Зимний мел

Сегодня утро началось не так гладко, как обычно. У Со Вэй испачкал форму — пролил на неё чай, когда завтракал на бегу. Пришлось надеть старую толстовку. Ту самую, с пятном от соевого соуса и вытянутыми рукавами. Форма не высохла бы до школы — на улице декабрь, холодно, сушилка не справляется. Со Вэй вздохнул, натянул толстовку, посмотрел в зеркало. Пятно было заметно, но не сильно. Может, никто не обратит внимания. Еда на завтрак не лезла в горло. Он всё ещё думал о друзьях. «Может, сегодня всё наладится?» — думал У Со Вэй, но в собственных словах не было надежды. Он просто пытался себя успокоить, настроить на то, что всё будет хорошо. Но отстранённость друзей продолжалась уже несколько дней, и внутри росла тяжёлая, вязкая тревога. Он больше не бежал в школу. Ноги несли сами, но внутри уже не было того предвкушения. «Может, сегодня они увидят меня? — думал Со Вэй. — Может, спросят, почему я молчал?». Декабрь начался с холода. И не только за окном. Со Вэй шёл в школу и знал: его ждёт не тепло, а неизвестность. В школе он больше не чувствовал себя расслабленно, в своей тарелке. Каждый вход в коридор стал испытанием: а вдруг они снова отвернутся? На большой перемене Со Вэй сел в столовой один. Поднос с рисом и овощами стоял перед ним, но есть не хотелось. Он уже не надеялся, что друзья подойдут. Просто сидел, смотрел в одну точку и ждал, когда это всё закончится. А потом краем глаза заметил — к нему направляется Ли Мин. За ним — Сяо Ху и Вэй Цзы. Сердце дрогнуло. На секунду У Со Вэй даже обрадовался. Неужели всё налаживается? Неужели они вспомнили о нём? Они подошли к его столу. Ли Мин остановился напротив, склонил голову набок, разглядывая толстовку. Улыбка расползалась на его лице медленно, как масло по горячей сковороде. — О, Вэй, — сказал он громко, так, чтобы соседние столы тоже слышали. — Ты чего сегодня такой… стильный? Пауза. Улыбка стала шире. — Выглядишь как бомж. Сяо Ху фыркнул. Вэй Цзы прикрыл рот ладонью, но плечи его дрожали от смеха. До У Со Вэя дошло медленно, как сквозь вату. Они смеются над ним. Он попытался улыбнуться в ответ, сделать вид, что это обычная шутка. Дружеская подколка. Так бывает. Но внутри всё сжалось. Сяо Ху не унимался: — Мама на работе, некогда форму стирать? — голос его звучал участливо и зло одновременно. Ли Мин подхватил, нарочито задумавшись: — Может, скинуться тебе на новую? А, точно… мы же не нищие. И засмеялся — громко, искренне, как будто сказал что-то очень остроумное. У Со Вэй заставил себя рассмеяться вместе с ними. Он не знал, как ещё реагировать. Сказать «прекратите» — значит подтвердить, что ему больно. А если сделать больно кому-то — это их цель. Он смеялся и чувствовал, как его лицо горит. Рука под столом сжимала край толстовки так сильно, что побелели костяшки. Ему хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Стать невидимым — как тот мальчик в очках, Чжоу Мин. Ли Мин хлопнул его по плечу — по-дружески, как будто ничего не случилось — и они отошли, продолжая пересмеиваться. Со Вэй остался сидеть. Поднос с едой стоял нетронутым.

***

Урок литературы начался, а Со Вэй всё ещё не мог прийти в себя. В голове продолжал звучать смех. Смех не с ним — над ним. Чи Чэн читал стихи, объяснял тему. Его голос звучал ровно, привычно, но слова не долетали. Со Вэй сидел за партой, смотрел на доску, но не видел иероглифов. Только лица друзей — их ухмылки, их холодные глаза. Он сжал ручку пальцами, попытался записать хоть что-то. Но иероглифы не складывались, строчки получались кривыми, бессмысленными. Рука не слушалась. Вернее, голова. Чи Чэн прошёл между рядами, заглянул в тетради. Когда он поравнялся с партой Со Вэя, тот замер. Учитель посмотрел на пустую страницу, потом на его лицо. Ничего не сказал. Прошёл дальше. А Со Вэй выдохнул — и не понял, то ли с облегчением, то ли с новой порцией стыда. Звонок прозвенел неожиданно — разорвал тишину, заставил вздрогнуть. Класс зашумел, задвигался. Со Вэй начал собирать вещи, не глядя по сторонам, и уже почти вышел, когда услышал в спину голос Чи Чэна: — У Со Вэй, вы сегодня не писали. — Голос строгий, спокойный, без злости. — Постарайтесь в следующий раз. Никакого «ты в порядке?». Никакой заботы, открытой, тёплой. Просто замечание учителя. Обычное, будничное. Но Со Вэй вдруг почувствовал: его заметили. Хоть кто-то. И от одного этого стало чуть легче. И тут же стыдно, что легче от простого упрёка. Он кивнул, не оборачиваясь, и вышел в коридор. Домой он шёл один. В голове всё ещё стоял смех — чужой, холодный. Не с ним, а над ним. Со Вэй пытался убедить себя, что всё в порядке. «Они просто шутят. Как тогда с Чжоу Мином. Я не обижаюсь». Но внутри была пустота. Выжженная, серая пустота — не боль, нет, это было хуже. Больно было бы, если бы они значили что-то. А сейчас — они значили всё. И это было самое страшное. Он достал телефон, открыл общий чат. Пролистал вверх — его последнее сообщение висело непрочитанным с позавчерашнего дня. Никто не ответил. Никто не написал первым. Он убрал телефон.

***

Дома было темно и тихо. Со Вэй зажёг свет в прихожей, прошёл на кухню. Налил чай из холодного чайника, сел за стол, обхватил кружку ладонями, но не пил. Смотрел в стену. «Они же просто шутят. Это ничего не значит». Но внутри уже поселилась тошнотворная уверенность: значит. И будет только хуже. Он поставил кружку, пошёл в комнату. Дневник с цитатами лежал на полке — чёрная обложка, потёртые углы. Со Вэй достал его, открыл на последней странице. Провёл пальцем по пустым строчкам. Хотел написать что-нибудь. О боли, о стыде, о том, как смеялся вместе со всеми. О том, как хотел исчезнуть. Но слова не шли. Ни одного иероглифа. Он закрыл тетрадь, убрал обратно на полку и выключил свет. В комнате стало темно. За окном выл ветер. Со Вэй лёг на кровать, уставился в потолок и не плакал. Просто лежал, смотрел в белый потолок и считал трещины, которых раньше не замечал.