась на спинку дивана, скрещивая руки. Вдруг уголки её губ приподнялись в усмешке.       — Что, неужели завёл себе новых друзей?       — Завёл, — кивнул Леви.       Ханджи не ответила, терпеливо ожидая очередного сарказма. Но Леви молчал и выглядел до невозможности серьёзным. Ещё пару секунд она смотрела на него, а затем не выдержала и спросила почти с упрёком:       — Где шутка?       Леви свёл брови и посмотрел на неё так, будто впервые слышал, что в его речи обязан быть юмор.       — Её не будет.       — Почему?       — Потому что я серьёзно.       — Врёшь, — фыркнула Ханджи.       Леви чуть сузил глаза и, не меняя уверенного тона, ответил:       — Нет.       Ханджи оторопела. Промелькнула мысль: всё. Сошла с ума. Но через мгновение она собралась, чтобы выбить из него признательные показания и убедиться в собственном здравомыслии:       — Ты буквально один из худших людей в мире для заведения друзей.       — Мир недавно расширился, — тут же ответил Леви. — Статистика устарела.       Аргумент был оригинальным. Не поспоришь.       — Ты не любишь болтать с людьми.       — А сейчас я чем занимаюсь?       — Издеваешься. Как обычно.       Она сказала это быстро, почти победно, но Леви и это проигнорировал. Только чуть удобнее устроился на стуле, закинув ногу на ногу.       — Я произношу слова, — указал он на себя. Потом на Ханджи. — Ты произносишь слова в ответ. Присутствует обмен репликами. По всем признакам это болтовня.       Леви слегка развёл руками и скрестил их на груди.       Наступила тишина.       Ханджи задумалась и начала стучать пальцами по кожаному подлокотнику. А Леви тем временем решил, что её мозгам нужна помощь, и налил ещё чая в опустевшие чашки — того самого, с сушёной розой из чайной лавки, который понравился им обоим. В кабинете расцвёл тонкий сладковатый шлейф.       Никаких друзей среди кабинетной канцелярии Леви, естественно, не завёл. Ему просто стало скучно. А когда Леви становилось скучно, он неизменно начинал цеплять Ханджи.       Во-первых, это считалось тренировкой коммуникативных навыков. Во-вторых, восстанавливало ему душевное равновесие. Особенно когда очкастая включалась.       А в-третьих, за последнюю неделю Ханджи стала заметно меньше проводить с ним время. Или ему уже казалось. Леви не знал. И вообще всё это было смешно, если учитывать, что ещё две недели назад он сам прятался от неё.       — Ты ненавидишь бюрократию. Это известный факт, — наконец сказала Ханджи, принимая из его рук горячую чашку. — И если хоть один из этих палачей добровольно назвал себя твоим другом, а ты не послал его на хер, я хочу увидеть этого человека. И многое у него узнать.       Леви выдержал свою любимую паузу, сделав глоток чая.       — Ты серьёзно продолжаешь доказывать, что я плох в общении? Я могу обидеться, очкастая.       В цветочном шлейфе Ханджи уловила запах победы.       — Нет, не можешь.       — С чего вдруг?       Ханджи сделала глоток, смакуя новый любимый чай. Ромашковый теперь безнадёжно проигрывал.       — Потому что это правда, — почти пропела она. — А ты на неё никогда не обижался.       — Ложь, — буркнул Леви уже без прежней уверенности.       — Ты можешь огрызнуться. Разозлиться. Можешь проигнорировать. Но обидеться? Нет, — покачала Ханджи головой и поставила точку: — Так что ты врёшь.       Леви отвёл взгляд к окну, раздумывая, что ответить, чтобы отбить её аргумент и продолжить спор. В голову, как назло, ничего не приходило. Потому что за неделю ему и правда вытрахали мозг. Хорошо ещё, таблетки Леманна начали действовать: кошмары ушли и уступили место долгожданной черноте.       Леви выдохнул и поднял руки, сдаваясь:       — Ладно. Я восхищён. Ещё немного — и тебя начнут звать на настоящие расследования.       Но Ханджи этого оказалось мало.       — Скажи, что я была права, — потребовала она, гордо расправляя плечи. — Вслух.       Леви покачал головой, уже не скрывая издёвки.       — Пожалуй, откажусь.       — Ну и ладно.       И с показным достоинством Ханджи сделала глоток чая.       Несколько секунд они молчали. Леви решил: если не сейчас, он опять начнёт тянуть время. Последние три дня он и так откладывал, пока совсем не припёрло.       Пальцы скользнули к внутреннему карману кителя. Замерли на мгновение. Отвернувшись, он едва заметно поморщился — скорее на себя, чем на Ханджи, — достал свёрток и большим пальцем поправил съехавшую на сантиметр бечёвку.       — Держи. — Леви протянул Ханджи маленький свёрток. — Это тебе.       Она уставилась на его руку, не двигаясь. Леви никогда не дарил ей подарков. Он мог оплатить обед или ужин в каком-нибудь заведении, мог зайти в кондитерскую или пекарню, мог купить ей свежую газету, хотя Ханджи и не просила.       Но вот подарки, завёрнутые в бумагу и перевязанные ленточкой — или, в данном случае, бечёвкой… такие подарки Леви дарил ей только на день рождения. А день рождения у неё был полтора месяца назад.       — Это мне?..       Леви отказался отвечать на этот глупый вопрос. Только скептически выгнул бровь.       — Что это?       Он снова не удостоил её ответом. Теперь уже обе брови оказались наверху — с явным намёком, что терпение у него не бесконечное.       Ханджи тихо фыркнула и, всё ещё не до конца понимая, что происходит, взяла свёрток. Бумага была плотной, ровно сложенной, с привычной для Леви аккуратностью. Ханджи повертела свёрток в руках, пытаясь на ощупь понять, что внутри, и только потом начала разворачивать.       Леви глянул в окно. Уже давно стемнело, так что разглядеть аккуратную аллею из было невозможно. Только своё мутное отражение в ровном холодном свете потолочного светильника с кристаллами. Ханджи не любила яркий свет, поэтому заслонка почти всегда оставалась прикрытой наполовину.       Пялиться на себя не было сил. Леви скользнул взглядом в сторону очкастой, но тут же вернул его к окну. Но и там спасения не нашлось — только нервный идиот в мутном отражении. Пришлось разглядывать неровную кипу папок. Недолго. Рука сама потянулась и выровняла её. Опять.       А Ханджи продолжала мучить проклятый свёрток. Бумага плохо поддавалась, бечёвка цеплялась за пальцы, и дурацкую неловкость приходилось перебивать нарочито весёлым голосом:       — Быстро же ты раздобыл приз за моё блестящее расследование. Мне стоит чаще выигрывать у…       Она раскрыла свёрток и замерла.       Тишина становилась невыносимой, и Леви, сжав челюсти, всё-таки принялся объяснять, чтобы очкастая себе ничего не придумала:       — Ты сказала, что скоро тебе снимут швы и надо… — Он быстро, почти незаметно облизнул пересохшие губы. — Надо избавляться от бинтов. А раз это уже завтра, я решил сэкономить тебе время на походах по магазинам.       Леви хотел добавить «и примерках при чужих». Но не стал.       Ханджи слушала вполуха, рассматривая подарок.       Тёмно-коричневая кожа с ровным, едва заметным блеском. С внутренней стороны — мягкая подкладка, чтобы не натирала. Края аккуратно обработаны и прострочены такого же цвета ниткой. На тонком ремешке — маленькая пряжка, чтобы подогнать под себя.       — Я не знал, какая тебе подойдёт. Решил, что коричневая лучше, чем чёрная, — доносилось до неё сквозь ватный гул, пока большой палец осторожно проходил по ровной строчке. Дорогая. Куплена явно не на сдачу с булочки. — И кожа практичнее ткани, она...       — Леви, спасибо, — на выдохе прохрипела Ханджи, не поднимая головы. — Правда… спасибо.       Он мысленно поблагодарил её за то, что прекратила эту словесную пытку. Но вместо неё началась новая — молчаливая.       — Как тебе?       — Красивая… — отозвалась Ханджи будто в тумане и снова замолчала.       Ответ был расплывчатым, и Леви не нашёл ничего лучше, чем спрятаться за практичностью:       — Надо проверить, не жмёт ли. — Он прикрыл глаза, потёр переносицу и фыркнул: — А то потом будешь капать мне на мозг, пока от него ничего не останется.       Ханджи наконец вскинула голову. Лицо у очкастой стало таким, словно её вели на расстрел.       — Прямо сейчас?..       И тут Леви заподозрил, что всё ещё хуже, чем он думал.       — Не хочешь — не надо, — чуть тише обычного ответил он. — Я не с проверкой пришёл. Тогда завтра с тобой схожу.       — К Марте? — растерялась Ханджи. — Зачем?..       — Жениться хочу. На незнакомой мне женщине, которая снимет тебе швы за десять минут.       Её пальцы перестали теребить повязку. Брови чуть дрогнули — совсем слабо, только длинные волоски у переносицы. Ханджи коснулась каштановой пряди, заправила её за ухо и только потом хмыкнула:       — У неё дома есть личная голубятня. Вряд ли ты с такой уживёшься.       У Леви неприятно скрутило в животе. В памяти вспыхнули десятки папок с выцветшими корешками.       Господин Аккерман, по тем симптомам, что вы описали…       — Жаль, — абсолютно безразличным тоном сказал Леви. — Придётся просто подождать тебя снаружи. А это… — Он кивнул на повязку, которую очкастая не выпускала из рук. — Если не подойдёт — сразу сходим и поменяем. У меня же чек.       Она ответила не сразу. Снова взглянула на повязку и согласилась, почти через силу:       — Ладно. Как скажешь.       Ханджи отложила помятую бумагу с бечёвкой на край стола. Затем поднялась, чуть кряхтя, и направилась к тумбочке, чтобы убрать повязку.       Леви уставился на небрежный комок.       Перевёл взгляд под стол — туда, где стояла мусорка. Переполненная до такого состояния, что сверху уже можно было строить второй этаж.       Потом снова на Ханджи.       И снова на комок.       Выдохнул. Чуть прокашлялся — специально. И выкинул. Точнее, аккуратно пристроил сверху, потому что выкидывать уже было некуда.       Цепкий взгляд задержался под столом: у плинтусов — комки пыли, валялись волосы, кое-где пепел. Бороться с курением очкастой, видимо, бесполезно, зато…       — Всё. — Леви выпрямился и встал. — Мне это надоело.       — Что надоело? — нахмурилась она, закрывая ящик тумбочки.       — Ждать, когда у тебя заведутся тараканы, — скривился он и повёл подбородком в сторону стола. — А когда это случится, я больше никогда не появлюсь на пороге твоего кабинета.       Ханджи подошла ближе и осмотрела свой стол.       Бумаги и папки лежали неровными стопками, между ними — открытые книги, крошки от маковых булочек, резинки для волос. На подоконнике — блюдца, две кружки и, кажется, пара фантиков.       Если не присматриваться, то прилично. Обычное место работающего человека. А вот если присмотреться…       Ладно. Может, и не пара фантиков. Может, четыре. Сколько под диваном — неизвестно.       — А если я прикажу?       — Пока не избавишься от последнего таракана — ноги моей здесь не будет.       Ханджи ничего не оставалось делать, как превратить свой позор в фарс:       — Ну… тогда я просто разведу здесь целую армию, и они принесут тебя мне, если вдруг понадобится твоя подпись. — Она хихикнула. — Представь: ты отдыхаешь, думая, что тебе больше не надо приходить по моему приказу. Закрываешь глаза, расслабляешься, а потом… чувствуешь лёгкую щекотку, — она пошевелила пальцами, изображая лапки тараканов. — И как она ползёт выше. И не успеешь моргнуть, как целое полчище тараканов несёт тебя ко мне. Потому что я их вырастила. Выкормила. И я не просто их начальник. Мать.       Леви застыл. Лицо исказилось в гримасе — что-то между ужасом и отвращением. Он прикрыл глаза, пытаясь вытравить из башки мерзкую фантазию, которую очкастая туда только что... высрала — другого слова он подобрать не мог. Выдохнул. И, ничего не сказав, вышел из её комнаты.       Ханджи ринулась за ним и выглянула в коридор.       — Ты куда?! — крикнула она ему вдогонку. — Я же пошутила!       Но Леви дошёл до своей комнаты и исчез в ней.       Возник порыв: вернуть его. Но Ханджи взяла себя в руки и закрыла дверь.       Она откинула голову и упёрлась затылком в стену, опустив плечи. С лица исчезла глупая улыбка, в единственном глазу погасла искра, и на их место наконец вышла усталость. Осталось только настоящее лицо Ханджи Зое.       Взгляд упёрся в тумбочку. Ханджи хмыкнула — теперь она начала понимать Леви. Некоторые вещи хочется навсегда держать взаперти.       И дело было не только в смене имиджа, которая предстояла уже завтра, хотя и от этого хотелось спрятаться под одеялом и больше никогда не вылезать. Просто… это были не цветы и не конфеты, которые ещё можно списать на глупый флирт и «ничего серьёзного». Потом обесценить, затолкать поглубже и забыть как страшный сон.       Она подошла к тумбочке и открыла ящик.       А вот это... вот это уже не спишешь.       Это придётся носить на лице. И каждый раз помнить, кто её подарил.       Глядя на подаренную повязку, Ханджи чувствовала себя хуже, чем за всю эту неделю, пока пыталась ограничить общение с Леви и его дурацкими феромонами.       Ну, как пыталась…       Во вторник она до позднего вечера зависла с Армином. Так поздно, что пришёл Леви и отправил Арлерта спать. Ханджи попыталась отмахнуться: она же разрешила, и вообще рядом с ней Армин был в полной безопасности. Но доводы у Аккермана были железные. Один из них — почти полночь. А когда Армин ушёл, аргумент повторился слово в слово. Правда, к нему добавилось финальное «блять».       В среду она заставила себя сказать ему, что у неё болит голова и ей хочется лечь пораньше. Но заснула Ханджи в два часа ночи, вновь терзая себя фантазиями, как Леви засыпает на её коленях.       А в пятницу Ханджи внезапно пришла к выводу, что у неё, как у Командующей, катастрофически провисает связь с офицерским составом Митры. Особенно с той его частью, которая жила за стенкой, напротив и по диагонали.       В привычном Тросте у Ханджи остались и друзья, и товарищи, и просто хорошие знакомые. А здесь, в офицерском корпусе столицы, за каждой дверью жили люди, которых она впервые встретила месяц назад и уже в звании Командующего.       Поэтому Ханджи вооружилась конфетами и постучала сначала к соседке справа — лейтенанту Бергер. Потом к соседу слева — майору Дженкенсу. Потом — в дверь напротив, где обитал капитан Фрейзер. Вроде бы.       Но ей никто не открыл.       Сначала Ханджи окончательно в себе разочаровалась. Ведь даже Хаген перестал к ней приходить. С другой стороны: зачем? С Гасом они снова спелись. Да и в компанию ребят почти влился. Особенно сошёлся с Сашей и Конни. Поразительно.       Она закрылась у себя, поедая с горя конфеты, пока не вспомнила, что был вечер пятницы. Самооценка быстро восстановилась, и Ханджи решила сама пройтись по столице.       Свежий воздух помог. Точнее, мост, перекинутый через Мирбах, на котором она простояла больше часа. Не только закат был с него прекрасен, но и луна, свет от которой ложился на воду неровной серебристой дорожкой. Лунный свет расплывался на мелкой ряби, снова собирался в узкую полосу. Казалось, можно спрыгнуть с моста и дойти по ней до самой луны. И хоть на минуту сбежать из этого мира.       И землистая дорога обратно ощущалась как возвращение в тюрьму, где уже ждали кандалы. От бара и алкоголя она отказалась. В который раз. Окончательно добило её собачье дерьмо, в которое она, полуслепая, наступила уже подходя к корпусу и которое всё никак не хотело отлипать, забившись в ребристую подошву сапога.       А потом пришёл Леви. Просто так. В качестве причины назвал новый чай с сушёной розой, который не хотел пробовать в одиночестве. Настроения у Ханджи особо не было, и он, кажется, понял это без слов. Поэтому остаток вечера они провели почти молча, сидя на разных концах её дивана.       Чай остывал и наконец стал совсем холодным. Но Ханджи почему-то стало легче от того, что Леви не ушёл первым. Остался до тех пор, пока она сама не посмотрела на часы и не сказала с тёплой усмешкой, что вообще-то уже почти полночь. Финальное «блять» Ханджи добавлять не стала.       Её взгляд скользнул к зеркалу. Затем снова к новой повязке. Не денешься ведь никуда. Лучше сейчас, чем завтра. При Марте. При Леви. Ханджи взяла повязку, подошла к зеркалу и приложила к бинтам, примеряя. Нет. Из-за идиотских бинтов совершенно непонятно, как она будет выглядеть со стороны.       Она посмотрела на дверь. Хотела закрыть, но к ней всё равно никто не заходил в такое время. Прислушалась. Убедившись, что в коридоре тихо, потянулась к бинтам и начала разматывать.       Один оборот. Второй. Третий.       Бинты лентой легли Ханджи в руку, и она отложила их на тумбочку, придерживая пальцами марлевый тампон там, где был глаз. Вот только, чтобы надеть повязку, надо было убрать и марлю. А перед зеркалом Ханджи ещё этого не делала.       Она резко выдохнула. Марлевый тампон оказался на тумбочке.       В зеркале не было чёрной дырки, которую Ханджи почему-то ждала. Была неровная розовая впадина, стянутая тонкими швами. Верхнее веко чуть проваливалось внутрь. Нижнее ещё держало припухлость.       В целом… неплохо. Отёк сошёл, края стянулись ровно, краснота побледнела до мягкого розового. Марта и правда постаралась. Или биология.       Да плевать.       Интересно, если бы она получила силу титана, глаз бы…       Дверь открылась. Без стука естественно, потому что Леви никогда не стучался. За его спиной в коридоре что-то глухо стукнуло.       Ханджи дёрнулась так резко, что едва не задела бедром тумбочку, отвернулась к кровати и закрыла ладонью оголённую глазницу.       — Какого хера ты никогда не стучишься?! — прошипела она. — А если я здесь голая?       Леви мельком посмотрел в коридор. Затем тихо прикрыл за собой дверь, но с места не двинулся. Его взгляд упёрся в рисунки Моблита.       — Во-первых, ты одета. А во-вторых, если хочешь переодеться, почему дверь не запираешь?       — Можно я сама решу, что мне запирать, а что нет? — вспылила она и выдохнула сквозь сжатые зубы: — Выйди, Леви.       Выйти он и правда мог. Наверное, даже должен был. Но не захотел. Не потому, что ему нравилось видеть очкастую в уязвимом положении. Просто то, что случилось с её глазом, стало и его проблемой.       — Я могу просто отвернуться, — предложил он.       Ханджи чувствовала себя глупой, капризной девчонкой, а не тридцатилетним командиром с боевым опытом. В горле встал ком от отвращения к самой себе.       — Так отвернись, — сдержанно приказала она.       Позади коротко скрипнула половица. И всё затихло.       — Отвернулся?       — Да.       — И куда ты смотришь?       Ясно. Всё было ещё хуже, чем он думал пятнадцать минут назад. Если оставить так, проблема пустит корни. Хотя нет — уже пустила. А Леви прекрасно знал: всё, что вовремя не вырезают, потом приходится таскать на себе годами. И неважно, что в последнее время он сам старательно обходит собственную яму по краю. Не считается.       — На дверь.       В глухой тишине он услышал, как очкастая подошла к столу. Открыла ящик. Зашуршала упаковка бинтов.       — Когда мне было шестнадцать, один гений с ножом решил, что одинокий пацан с хлебом — лёгкая добыча.       Шуршание прекратилось.       — Он, конечно же, ошибся?..       — Да, — сухо подтвердил Леви, рассматривая едва заметные царапины на металлической ручке двери. — Нож был не только у него.       Он не повернулся, но спиной почувствовал на себе её пристальный взгляд. Поэтому расстегнул пуговицы кителя, отвёл правую полу в сторону и ткнул пальцем под рёбра — туда, где под рубашкой прятался тонкий шрам. И даже через ткань понял, что нашёл нужное место.       — Но под рёбра всё же зашёл. Почти у печени. Вскользь, — добавил Леви уже тише. — Удача.       Он вспомнил, как задрожали колени и холодным потом пробило тело. Как постепенно стекленели карие глаза, уставленные на него. Как потом отмывал хлеб — от грязи, от чужой и своей крови, потому что не жрал сутки.       Как сам зашивал себя наживую, почти уверенный, что к утру тоже подохнет. В зубах — деревянная палка от швабры, руки тряслись, игла не слушалась, а рядом никого не было.       Пару дней он ещё держался. Потом рана воспалилась, поднялся жар, и сил не то что поесть проклятый хлеб — даже встать — у него уже не было. Да и идти было не к кому. Были те, кто мог зашить и вправить суставы. А вот врачей... знакомых врачей у Леви не было.       Ночью началась лихорадка. В горячке его тошнило, рот горчил желчью, а в голове снова и снова крутились хищные серые глаза и хриплый смех.       Либо идёшь, либо…       Либо идёшь, либо…       Либо идёшь, либо…       Леви не знал, как вообще вспомнил о Йонасе — подпольном коновале, которого в последний раз видел лет десять назад. Тот лечил венерички, делал аборты, принимал роды и латал после побоев. Обычная жизнь человека при борделях.       Он не был уверен, жив Йонас вообще или нет. Но другого выхода не было.       Как добрался до его «кабинета» — коморки над тем самым борделем, где когда-то жил с матерью, — Леви тоже не помнил. Йонас сначала его не узнал и принялся гнать прочь, уверяя, что никакой он не врач. И только когда Леви назвал своё имя, еле признал в подросшем, окрепшем пацане сына Кушель. Он был уверен, что Леви давно мёртв: после того как его забрал какой-то мужик, о нём больше никто не слышал.       — Какого чёрта ты зашил? — скрипел зубами Йонас, распуская кривые швы. — Не знаешь — не делай, твою мать.       — Не переживай. В твоей комнатушке не сдохну, — тяжело дыша, огрызался Леви.       — Уж постарайся.       Разобравшись со швами, Йонас промыл рану, намазал какой-то вонючей дрянью и перевязал. Он так до конца и не понял, как этот ходячий труп с ножевым почти у печени вообще дожил до его двери, и молча списал всё на ту же упрямую живучесть, что когда-то видел у Кушель.       Провалялся Леви у Йонаса дня три, почти не просыпаясь. Тот не выгнал и плату не взял — то ли из-за собственной проклятой дурости, то ли в память о Кушель. То ли потому, что когда-то именно его руки первыми приняли Леви в этот паршивый мир.       А когда Леви вернулся в свою дыру, первое, что увидел, — засохшую рвоту и плесневелый хлеб.       — И такого «добра» на мне предостаточно. — Он застегнул китель. Пуговицей в петлю попал не сразу. — «Сильнейшим» я тогда ещё не был, как ты понимаешь. Просто не сдох.       Ханджи скользнула взглядом по кителю, пытаясь представить, сколько же на самом деле значит это «предостаточно». Пять? Десять? Пятнадцать? Больше?..       Теперь стало ясно, почему Леви ходил мыться только в одиночестве и отворачивался, если приходилось переодеваться рядом с кем-то. В Разведке над этим иронизировали: считали его скромняжкой. Ханджи тоже когда-то смеялась.       — Мне... мне жаль, Леви.       Но он едва скривился и обрубил:       — Я не для твоих соплей это рассказывал.       Ханджи вскинула голову. Она уже готова была снова огрызнуться, губы дрогнули, но она промолчала и продолжила перевязку.       Не услышав ничего, Леви решил смягчить тон:       — У многих есть шрамы, очкастая. И все они разные.       — Одни можно спрятать под рубашкой, а другие — нет? — не выдержала Ханджи. Не потому, что правда злилась — просто ей будто разрезали кожу и начали тыкать туда пальцем.       — Ты идиотка? — резко осадил Леви, пока её окончательно не унесло. — Я не про то, можно его спрятать или нет. Я про то, что за ним стоит.       Пальцы Ханджи замерли на затылке.       — Это последнее, что Моблит успел для тебя сделать. Не смей превращать этот поступок в повод ненавидеть своё отражение, четырёхглазая.       Её губы скривились. В отражении окна ей на миг померещились тёплые карие глаза — распахнутые, застывшие в почти детском испуге.       Она попыталась завязать узел, но пальцы, за месяц выучившие это движение почти наизусть, вдруг перестали слушаться. Плечи заныли от поднятых рук. И она, наконец, капитулировала.       — Можешь помочь?..       Ханджи услышала позади себя шаги. Половицы вновь едва скрипнули, когда Леви остановился за её спиной.       Чужие пальцы — сухие, холодные — осторожно перехватили концы бинта у неё на затылке. На секунду стало так тихо, что она услышала его дыхание.       — Опусти руки, очкастая, — велел он, но на последнем слоге голос почти ушёл в шёпот.       И именно в этот момент Ханджи поняла, насколько глупыми и бесполезными были её попытки запихнуть свои чувства куда подальше.       И дело было уже не в аккерманских феромонах. Сейчас же она не видела ни серых глаз, ни точёного профиля. И призрачного запаха лаванды она тоже не чувствовала. А сердце всё равно билось слишком быстро.       Леви был… каким-то неправильным мужчиной. Если бы Ханджи ещё занималась титанами, она бы записала его в аномальные: поведение не совпадало ни с одним известным образцом. Собранный, жёсткий и сильный, но живой до невыносимости. И если Леви Аккерман вообще позволял к себе присмотреться, в сущности, он был человеком почти без кожи.       Интересно: а у Леви сейчас так же сильно бьётся сердце?..       — Не туго?       — Нет, — вполголоса ответила Ханджи, покрутив головой, чтобы проверить. — Нормально.       Она продолжала стоять к нему спиной, пытаясь угомонить сердце.       — Я завидую Эрвину, — внезапно сказала она, рассматривая мятые фантики на столе. В голосе засквозило тихое, едва ощутимое отчаяние. — Больше, чем кому-либо из нас.       Ханджи не знала, ответит он или нет. Но сил держать это в себе у неё больше не было.       — И в чём же?.. — запоздало уточнил Леви.       В холодном свете лампы её каштановые волосы блестели неестественно ярко. Он замер, боясь услышать причину.       — Он похоронен. По-человечески, понимаешь? — Ханджи закусила губу. — К нему можно прийти. Даже если он не ответит. — Она сглотнула. — Никому из наших не досталось такой привилегии после Шиганшины. Да и... скольких мы даже не нашли? Мик... Мик просто пропал без вести. Никто не знает, как он умер. Где. Я даже представить себе не могу, как вообще такой, как Мик, мог умереть от простого титана.       Леви опустил взгляд. Исчезновение Захариуса ударило по всей Разведке разом. И хуже всего — никто и правда не знает, что с ним случилось.       — Да. У Моблита нет могилы. Зато есть ты, очкастая. Каждый раз, когда ты смотришь в зеркало, когда кто-то смотрит на тебя… он там. Навсегда. Это лучше… — Леви запнулся, поняв, как хреново звучит. — Нет. Не лучше. Но это больше, чем просто камень.       Ханджи почувствовала подступающие слёзы. Она зажмурилась, чтобы они не потекли по щеке и не пришлось вытирать их при Леви. Но одна всё же скатилась.       Она сделала вид, что убирает за ухо выбившуюся прядь, а сама большим пальцем смахнула слезу. Ханджи не нашлась, что ответить.       Поэтому она сухо произнесла:       — Наверное, ты прав.       Леви не стал давить. Только кивнул и отступил на два шага, не поднимая взгляда выше её плеча.       Ханджи обернулась и опёрлась о край стола. Скрестила руки и приподняла бровь.       — Я была уверена: ты ушёл с концами.       — С чего ты взяла? — таким тоном спросил он, словно она и правда ляпнула несусветную глупость.       — Ты сам сказал.       — Что я сказал?       — Что тебе всё надоело.       Леви нахмурился. Помолчал. И выдал:       — И?       — И ушёл... — неуверенно сказала Ханджи, будто сама уже сомневалась. — Я должна была как-то по-другому воспринять твои слова?       — Да.       Он подошёл к двери, открыл её, и взору Ханджи предстал карательный уборочный отряд Леви Аккермана в полном составе: веник, совок, жестяное ведро с перекинутыми через край тряпками и швабра.       Ханджи замотала головой почти в ужасе:       — Нет…       Она не ненавидела чистоту. Чистота была хорошей. Где-то там, в теории. Но уборка — уборка требовала признать, что бардак существует, принадлежит ей и уже достаточно вырос, чтобы Аккерман привёл против него войска.       — Либо это. — Леви взял швабру и приподнял её. — Либо тараканы.       — Тараканы!       Но он тут же отменил демократию, которую сам же дал:       — Нет.       — Блять… — одними губами прошептала Ханджи, опуская плечи.       И не успела она моргнуть, как вся эта армия начала пересекать последнюю линию её обороны. Которая держалась на хлипкой деревянной двери.       Она моргнула второй раз — и Леви уже снял китель, повесил его на крючок у двери и принялся закатывать рукава рубашки.       Ханджи открыла рот, чтобы остановить его, но, увидев сухие жилистые запястья с остро выступившими косточками, передумала. Получилось только:       — Тебе помочь?       Леви поднял глаза к потолочному светильнику — не такому, как у него в комнате, — прищурился, вымеряя расстояние, и мрачно приказал:       — Встань на стул и открой заслонку больше. Чтобы светлее было.       Ханджи послушно взяла стул — и только встав на него, вдруг осознала, что сама всё это время еле дотягивалась до заслонки. Она сразу выкинула из головы ненужные мысли, быстро щёлкнула механизмом и спрыгнула.       — Что-то ещё? — почти пискнула Командующий Разведкорпуса перед обычным капитаном.       — Нет.       — И что мне делать?       — Не путаться под ногами, — отозвался Леви, даже не удостоив её взглядом.       Она села на диван, быстро стянула сапоги — хотя никакого регламента по времени не было. Просто ей показалось, что сейчас надо стать максимально незаметной в кратчайшие сроки.       Но Леви начал не с пола — конечно, не с пола, потому что только идиот сначала моет пол, а потом протирает пыль. Сначала он расчистил подоконник: убрал блюдца, чашки, пустую вазу, книги. Затем собрал фантики и крошки в одну позорную кучку. Протёр деревянную поверхность влажной тряпкой. Раза три — чтобы наверняка.       Ханджи тем временем раскладывала бумаги со своего стола в три стопки:       «важно»;       «перепроверить»;       «точно можно выкинуть».       Последняя росла подозрительно быстро, хотя каждый лист она всё равно проверяла взглядом — быстро, цепко, почти не думая.       Подоконник наконец перестал выглядеть как место преступления — в отличие от всего остального кабинета. Леви отложил грязную тряпку в ведро, взял чистую и принялся за книги. Вытирал каждую отдельно.       Когда он взял третью, в тёмно-зелёном переплёте, обложка чуть спружинила под пальцами. Книга закрылась неплотно. Леви нахмурился, повертел её и внимательно присмотрелся к обрезу страниц.       — НЕТ! — с надрывом вскрикнула Ханджи и вырвала из его рук книгу, в которой хранила кленовый лист. — Это мой личный дневник!       Она сильнее прижала её к груди и, увидев опешивший взгляд Леви, пробормотала слишком уверенно для человека, который только что визжал:       — С картинками из газеты. — Пальцы крепче вцепились в книгу. — Коллажи делаю и приклеиваю.       — Могла бы спокойно сказать. Я бы не трогал.       Леви не стал добавлять, что книга повернута к нему обложкой и он видит её название и автора.       — Да? Я вроде так и сказала, — с самым невинным видом ответила Ханджи и положила книгу рядом с собой. — Ты давай… не отвлекайся. — Она неопределённо махнула рукой в сторону стола. — Работы непочатый край.       Он в удивлении вскинул брови.       — Ты сам предложил разгребать мой хаос, — беспечно пожала плечами она и вернулась к сортировке бумаг.       Леви скосил взгляд. Желваки на скулах дёрнулись, но он подавил движение.       — Рад, что ты нашла своему свинарнику новую метафору, — фыркнул он и вернулся к уборке. — Продолжай в том же духе. Может, убедишь себя в том, что это не свинарник.       Ханджи не поверила своим ушам. Вместо очередной ненужной бумажки в памяти тут же всплыли слишком аккуратные закорючки Кельнера — уже порванные, выброшенные и, как ей очень хотелось надеяться, навсегда исчезнувшие из этой жизни.       В любой другой реальности она давно пошла бы в рискованное наступление, нашла бы тысячу ответов со словом «контроль». Чтобы Леви услышал. Чтобы что-то понял.       Но в дерьмовой реальности Ханджи удержала на языке эту тысячу и выбрала самый безобидный удар:       — Знаешь, Леви… Я ведь могу и обидеться на тебя.       — Нет, не можешь, — вернул Леви ей её же слова. — Потому что всё это правда. А ты на правду никогда не обижалась.       Она замерла. А потом вдруг хихикнула.       — Ла-адно, — протянула она. — Один-один.       Оба вернулись к своим делам: Ханджи разбирала бумаги, Леви — отмывал её стол.       Разговор окончательно превратился в короткие переброски. Ханджи не поднимала головы от стопок, Леви отвечал сухо, иногда что-то бурчал себе под нос и каждые несколько минут находил новый повод разочароваться в её бытовых привычках.       Сначала исчезли крошки и фантики. Потом липкие следы от чашек на столе и подоконнике. Леви подмёл под столом, у ножек дивана, в углах, куда Ханджи обычно не заглядывала — просто потому что углы редко входили в список срочных задач. В список любых задач.       Потом он выкинул мусор. Затем сменил воду в ведре и взялся за пол. От влажной тряпки потянуло мылом и хлоркой. Комната постепенно светлела — не только от кристальной лампы, но и от чистоты.       А Ханджи уже делала вид, что занята. На самом деле она просто поглядывала на Леви — сначала украдкой, почти машинально, потом всё чаще.       Его рубашка натягивалась на спине, под тканью двигались лопатки, закатанные рукава открывали сухие предплечья. А когда Леви, стоя к ней спиной, наклонялся, ткань брюк слишком отчётливо обтягивала его бёдра, и Ханджи каждый раз заставляла себя возвращаться к бумагам так резко, будто её поймали на чём-то преступном.       Хотя, признаться честно, если бы Леви не умел чувствовать пристальный взгляд затылком, она бы давно перестала делать вид, что читает, и со спокойной душой пялилась на его задницу, не переставая. От мысли, что на свете существует аккерманская сила, хотелось выть.       Через полчаса Леви стоял у двери, заканчивая свою быструю санитарную операцию. Выжал тряпку, бросил её на край ведра и распрямился.       — Хоть я и не просила, — сказала Ханджи, поднимаясь с дивана и морщась от затёкших икр, — спасибо.       — Не за что. — Леви запустил ладонь в волосы, убирая их назад, и про себя отметил: пора бы подстричься.       Ханджи оглядела стол и подоконник. Там, где ещё недавно лежали крошки, фантики и кружки, теперь оставались только влажный блеск дерева и аккуратно расставленные книги.       — Повезло тебе: мой стол не такой большой, как у Эрвина, — осторожно отметила она с коротким, почти извиняющимся смешком.       Взгляд Леви машинально зацепился за большую карту Стен.       На секунду линии на бумаге поплыли. Комната Ханджи стала шире. Вместо её стола проступил длинный стол для переговоров, вдоль стен — книжные шкафы, под завязку забитые папками и книгами. Перед потрёпанной картой стояла высокая, широкоплечая фигура. Светлые волосы идеально уложены, руки, как всегда, заведены за спину.       — А, это ты, Леви. Проходи.       Леви моргнул, и кабинет вместе с Эрвином исчез.       Осталась только карта. И сухость во рту.       — Эрвин сам убирал свой стол, — хрипло отозвался он.       Ханджи медленно повернула голову в его сторону. Леви впервые произнёс его имя после похорон.       Они встретились взглядами. По скулам Леви прошла едва заметная судорога. Он чуть отвернулся, кивая на ведро со шваброй.       — Пойду отнесу всё это.       Ханджи не сразу ответила.       — Ты вернёшься? — с какой-то детской надеждой спросила она, впившись от нервов ногтями в ладонь до боли.       Леви остановился в дверях и бросил через плечо:       — Да.       И вышел.       В длинном коридоре по вечерам свет был особенно паршивый. Навстречу попадались офицеры: кто-то оборачивался, кто-то откровенно пялился на сильнейшего солдата с ведром и мокрыми тряпками в руках. Леви не смотрел ни на кого. Его потряхивало — то ли от тревоги, то ли от усталости, то ли от злости. Скорее, от всего сразу.       Он на автомате прополоскал тряпки. Вымыл ведро. Отнёс всё в подсобку. Мокрые тряпки забрал с собой и разложил сушиться на своём подоконнике, расправив каждую — чтобы не тухли.       Задержался у окна, всматриваясь в ночное небо Митры. Звёзд не было. Только сплошная чёрная бездна.       Интересно… как там настырная попрошайка? Ещё не подохла с голоду? Или псы загрызли?       Нет. Ничего с ней не случилось. Такая не сдохнет. Побирается наверняка. Сидит где-нибудь у таверны и вымогает колбасу у первого встречного идиота. А они и ведутся.       В последнее время он вспоминал её часто. Вообще-то — каждый день после отъезда. Не знал почему. И не хотел знать.       Корпус напротив уже темнел, но в некоторых окнах горел свет. Чужая жизнь Леви не интересовала. Но сегодня он смотрел, прищурившись.       В жёлтых окнах шевелилась жизнь: кто-то ходил туда-сюда; кто-то сидел за столом, уткнувшись в книгу; кто-то играл в шахматы и в карты. Солдаты делали это так спокойно, так безмятежно, что в груди начала клокотать злость.       Не на них. На себя.       Леви сжал челюсти. Почти до скрипа. Вдруг в башке прорезался хриплый, надменный голос.       Либо идёшь, либо…       Он перевёл взгляд на проклятую тумбочку. Злость из груди пошла в виски тяжёлым стуком. Леви смахнул раздражающую чёлку с лица, быстро подошёл к тумбочке и резко открыл нижний ящик.       На дне по инерции покатился орден. Звякнул, закрутился на ребре, как брошенная монета, и наконец лёг.       Леви не шелохнулся. Смотрел на выдвинутый ящик, заставляя себя.       Ну надо же. Ничего страшного. Металл. Лента. Пара царапин на ребре.       — И чё ты шарахался столько времени? Железки испугался? Как сопляк, — сиплый голос в башке звучал громче. — А помнишь, кто жрёт сопли?       — Уж явно больше не ты, — на автомате огрызнулся Леви и вдруг одёрнул себя. Не хватало ещё вслух разыгрывать диалоги с мёртвыми.       Леви взял орден и с глухим стуком бросил его на тумбочку. Выдохнул. И…       Хуже не стало. Но и легче тоже.       Орден лежал там же, куда он его бросил. А Леви чувствовал только болезненное отвращение к себе и последнему месяцу собственной жизни.       Хорошо. Пусть полежит здесь. Подышит свежим воздухом — ему полезно.       Леви подошёл к шкафу, достал чистую одежду, чтобы сходить ополоснуться. Не возвращаться же к очкастой грязным.       Уже пошёл на выход, как вспомнил, что хотел подстричь волосы. Цыкнул. Вернулся к тумбочке, открыл верхний ящик — чтобы достать ножницы. Глаза зацепили орден, и рука затряслась сама собой.       Серые глаза распахнулись: руки тряслись впервые за неделю. Леви замер, уставившись на дрожь в пальцах.       Он стиснул зубы, сжал руку в кулак и захлопнул ящик. Трясущимися руками он стричься точно не будет. Ещё не хватало выколоть себе глаз и окончательно превратить их с Ханджи в комплект.       Леви бросил мрачный взгляд исподлобья на орден. Прикрыл глаза, медленно выдыхая. Дрожь прошла. Но перед тем, как выйти, Леви закинул в себя две таблетки. На всякий.       Уже после душа он замер перед дверью Ханджи.       Третий раз за два часа.       Ещё пара таких заходов — и можно будет сразу просить у неё второй стул. А потом и место на полу.       — Чем занимаешься?       Ханджи, сидевшая за столом, обернулась через плечо и закрыла лежавшую перед ней тёмно-зелёную книгу.       — Ничем.       Леви прошёл к дивану, сел и запрокинул голову на мягкую спинку, чувствуя, как расслабляются плечи. Взгляд упёрся в книжные полки прямо над ним. Леви прикинул масштаб местной библиотеки.       — Есть книжка, которую не жалко дать мне? — неожиданно для неё и даже для самого себя спросил он. — Давно ничего не читал.       — Не жалко?.. — Ханджи встала, подошла вплотную к дивану и задрала голову, пытаясь рассмотреть корешки.       Она нависла над ним тенью, и Леви уставился на её колени. Не потому, что там было что-то особенно интересное. Просто смотреть выше становилось уже совсем неприлично.       — Тут много всего, — пробормотала Ханджи, проводя пальцем по корешкам. — Если честно, я понятия не имею, что мне сюда понапихали.       — Плевать, — отрезал он. — Дай любую.       Не думая, Ханджи достала первую попавшуюся книгу без опознавательных знаков и протянула ему. Леви открыл её на середине, пробежал взглядом страницу и мрачно констатировал:       — Это словарь.       Она недовольно цыкнула.       — Ты сам сказал: любую.       — Но не словарь же, — повертел он книгу в руках и протянул обратно Ханджи.       Ханджи приняла книгу, хотела уже поставить на место, как передумала, рассматривая обложку. Она села на стул, провела пальцами по шершавой обложке и начала бережно перелистывать страницы.       — Словарь — такая... несчастная книга, — с какой-то тихой нежностью отметила Ханджи.       — Очкастая, это на тебя хлоркой так подействовало? Окно хоть открой.       — Сам подумай... Никто не любит словарь.       Она сказала это таким жалостливым тоном, что Леви даже потерялся в словах.       — А ведь его составил некий М. Уберт, — продолжила она, качая головой с досадой, будто этого Уберта при ней выкинули на обочину жизни вместе с его словарём. — Мучился, ночами не спал, наверное. Систематизировал, классифицировал, формулировки придумывал. Это же так сложно — объяснить все слова. А потом его поставили на полку — и всё. Стоит для галочки.       Она сделала паузу, и лицо у неё стало почти скорбным.       — Я бы расстроилась.       Ханджи поймала себя на абсурдной, почти пугающей мысли. Ей было не жалко раздавить Берна. В моменте. Но от осознания, что незнакомый М. Уберт, возможно, страдал над этим словарём в одиночку, горел идеей облегчить человечеству жизнь, а теперь его труд выброшен на обочину литературы, хотелось почти... разрыдаться.       Может, потому что она узнавала в этом себя. Сама она как учёный тоже оказалась на обочине. Почти в канаве. А может, у неё просто скоро начнутся месячные.       Ханджи не знала, какой вариант верный.       Леви, к собственному раздражению, тоже поймал себя на абсурдной мысли: ему стало жаль идиотский словарь. Полезная ведь вещь. Даже нужная. Только на полке она стояла не как книга, а как функция, чтобы в нужный момент открыть, найти слово и убрать обратно.       И Уберт этот, которого очкастая уже возвела в мученики... интересно, хоть кто-нибудь, кроме неё, додумался до этого? Леви сомневался.       Он скосил взгляд на дверь. Выдохнул.       — Ладно. Любой труд должен быть оценён. — Он протянул руку. — Давай сюда.       Ханджи вскинула брови. Пальцы сами крепче сжали книгу уже как свою собственность.       — Нет. Я сама хочу его прочитать.       Теперь брови поднялись у Леви.       — Ты сама мне его дала.       — И ты отказался, — напомнила она с упрёком. — А сейчас уже поздно.       Губы Леви сжались в тонкую линию — возразить он не мог. Ханджи подумала, что слишком уж резко ответила. И тут ей в голову пришла настолько идиотская затея, что она даже не сразу поверила, что собирается сказать это вслух.       Но Ханджи Зое была смелым человеком. И безрассудным тоже.       — Ну ладно... давай тогда вместе читать? — Ханджи растерянно пожала плечами и отвела взгляд, чувствуя, что звучит как сумасшедшая.       Реакция Леви не заставила себя ждать: он и правда смотрел на неё как на сумасшедшую и, кажется, не поверил услышанному. Прикрыл глаза и с особым старанием потёр переносицу.       Ханджи уже открыла рот, чтобы забрать слова обратно, но он добил:       — Тупее идеи я давно не слышал.       Но вдруг Леви открыл глаза. Устроился удобнее, подпёр голову кулаком. Пару секунд молчал.       — Но тогда ты читаешь. А я слушаю.       Ханджи ожила. Хмыкнула и почти игриво сказала:       — Десять минут. Потом ты.       — Справедливо.       Ханджи пересела на диван, подмяла под себя скрещённые ноги и открыла словарь, положив его на колени.       — С какой буквы начнём?       — С первой, — вздохнул Леви и приготовился слушать чтение... словаря.       — Аббревиатура, — серьёзно, будто доклад читала, начала она. — Слово, состоящее из усечённых частей словосочетания. Например, санитарная часть — санчасть. Аберрация...       — Операция? Она же через «о», — нахмурился Леви.       — Аберрация, — проговорила Ханджи отчётливее. — С двумя «р». Это отклонение от чего-либо, а также искажение чего-либо. Аберрация света, например.       Он отвернулся к окну, и по щеке дёрнулась короткая судорога. Леви не любил много вещей. Одна из них: быть идиотом. Особенно вслух.       — Ты знала это слово?       — Нет... — призналась она и почесала висок.       — Оно же научное.       — Я не обязана знать все научные слова, — окрысилась Ханджи, задетая не меньше него.       — Ладно. Давай дальше.       Ровно через десять минут Ханджи закончила и передала Леви книгу, едва сдержавшись, чтобы не коснуться его пальцев.       — Теперь ты, — мягким голосом сказала она. — У тебя «адаптация».       Леви взял словарь в руки, уставился в страницу. Задумался, что-то припоминая, и вдруг начал перелистывать страницы вперёд.       — Ты что ищешь?       — Мне нужно кое-что проверить.       Он остановился на букве «З», быстро прошёл глазами страницу. Потом следующую. Нашёл «закаливание», хмыкнул почти беззвучно и повёл пальцем ниже.       Кивнул. Потом махнул вперёд страниц на двести. И снова принялся листать — быстро, сосредоточенно. Нашёл нужную страницу и снова пробежал её взглядом.       — Леви...       — Слова «закалирование» не существует.       Ханджи опешила.              — Существует! — выпалила она. — Просто это научное слово!       — Аберрация — тоже научное слово. И «сатурация» здесь есть. — Он протянул ей словарь и ткнул пальцем. — Даже «закаливание» есть. А «закалирования» — нет.       — Оно есть. Просто... — Буквы перед Ханджи плыли, и «закаливание» превратилось в кашу. — Просто оно новое. Его придумали где-то год назад, один био...       — Ханджи, — перебил её Леви, не ожидая, что очкастая настолько занервничает. — Просто признайся честно.       Она подняла голову и встретила спокойный, лишённый осуждения, взгляд. И капитулировала:       — Да. Я ляпнула случайно, а потом... а потом не знала, как признаться.       Леви оглядел её: опущенные плечи, пальцы, которые она теребила, поджатые губы. Вернулся к словарю, пролистал в начало и обычным тоном продолжил:       — Адаптация — приспособление организма к изменяющимся внешним условиям. Либо — упрощение текста. Адаптировать — подвергнуть адаптации. Адвокат...       Ханджи провалилась в себя. Даже не потому, что «закалирования» не существовало. Это, если быть честной, она могла пережить. Хуже было другое: Леви запомнил. Такую мелочь — и запомнил. Дождался первой возможности и спокойно ткнул её носом в факт.       От осознания хотелось снова завыть, а потом застрелиться.       Спасала только одна мысль: если бы Леви и правда хотел узнать про Хагена, он бы давно это сделал. Значит, не хотел. Значит, всё это время и правда не копал.       Когда очередь снова дошла до Ханджи, она сказала, что у неё устала спина от сидения на диване. На самом деле — пятая точка, но не признаваться же в этом вслух.       Она взяла книгу и улеглась на кровать прямо в одежде, сначала накинув на покрывало шерстяной плед, чтобы избежать фырканий Леви.       Он тоже лёг на освободившийся диван. Скрестил руки и уставился в потолок, внимательно слушая голос Ханджи. В совместном чтении словаря было что-то странно успокаивающее. Ненормальное. Почти идиотское. И всё равно правильное. Будто именно так и должны проходить вечера у обычных людей.       — Всё, — выдохнула Ханджи, чувствуя, как пересохло горло. — Твоя очередь.       Но Леви не ответил.       Она подняла голову от книги и увидела: он неподвижно лежал на её диване. Молчал и дышал глубже обычного.       Догадка пришла не сразу. Стараясь не шуметь, Ханджи осторожно начала подниматься с кровати, молясь, чтобы та не заскрипела. Потом так же осторожно пошла по паркету — и молилась уже за него.       Приблизившись, Ханджи замерла. Он снова заснул у неё. Но не головой на столе, мыча что-то невнятное. А вот так — спокойно, на диване.       Так вот как выглядит половина её мечты.       Смотреть, не отрываясь, на спящее лицо сильнейшего солдата человечества казалось тяжелейшим преступлением против этого же человечества, за которое её следовало немедленно казнить. И в то же время — настоящим наркотиком, потому что невозможно было представить ситуацию, в которой ей позволили бы так долго рассматривать его тонкие чёрные брови, ресницы, чуть раскрытые губы и волосы, раскиданные по диванной подушке.       В Ханджи яростно схлестнулись две сущности. Одна говорила:       — Разбуди его немедленно. Отправь спать к себе. Он убьёт тебя, если не сделаешь.       Вторая соблазнительно шептала:       — Не буди. Пусть поспит. Ты же очень умная — придумаешь отмазку.       Ханджи решила прислушаться к голосу разума. Правда, формально:       — Леви, просыпайся, — позвала она низким, тихим голосом, от которого вряд ли можно было проснуться.       Но жизнь безжалостно ей ответила: «нет, дорогая, страдай честно». Леви распахнул глаза. Часто заморгал, щурясь и приходя в себя.       — Уснул?       — Ага, — неловко подтвердила Ханджи, пряча такое разочарование, какого не испытывала уже очень давно.       Он сел, провёл по лицу рукой, смахивая сон.       — Понял. Извини.       — Да за что ты извиняешься... — тепло отозвалась она, наблюдая, как он встаёт и поправляет мятую рубашку.       И всё ещё надеясь, что он ляжет обратно и снова уснёт. Но он направился к двери, тихо сказав:       — Спокойной ночи, очкастая.       Дверь за ним со скрипом закрылась.       Ханджи открыла окно, впуская холодный воздух, от которого сразу свело рёбра под тонкой рубашкой. Подошла к пальто, похлопала по карманам, доставая сигареты. Позволила себе вольность — и села прямо на чистый, свободный от мусора стол. Зажгла сигарету, затянулась и резко выдохнула дым.       В голову вдруг пришло единственное правильное решение, способное вытащить её из той жопы, в которую она сама себя загнала.       Дым затягивало в окно, и он растворялся в воздухе тонкими серыми лентами. Вдалеке виднелась освещённая фонарями тропинка, уходящая вперёд, в ночную Митру, которая только начинала просыпаться.       Да. Осталось только выбрать подходящий момент. К большой правде добавить маленькую ложь — чтобы подстелить Хагену соломку.       И, наверное, помолиться. На удачу.

39

      Столицу затянуло туманом. Будто и без него дерьма было мало.       Ещё вчера осеннее солнце палило нещадно. Пыль с сухими листьями носилась по мостовой, забивалась в трещины, в стыки между плитами, под ступени крылец. Теперь всё отсырело, и дальше пары домов уже ни черта не было видно. Будто столицу обрезали и бросили недоделанной. Туман лез под воротник, оседал на ресницах, затылке и даже на пальцах, которые Леви не вынимал из карманов.       Но Митра не пустовала. Даже утром. Даже в такую дрянную погоду. Старик у стены. Торговка с корзиной. Двое мужиков с тележкой. Ребятня. Кто-то быстро прошёл навстречу. Задел его плечо краем мокрого плаща. Леви цыкнул и машинально обернулся — и увидел только серую спину, почти сразу проглоченную туманом. Он раздражённо стряхнул с плеча влагу и пошёл дальше.       Спустя какое-то время Леви остановился и обернулся через плечо — на этот раз чтобы прислушаться.       Никого.       Перед ним была только каменная ограда. Он прищурился и быстро окинул её взглядом. Высокая — метра два с половиной. Длинная. Её съедал туман, и где она кончается, было не разобрать. Леви сглотнул и поморщился.       Замечательно. Прямо праздник для его нервной системы.       Вместо входа — арка. Старая, потемневшая. От времени или от земли, набитой трупами — хер разберёшь. В трещинах разросся мох, верх обвивал плющ, на сухих плетях ещё держались жухлые листья.       Он мрачно уставился за арку. Мощёные дорожки. Клёны по бокам, почти голые. Красно-бурая листва слиплась под ногами, смешалась с сыростью и туманом. И если бы не монолитные камни, выглядывающие то тут, то там, можно было решить, что это парк для лёгкой прогулки, а не столичный могильник.       Леви смял пальцы в кармане — и всё же шагнул вперёд. Дорожка шла неровно, с лужами в просевших впадинах. Он опустил взгляд на чёрные, вымытые до блеска сапоги и скривился. Зачем старался — непонятно.       Леви шёл дальше, обходя лужи и упрямо глядя перед собой. Не помогало. Взгляд всё равно цеплялся за плиты — то справа, то слева. Имена он не читал. И не собирался.       Дорогу Леви помнил и без подсказок. Хватило одного раза.       Прямо.       Направо.       Прямо.       Направо.       Прямо.       Диагональ.       Стало просторнее. И дорожка здесь была ровнее, и камень чище, и деревья стояли аккуратнее. Леви всмотрелся вдаль. Узнать нужный камень было несложно. Он опустил голову, и чёлка тут же царапнула глаз. Леви поморщился и смахнул её. Надо подстричься.       Он уже стоял перед могилой и скользил взглядом сверху вниз, оценивая последнее пристанище тринадцатого Главнокомандующего Разведкорпуса. Земля за месяц немного осела: тёмная, сырая, с прилипшими к краям жухлыми листьями. У подножия лежали цветы. Старые, тоже потемневшие. Розы, хризантемы, лилии — всё пожухло, смешалось в одну потускневшую массу.       Леви фыркнул. Старые цветы давно надо было убрать. Если бы не свежие ромашки, аккуратно лежавшие сверху, то...       — Капитан? — раздалось позади него. — Не ожидал вас увидеть здесь.