Город Страхов

Ненависть, переходящая в ярость, ничто иное, как искра огня в погустевшем лесу. Огонь разрастается и перекидывается с дерева на дерево так же быстро, как и копится чувство гнева в слоях разума. Желание свершить неназванное правосудие, зависит от твоего желания защитить почти сгоревшее или вовсе сломанное. Работает по тому же принципу что и образ кары, вырисовываясь для грешника самостоятельно, но "искрой пожара" станет чувство справедливости. Что такое, эта ваша "справедливость"?  Какова цена вашего порядка? И что будет после него? Какое послевкусие оседает во рту после содеянного? Справедливость, определённо восторжествует, побеждая в схватке с чужеродной грязью.   После пожара остаётся пепел, но после сладкой мести последует осознание того, что произошедшее - неизменно. Убийство, воровство, тихий шёпот раздора. То, что было названо правосудием, попросту - ярость. Ты понимаешь, что в её порыве был ослеплён своим желанием "свершить правосудие", закончив внутреннее мучение и надоедливый зуд. Это больно, но так ли это? Знаешь ли ты, что произошедшее было необходимо не тебе, а другим? Всем будет только лучше, если тебе уготовано стать палачом, взяв в руки заржавевший тесак и не пачкая ладони остальных. Ты возьмёшь эту ношу в свои, так пропахшие кровью руки, навсегда закрепляя за собой титул кровопролийца. Возможно такова сделка меж жизнью и жизнью. Такова сделка порядка и хаоса. Таково, правосудие. Эмильян смотрит в потолок, в очередной раз разгадывая бесчисленные сканворды своих мыслей, и так же настойчиво, он старается не упустить и единой в приоткрытую форточку. Водя зрачками по комнате, мальчик замечает насколько косое окно ведёт в улицу, а только потом - что за ним. Мрак. Лишь рассеянный свет луны оседает на чёрных тучах где-то там, снаружи в прохладе. На улице - до жути тихо, ни машин, ни света, ни круглосуточных людей. Никого нет. Только ночь блуждает по протоптанным тропинкам старого села. Тающие часы к рассвету, со временем, начинали отговаривать юношу укладываться спать, не допуская к сновидению кошмары последних дней. Что бы ему снилось сейчас? Смерть подруги у чёрта на куличиках, или как дьявольская тварь всё-же догнала его, отрубив тому ноги и руки, коварно и медленно присыпала бы землю на голову чудноватой лопатой из копыт? Тревожные мысли юноши не могли выскользнуть вместе с душноватым воздухом, заставляя его с головой укрыться тяжёлым одеялом и тихонько посапывать. Утро - не для сна. Пытаясь уснуть, его старая подруга - бессонница, решила заглянуть на ночной огонёк, лишая всякой возможности сна.  «Ту траву из аптеки не выпил», - резко вспомнил о недавно приобретённой микстурке в аптечном пункте Эмильян, громко цокая сухим языком.  «Ещё и память подлечить бы нужно», - тот уже переводил тоску мыслей на подобие самоиронии. Но тяжёлый и затвердевший ком во всем его существе не отпускал его, напрягая все его продрогшие мышцы, поныне ноющие от боли. На него, разом, хлынули сотни забот и десяток нерешённых проблем, заставляя оголтело напрягать все возможные ресурсы серого вещества и оставшиеся доступные силы. «Как вытащить Янь? Что делать с рукой и тем чудищем в лесу? Как выжить? Кто я вообще такой? Куда делся Голос? Когда я уйду отсюда? А пастырь?», - шквал вопросов и мозговой штурм выступали ночными проводниками в проявлении бесконтрольного приступа паники. Страх ответственности за чужую жизнь не давал ему здраво мыслить, постоянно напоминая всплывающие картинки Янь. Калейдоскоп бедствия, взаправду. Руки затряслись, а по ногам пустился плавающий тремор. — Покурить схожу, - юноша, стараясь напрочь перебить свои же навязчиво-громкие мысли, произносил вслух излюбленную фразу, приподнимая себя со скрипучей кровати. Любое движение, и как ему казалось, вся деревня тотчас примется скоропостижно пробуждаться ото сна, хватая острые вилы и объявляя цену за его слишком шумное тельце и неповоротливый шаг. В этом доме никто не живёт, и сейчас, здесь можно не переживать о его эмпатии и чувстве такта, но Эмильян, всё же, предпочитает старательно выбирать самые твёрдые деревяшки под своими ногами, проверяя тех на прочность и хрипловатый звук. Медленно спускаясь на первый этаж и скользя рукой по перилам, тот уже открывал дверь наружу. Как же темно. Всё уделано в вязкой мгле чащобы, что сопела ветром неподалёку. Прохладные дуновения показывали дулю юноше в просьбе оставить того на крыльце в покое и тепле, но сообразительный ум быстро находил в потьме слепые зоны его недругов. Осенняя морось, капающая на горячую кожу мальчика, будила его холодными прикосновениями и заставляла поёжиться. Деревенская стужа холодила кончик носа и раскрывала умиротворённый обзор. Тускло-оранжевые огоньки в керосиновых лампах, виднеющиеся из чужих окон, устало содрогались в битых, стеклянных сосудах. Их блеклый свет отражался на подоконниках старых окон и окантовке рам рыжеватыми длинными полосами. Даже в такой темноте янтарное свечение сильно подчёркивало треснувшую и облупившуюся краску древнерусских халуп. Аккуратно спустившись по лестнице крыльца, он заходил за крыло дома, останавливаясь ровно за его углом. Лишь бы ледяной ветер не касался. Перед ним силуэты мёртвых домов и покачивающийся вдали лес, ожидающий чудной лесной ведьмы, они - единственные кто сейчас не спят. Эмильян, наметив упаковку сигарет пальцами и не доставая ту из кармана, просачивался под отворяющуюся картонную крышку и старался коснуться бездушной, сломанной сигареты. Пусто. Кончились, больше нет.  — Сука! Серьёзно?, - резко взъерошился Эмильян, скривив в лице и больно закатывая глаза, но поспешно отдышавшись, приводил себя к стабильности и здравому рассудку, — Так, ладно. И где в этой глухомани я найду магазин? Они вообще знают что такое магазин?, - оглядываясь чуть вправо - на высокий забор окружающий поселение, юноша вглядывался чуть дальше него, пытаясь выведать непостроенные торговые точки. «Приехали! Сигарет ночью не купишь, вот теперь я понимаю что значит - “Куда вóрон костей не занесёт”», - стоя на одном месте, холод успевал проникать под штанины мальчика, заставляя того “кружить юлу" на одном месте. «А может чёрный дым из моих ногтей? Скажем, сменю точку обзора и найду решение сложившейся ситуации», - разглядывал юноша собственные кальциевые отростки на руке, выискивая оригинальный способ выкрутиться. — Дядь Эмиль, - резкий голос ребёнка дотронулся спины Эмильяна. Дрогнувший от дикого страха и не ожидавший гостя юноша, гулко охнул и почти давясь сказал, — Ты чего во тьме крадёшься! Нельзя же так делать!, - не разбирая в какую из сторон ему смотреть, тот говорил, кажется, в противоположную. Лёгкая детская ручка дотронулась края кофты мальчика, оттягивая и пропуская по коже холодный ветерок. Чуть обернувшись, Эмильян нашёл тонкий, едва уловимый глазу тёмный силуэт, что продолжал подтягивать его одежду в попытке перевести внимание на себя. — Всё, я понял где ты, не дёргай, - расторопно суживал глаза юноша, чувствуя резко ослабшую хватку на его вещах. «Передо мной, кажется девочка, совсем ребёнок. Что она делает здесь, да и в такое время?», - тот, задался интересующим его вопросом, слегка сокращая дистанцию между обоими, желая ответить себе на вопрос и рассмотреть лицо немного детальнее. — Дядь Эмиль, это я, Любава, - протяжно зазвучала девочка, невидимо для Эмильяна заостряя свой щенячий взгляд, — Кто?, - случайно поинтересовался юноша, желая оставить этот вопрос в своей голове.  Тонкая трещина в разуме снова давала течь выплёскивая неудержимый поток мысли и напоминая об извечной издёвке над его слабохарактерной памятью. Эмильян не мог вспомнить уже не то что оставшиеся позади года, а сущий пустяк - дни. Выудить хотя бы ещё одно, становилось для него непосильной задачей. Но лишь одно утешает - этот отрывок не из его детства, так что переживать не о чем. — Мы вчера с вами с утра пересеклись, вы ещё курили стояли, а я вас отругала, - наконец, юноша мог слегка осмотреть стоящую перед ним собеседницу покрытую приглушённым лунным светом. Эмильян перебирал в памяти весь прожитый день, выискивая самое его начало, пытался вспомнить как зовут маленькую воспитательницу.  — Тебя же Васса зовут, разве нет?  — Ой, точно, - призадумалась девочка, заводя свой взгляд за спину юноши, — Простите меня, я сказала вам не своё настоящее имя, - виновато подвела она, опуская взгляд в землю, — Меня всегда учили любезности, находчивости, но и тому, что незнакомцам нельзя говорить своё имя. Моё настоящее не Васса, а Любава. Наконец, все пазлы сложились. Шестерни, в очередной раз обещая мальчику не прекращать крутиться, складывались в механизм и выдавали верный ответ. Маленький ребёнок проявил осторожность, чем нахально ввёл затуманенный разум Эмильяна в хаос и неразбериху. Ничего, она молодец.  — А чего ты здесь делаешь то? — Я-я, - та словно нашкодивши растягивала гласную, — Я не могла уснуть. Смотрела в окно, и увидела вас. Сначала не поняла что это вы, но вспомнила, что сейчас в этом доме никого не должно быть, и решила выйти, - нервозно перетирала руки между собой девочка, — А тебя ругать-то не будут за это? — Нет. Я часто выхожу гулять по ночам!, - задорно оправдалась Любава, — А вы, так понимаю, покурить снова решили? Или просто прогуливаетесь? — Да, покурить вот хотел, да только, - набирая в лёгкие прохладный воздух, юноша тяжёло выдыхал, — Сигареты закончились, но, по крайней мере, вышел освежиться. Я тоже уснуть не могу. Сколько лежал - всё никак.  — Это вы из-за курения не можете?  — Не знаю. Может и из-за него, но я думаю, это всё же моя бессонница виновата, - глупо улыбнулся мальчик продолжая, — У тебя тоже бессонница?  — Наверное, я не знаю. Но мне всегда сложно ложиться спать, могу даже сутками, - быстро кивая головой, девочка укрепляла свои слова правдой, — Да-да! Сутками могу не спать. Но я уже привыкла, вот, хожу пока никто не видит, на небо смотрю. Звёзды невероятно красивые. «Удивительно, как это она, потерянная в лесах замухрышка, может так сильно быть похожа на меня» Глаза юной девушки заметались и стали пропитываться влажными слезами, отражаясь и поблескивая от луны. Она чем-то встревожена. — Что-то случилось?, - подсёк нарастающую тревожность юноша,  — Дядь Эмильян, ну не могу я нас вас смотреть! Пришли весь побитый да в крови! Я вас когда ночью перевязывала, заплаканная вся ушла. «А ведь точно. Та девушка что развешивала бельё говорила что-то такое, мол, врачевательница приходила, подлатала меня. Выходит, это именно она мне бант перевязала, как это… мило», - выходя из дум, улыбнулся мальчик. — Поэтому, пусть и грех, но отпустить с пустыми руками я вас не могу! Может хотя бы сегодня вы уснёте. Сейчас, подождите здесь, я скоро вернусь, - второпях убегая, сарафан Любавы развивался по ветру вслед убегающей девочки в дом стоящий напротив его собственного. Непонятно, знает ли она все эти дороги, или её зрение поистине из кошачьих, но та бежала с такой скоростью не разбирая тропинок, что казалось - видит в темноте. Если бы рванул Эмильян, стопроцентно завертелся колобком. В тихом ожидании, мальчик поднимал голову в самый верх, рассматривая слишком гигантский, убаюкивающий небосвод. Непередаваемая красота. Сотни крохотных точек медленно пульсируют в холсте тёмного неба становясь то меньше, то больше, завлекающе предлагают примкнуть к ним или навсегда остаться только здесь. Нет гудящих сигналами машин, нет того шума, что творится на улицах его города, громкие разговоры переплетающиеся со звонкостью рекламных щитов растворялись в голове Эмильяна, выделяя новое, во-истину неповторимое воспоминание. Здесь, в отличие от города, нет тепличных прожекторов, что неопрятно окрашивают облака в огромные, желтоватые пятна, нет и обставленных на каждом шагу фонарей, подчёркивая природное искусство во всю естественную мощь. Здесь - как нигде больше, он может вживую встретить своих, удалённых на сотни миллионов световых лет друзей и подруг, так ласково шлющие ему “привет” из самого дальнего космоса. Чудная ночь, жаль только, он один. Совершенно один. Маленькая девица неплоха, да только не то. Что он чувствует к Янь? А к Голосу? Помимо невероятной тоски - платонику и романтику, только кому что достанется, хочет удержать в тайне даже от себя.  — Подойдите!, - подозвал тихий голос от дома, заставляя Эмильяна припустить свой взгляд. Разглядывая дорогу, мальчик перешёл на противоположную сторону. — Вот, держите, - протянула она сжатый кулачок в живот юноши. Подставляя руку, Эмильян надеялся разглядеть за прикрытыми пальцами пачку сигарет или волшебный камень, что вмиг бы вернул того домой, но за крохотной ладонью навряд-ли прятались такие изысканные подарки. — Только, - разжала Любава свой тайник, — Тс-с-с. Лёгкий предмет упал в ладони юноши холодным и гладким материалом.  Сигареты. Старые, почти с бесцветным оформлением, но весьма хорошо сохранившие длинную форму.  — Откуда у тебя это?, - озадаченно прищурился Эмильян, — Новенькие приезжали. Нашли и изъяли у них. Пытались выкрасть обратно ночью, а я, из-за того что не сплю, увидела это и перепрятала у себя. — Вот оно как… Но, - резко вспомнив о судьбе новоприбывших, Эмиль решил утаить новые вопросы в своей голове. — Но? — Ничего, нет. Задумался, - закусив губу, мальчик украдкой полез внутрь никотинового короба. Четыре сигареты. Что-ж, уже лучше, чем ничего. Отчасти не поверив в подвиг юной воспитательницы, Эмильян захотел слегка понахалить, возможно выпросив ещё пару таких “пачек”, но уже догадывался: излишнее хамство, в дальнейшем окончит выгодное и циничное сотрудничество. — Спасибо, - наконец поблагодарил он. — Да… не за что. Только вот, попрошу кое о чём вас, - неловко замялась на месте девочка, — Завтра, вернее… сегодня с утра, мы в честь дня рождения одного из мальчиков, будем печь каравай. Хочу попросить вас прийти, и помочь нам. Обещаю, сложно не будет! Если устанете сильно, может…, - затихла она и перешла на шёпот, — Дам ещё сигарет… — Хорошо, приду, - улыбнулся Эмильян.  Отказываться от такой дивной сделки мальчик не хотел. Встать через несколько часов, даже если и заснёт - не проблема. А вот без сигарет - увы. Он не мелочный и меркантильный, нет, просто весьма расчётливый.  — Тогда вы курите, а я пойду прогуляюсь. Не хочу гадостью этой дышать, - Любава, спускаясь по ступеням крыльца вниз, через плечо напоследок сказала, — Доброй ночи, — Доброй ночи, - кивнул юноша, уже выколупывая подругу-сигаретку. Наверное, это и не такое плохое место, как поначалу подумал Эмильян. Здесь процветает дружелюбие, пёстрая свежесть жизни и такое чуждое ему спокойствие. Снова вглядываясь в черноту неба, грузкие пары никотина будоражили разум, вызывая головокружение. Ему становилось даже комфортно. Юноша уже не думал о поджидающим в лесу монстре, не думал о чёрном мире, да и о скором побеге отсюда - неспешно привыкал к странной деревенской жизни, пускай это и останется в памяти как мимолетное воспоминание. Адаптивность - уникальный дар. Выходя курить каждые два часа, у Эмильяна по итогу ночи оставалась лишь одна сигарета, но утренние вскрики петухов уже пробуждали сонных жителей. Юношу слегка штормило из-за тяжёлого недосыпа и вязкой сонливости, но та, в преддверии ароматной кухни и сладкой выпечки, стало быть отступит. За окном, удивительная погода для октября. Чёрно-серое небо и щекочущая кожу морось предвещают грозу и ветреный циклон. Выставленный за стекло палец в порывы воздуха, сообщает Эмильяну о двадцати двух метрах в секунду, лёгкий поворот головы, и юношу удивляют собственные вычислительные способности. Всё небо накрыло мороком, совсем скоро, настанет буря потерь, весьма не прозаично предвещая гибель обоим. Ничего страшного, серость не испортит стряпанье еды мальчика с очаровательными детишками, дождь, лишь слегка переманит внимание и отвлечёт звонкими ударами по стёклам. Пора выдвигаться на новое воспоминание. Эмиль вышел из дома, моментально застегивая пуховую куртёнку до самого верха. Все поселенцы сидят дома, в тепле и райском уюте, лишь его силуэт, тускло подсвеченный чьей-то керосиновой лампой, слонялся среди чавкающего месива и чёрнющих туч. Прохладно, а ноги совсем скоро промокнут. Вдали сверкают яркие вспышки молний, почти касаясь самого Эмильяна, но даже свет и гром боятся приближаться. Его тело почти поддаётся порывам ветра, сметая того назад к крыльцу, но наклонив голову и припуская плечи, он всё таки временно приобретает неприкосновенность к себе, медленно двигаясь куда-то вперёд. Острые льдинки слетающие с поверхностей сорняков и умерщвлённой травы, устремляют свои заточенные осколки в тёплые слои глаз мальчика, Эмиль, словно маленький Кай, уже давным давно заражён вредоносной кристальной кометой.  Порхающий бархатный иней касается его кончиков пальцев, заставляя высунуть руку полностью и очертить растопленную ледяную королеву. От неё остались лишь редкие снежинки и мокрые капли, наполняя собой чёрный, бескрайний океан, но безупречно холодное сердце юноши вновь заморозит его. Вовеки открывая бесплатный обжигающий каток из слёз Кая по его гиблой королеве, он вздыхает. Эмильян вдоволь наслаждается этим уникальным пейзажем, пытаясь полностью прочувствовать и запомнить его.  Мальчик шёл в поиске дороги, уваливаясь то влево, то вправо, но поднимая голову из воротника, наконец доходил до двухэтажного, похлопывающего своими разукрашенными ставнями дома. Длинная и косая изба, слегка извивалась в своей прямоте, а ярко горящие окна тут-же приоткрылись высовывая благоуханную девочку. Это забава-Любава. Перекрикивая ветер, она заорала приложив ладонь к стороне рта, — Дядь Эмильян! Сюда!, - подозвала рукой Любава внутрь окна, — Иду, иду, - его слова резко уносил ветер, так и не сумев достичь девочки. Обступая крохотный забор ведущий ко входу в дом, дверь самостоятельно открывалась вперёд и даже, предусмотрительно, закрылась после его прибытия. Эмильян краем глаза заметил двух детей, что стояли справа, за углом дома. Запах приятного никотина оказался в обонянии мальчика, чем спровоцировал подойти ближе и увидеть, что за отважные ребята вольно курят на божественной земле, да и с Любавой за стеной. — Да-да. Меткач, я знаю, отвали. — Ну так…а чего ты? — Да ни чё! Сегодня можно, смотри какая погода хорошая. На улице никого нет, а если и ходят, нас не увидят - глаза открыть нереально, да и мы за домом стоим. «Раньше я так же от матушки шкерился, за домом, без крова», - услышав обрывок фразы, Эмильян почти проскользил к двум мальчикам на гладких подошвах, чуть ли не рухнув в грязь. Один из них стоял спиной, другой выглядывал из-за спины другого, оба были не старше Любавы, но рост уже позволял курить без особых замечаний. Они одновременно повернули головы на юношу, что старался выглядеть взросло и выстоять в схватке за равновесие, но на лице уже проступал аленький цветочек. Стыдно.  — Вот…бля…, - вдумчиво потянул мальчишка с сигаретой в руке, — Делаем ноги! — Стойте, - откашлялся Эмиль, подходя ближе к ним, — Я никому не скажу ничего, только… дайте сигаретку. Детвора переглянулась. Вероятно они даже не знают как действовать в такой ситуации. В обычных - взрослый ругает, отнимая сигареты, начинает отчитывать. Но тут, всё как то иначе. — Э-э, да? Х-хорошо, - мальчик повыше достал сигарету “сотку” из кармана и дрожащими руками медленно передавал её в пальцы Эмильяна. Быстро обмочившаяся белая обёртка, гибко извернулась дугой и, сооружив “домик” из ладони, выжидала пока юноше прикурят. Они пару раз чиркнули зелёной зажигалкой, и кончик подпалился. «Рай…», - он очень глубоко затянулся и не спешил выпускать дым из лёгких. Маленький тюремищик. Пара друзей всё так же стояли и поглядывали на наслаждающегося гостя, что высматривал почерневшее небо. Они расслабились. Угрозы нет. Вновь сунув почти истлевшую сигаретку в тонкие губы, мальчик выпустил серый дым, охрабрился и решил поинтересоваться, — Простите нас, но могли бы вы не рассказывать никому?, - глаза в надежде округлились, — Мы… Не хотим проблем. — Не бойтесь, не скажу. Я и сам знаю, что такое когда хочется выйти покурить, а тебя могут присечь.  — Пётр, - мальчик гордо протянул руку Эмильяну, слегка набрав баса в голос. — Эмильян, - ответил он на знакомство рукопожатием, — А меня Дима, - протянул и другой.  Пётр и Дима заулыбались. Следующие пять минут и беседа “ни о чем”, и ребята, уже давно докурив, стояли и смотрели юноше в глаза, слушая его домыслы о местном законе о курении.  — Кстати… Эмильян, у тебя красивый цвет волос…, - набравшись сил, сказал менее забиячный Дима, — …Да! Я тоже хотел сказать, - словно трофей первого комплимента украли, Пётр слегка расстроился, — Крашенные?  — Нет, с рождения такие, — Серьёзно?, - не понимая, сарказм это или нет, оба вопросительно нахмурились, — Серьёзно, — Даже… там?, - задал неожиданный вопрос Пётр. Сам мальчик не ожидавший от себя такой прямоты, и интимного вопроса, начал переминаться с ноги на ногу и почёсывать макушку. Эмиль, хихкнув, решив поглумиться над детьми, попросив подержать сигарету, медленно и демонстративно стал тянуть руку к ободку штанов. Сзади, со входа в дом, донёсся звук хлопающей двери, но хлопающие ресницы мальчишек были более увесисты и прозорны, даже не заметив этого. Эмильян, образовывая пустой кармашек, оттянул тугой ободок трусов на пару сантиметров вниз, слегка показывая лобок. Действительно голубые.  — Охренеть…, - засмущался Пётр, пытаясь сразу отвести глаза, — Впервые такое вижу. Хлюпающие шаги позади Эмильяна не сразу повернули того в нужное направление, но испуганные глаза мальчишек уходящие за его спину говорили о многом. — Так! Я не поняла, что тут творится? Петя, Дима! Мне вас снова вести к отцу Николаю?, - голос Любавы, наконец обременил уши ребят. Девочка строго смотрела в окурок сигареты, что пытался быть сокрыт пальцами Пети, но уже деваться некуда. Пётр и Дима заметно задрожали при упоминании их наставника. «Блин, это ведь моя сигарета, а не его», - досадно вспомнил Эмиль, резко вклиниваясь в разговор, — Он не курил. Это моя сигарета, я попросил подержать, пока штаны подтягиваю, - легонько подмигнул юноша табачным друзьям, — Поэтому не ругай их. — Петь, Дим, в дом. Все уже готовят, а вы стоите тут прохлождаетесь, - с этим указом, они, склонив головы, быстро умчались за угол, — Дядь Эмильян, - насупилась девочка, — Не прикрывайте вы этих оболтусов, они только и делают, что языком пляшут! Её проницательность, а может просто интуиция, выставляли юношу лгуном, а не правозащитником, но всё же, он решил попытаться оспорить обвинения. — Любав, они ведь тоже люди, — Я понимаю, но…  — Им тоже бывает плохо, или, они не могут уснуть, - после этих тихих слов, Эмильян заметил озадаченное лицо Любавы. Её шестерёнки закрутились, и она начала понимать.  — Хорошо, я… понимаю. Юноша улыбнулся, и слегка касаясь обмокшего платка воспитательницы, двинулся в дом. — Да, пойдёмте.  Снимая влажную куртку, голубоватая мокрая копна коснулась его шеи, вызывая неприятные мурашки по хребту. Внутри, дом казался невероятно комфортным: тёплый свет от ламп и длинный коридор сразу вёл в главное помещение, откуда уже доносились звуки ребячества, запах теста и горячие порывы тепла. Войдя внутрь комнаты, около окна Эмильян завидел развешаное пожелтевшее бельё, и маленькие пучки зелёной травы подбитые под самый потолок, что ежесекундно колыхались от сквозняка. Ещё, несмотря на прохладный ветерок подбивающий сзади, здесь было очень жарко. — Петь, положи нож на место!, - не успев зайти на кухоньку, в приказе голосила Любава, — Финя, а ты чего стоишь без дела?, - обратилась она к маленькой девочке, что стояла на сквозном ветре, выглядывая в тёмное окно, — Ой…, - она испуганно повернулась будучи с полично пойманной за бездельем, — Уже иду! Дюжина разбросанных по углам детей, и двое старших, поделили между собой обязанности. Младшие, уже начинали раскатывать украшения из теста на большом, раскладном столике, а старшие же, принялись нарезать вкусную начинку из клубники подтупленными ножами. Замесить тесто, юноша, увы, не успел. Он слишком любил свежее, тягучее тесто, обволакивающее все пальцы и одежду. Эмильян подошёл к столу, и посмотрев на слабо-двигающуюся скалку в детских руках, и решив помочь, обратился к юной бездельнице, — Давай помогу, - наклонился он из-за спины, вглядываясь в лицо девочке.  Хмурый оскал выгляделся обратно, слегка поражая Эмиля острыми искринками злобы, — Я сама!, - хмыкнула она. «Интересно, а я зачем тут нужен тогда», - даже в голове, сонный тембр и тёмное, дождливое небо постепенно убаюкивали. Почти все заняты делом, один он мечется то к одному, то ко второму, пытаясь найти цель своей работы. — Дядь Эмильян, - послышалась Любава, — Подойдите. Резкая вспышка света, и до оглушения громкий звук, моментально заставил всех присутствующих подпрыгнуть на месте, а с уст уже знакомого Петра, вырвалось удивлённое “Бля”. Молния ударила совсем близко, вполне вероятно, в высокий, железный крест их монастыря. За окном льёт как из ведра, а запах мокрой земли и холодной сырости быстро входили в комнату, породняясь с липким тестом и сочной ягодой. Шквал капель шумно били по внешнему подоконнику, искривляя металл. Заглядевшись в окно, к Эмильяну подошла юная воспитательница подталкивая того в плечо.  — Дядь Эмильян, давайте я вас научу каравай делать. Короткое “угу”, и Любава с юношей двинулись к незанятому столу. На нём, стоял уже присыпанный мукой, пышный овал теста. Отпечатки маленьких пальцев были во всю верхнюю часть шара, чем заставило Любаву окинуть всё помещение своим холодным взглядом. — Возьмите у Фини тесто, и будете вить жгутики, - разбивая коричневое яйцо, она выливала содержимое в маленькую посудку. Под неодобрительный взгляд бездельницы-девочки, он с улыбкой выхватил пласт теста из под её рук, аккуратно разложив другой край на своей повязке и растягивая вдоль, двинулся обратно. Шмякнув об стол, выжидал дальнейших указаний его кондитера. — Так, смотрите. Берёте нож, режете на полоски, и перевязывая их между собой, готовые выкладывайте мне, - завязывая сзади фартук, она мизинцем потёрла нос. «С одной рукой это будет мягко говоря неудобно, но…» — Погнали. Эмильян приступил к работе, ретиво выделывая каждую длинную косичку. Отрезал две полоски, отложил нож, перевязал.  Любава, окуная пальцы в посуду, смазывала бока теста яйцом, и изредка поглядывая за себя, высматривала на отдыхающих Петю и Диму, нахально вываливающихся из окон. Она тяжело вздохнула, но решила промолчать. Наконец, скотав все цепочки теста и передав их Любаве, Эмиль потянулся в спине, выпрямляя позвонки и потирая лицо. Кожа тут же покрылась белым осадоком из пшеницы, чем рассмешила юного кондитера и других ребятишек. Его лицо напомнило им Колобка из детской сказки, но именно его, они готовили прямо сейчас.  Соорудив и склеив полную конструкцию, они уложили потежелевший в весе кусок теста в небольшой побитый противень. Предусмотрительные мальчишки, с самого начала их готовки, уже поднакидали угля и древесину в печку. Вставив в раскалённое углубление совместную работу, все дружно выдохнули и провели пальцами по их мокрым лбам. Снаружи, дом трескался по швам от обилия их разговоров и искреннего хохота. Так необыкновенно, так спокойно. — Все большие молодцы! Сейчас, все идём на улицу, - девочка снимая фартук, поправляла одежду, — Минут десять погуляем и все в баньку пойдём.  Неожиданное объявление и голосистый восторг разнесся с новой силой по стенкам жилища, спешно заставляя всех одеваться и выбегать из хаты. — Только ждите меня!, - обращаясь в их спины, крикнула она, — Денис, проследи за мальчишками. Старший надзиратель кивнул, спешно облачаясь в серую дублёнку, уже выходил за детьми. «У них тут и баня есть. Ого.» — Дядь Эмиль, вы что будете завтра в обед кушать?, - внезапно поинтересовалась она, — Э…а…, - запрыгали зрачки юноши по комнате,  — Смотрите, вот я список взяла, вчера писала и новые блюда составляла, держите, - девочка протянула школьную салатовую тетрадь ему в руки. Эмильян открывая потрёпанную первую страницу в линейку, принимался изучать вкусные позиции. “1. Суп с сердечками; Рыба вымоченная в кагоре, затем в хрустящем кляре, рис; Салат летний; Чай/Компот. 2. Пирог с мясом; Ароматные помидоры с чесноком и сметаной; Макароны с сыром; Чай/Компот.” — Это нужно выбрать что я буду? Или мне всё сразу принесут?, - задал голодный вопрос мальчик и поднял взгляд на воспитательницу. Любава не с первых секунд осознала, но после залилась тихим смехом. Живот больно скрутило, а слюноотделение сильно повысилось. — Нет, нет! Только что-то одно. Там в одном разделе несколько блюд, и ввиду разных предпочтений наших жителей сделано всё по разному, - Любава аккуратно стихала, и немного припустив взгляд, сказала, — Но вы, наверное давно уже не ели, поэтому если вы захотите, я принесу ещё что нибудь, - искренность и доброта окутали Эмильяна, приятно покалывая в желудке и сердце. Он улыбнулся и снова перевёл взгляд на тетрадь. “3. Рагу с овощами и грибами; Пюре сливочное с тефтелями; Горячие бутерброды; Чай/Компот. 4. Каша "Дружба"+"Геркулес"; Бутерброд с творогом, жёлтым перцем, сыром и сахаром; Душистый зелёный чай; Конфеты "Батончик". 5. Фирменное блюдо с нарисованной рядом звёздочкой; Куриные биточки с красной фасолью; Чай/Компот.” — Что за фирменное блюдо со звёздочкой? — Это новое блюдо, которого раньше не было у нас, и мы его только учимся готовить, поэтому если вы готовы на это, то можете взять его, — Так… А что там? — Морепродукты, - гордо отсекла Любава, — Отец Николай привёз их нам на пробу. «Кстати, да… Откуда они еду берут такую? Здесь особо не купишь так-то» — Хорошо, тогда позиция номер пять и горячие бутерброды, - слышно заурчал живот, — А можно сегодня что-нибудь перекусить?  — Да, конечно! Сейчас ведь только утро, наверное, - она пыталась выведать по погоде местное время, но забыла о тучах, — Я думаю даже зенита ещё нет, так что после бани пойдём кушать, - улыбнулась она, нахлестывая на себя пальтишко. Надевая мокрую одежду, Эмильян выходил в дождливую тьму за Любавой.  Прохладно. Порывистый ветер и мокрые сумерки вот-вот должны уступить вечному льду и безбожной температуре, но поднимая лицо вверх, Эмильян бессмысленно вглядывается в серое затянувшееся небо, ловя маленькие, свирепые капли своими разгорячёнными губами и белыми шрамами. Касаясь его дутой куртки, они тотчас затвердевают слоем инея на чёрной поверхности. Отблёскивая от старины ламп, маленькие льдинки воссоздают на нём круговорот созвездий, он стал их полотном.  Впотьмах, юноша бредёт за стаей детей, что поспешно скрываются из поля видимости, разбредаясь за высоким и мокрым шпилем. Они зашли за некую усыпальницу, что странно, хранила не упокой и тишину, а озорство и радость. Игровая площадка и угрюмый Мойдодыр. Его краску и глаза проели временем и коррозией. Молит ли он мальчика о гибели, а может рад любым гостям, навряд-ли кто знает. Эмильян грустно улыбнулся, когда всё же припомнил такого же, точь-в-точь стоящего около его дома в детстве. Красный, тонкий “Грибок”, едва приметный справа, стоял около качелей, тихонько посапывая перезвоном ржавеньких цепочек.  Радуясь непогоде, детвора, сбрасывая вновь до нитки промокшую одежду в небольшую горочку рядом с Эмильяном, забегали друг за другом, наматывая круги Оробороса. Любава устало поглядывала на весь бардак издалека, навалившись на трухлявый столб Масленицы. На её лице не было и толики радости-улыбки, ведь она - взрослая. Она понимала, что после этих забав, покуда намыленные-напаренные детки пойдут кушать и просыхать в теплом и сухом доме, именно она пойдёт стирать их вещи, напрочь замёрзшая и усталая. Юноша перебирая по маленьким лужицам, усаживался на двухместные качели, аккуратно скользя рукой по серебристой гладкой цепи. Выдавив лишний воздух из лёгких, мальчик откинул голову назад, распрямляя свои сырые длинные волосы. Он закрыл глаза, лишь слегка чувствуя буйство осеннего дождя, тепло прокатилось внутри тела, от самого желудка до проколотой переносицы. Почему-то, Эмильяну очень захотелось плакать. Никакой дождь не смог бы сравнивать себя с медленно покачивающимся юношей под его осадками. Он боится потерять себя в этом шуме, шуме взрывающихся капель о холодную, склизкую грязь. Болеутоляющий момент. Он смотрит на свой путь, что проделал сам, а судьба молча проложила задолго до его желания. Он не в силах менять реальные факты на его фантазию, ту, что стала бы его утопией, по крайней мере, лучшей из зол. Без монстров, без холодного мира и потерянных близких. Сейчас, юноша идёт на поводу слепой морали и ответственности. Это всё что ему и остаётся.  Никем не видимая слеза прокатилась по мокрой щеке, доказывая человечность и искреннее чувство. Был бы мальчик Каем, не заплакал бы по тем, кого считает обычной пешкой и пустой кожей. Эмильян, до последней капли своего пота и крови станет бороться за их безопасность и, какую-никакую, улыбку. Это - называется любовью? Юноша постепенно раскачивается вперёд-назад, набирая всё больше скорости. Даже наличие скованной руки ничуть не мешает ему. Чувство замирающего сердце и запрокинутая назад голова отправляют его во временный полёт. Капли бьются о одежду и кожу, но уже даже не холодно. Как давно он не качался на качелях. Это так странно, бессмысленно, но почему-то радует. Писк резвых детей, то удаляется то приближается, изредка сопровождаясь криком Любава и подростковым, не сломанным голоском. Подлетая в самый верх, что-то справа резво прогнуло качели, и заставляя их закручиваться, заполняло шумом лязга. Сбоку кто-то тоже решил покататься. Слегка иначе, не как он. Садишься на цепочные качели, и с усилием начинаешь поворачиваться на месте до упора, пока хватит сил или скрученная цепь не отрежет тебе голову. Или не зажует твою кожу.  Слегка притормаживая ногами о лужи, Эмильян зачерпывал мутную воду и разбрызгивал грязь в сторону нового гостя и себе в лицо.  — Эй! Можно меня не пачкать?!, - девичий голосок ударил юношу, — Вы здесь не один! Эмильян протирая грязь своим рукавом и полностью остановившись, увидел знакомое лицо девочки сквозь узел цепи, кажется, Финя. Та самая бездельница.  — Я не хотел, прошу прощения, - больше насмешливо, чем искренне сказал он, — Ты что же, с другими не играешь? Или тебя не позвали?, - сухо спросил мальчик, — Мне не нравится бегать по лужам, так ещё и переболела недавно. Не хочу ещё раз упасть с температурой под сорок градусов, - пискляво ответила она, — А вам только и бегать с ними, - отпуская узел цепей, девочка небезопасно быстро закружилась юлой, как-бы доказывая свою взрослость и уникальное занятие. Дошкольный пульсар.  — Финя, да? — Ага, дяденька-девочка, - девчушка насмешливо скорчила гримасу неприязни. Эмильян резко топнул со всей дури по луже, что была ближе к Фине, вновь окрашивая себя и собеседницу свежей грязью. — Меня зовут Эмильян, без всяких дядь и других слов, - остывал он, — Ах ты так!, - уделанная во всё лицо Финя, нахмурилась и, быстро вскакивая с сидальца, попыталась встать после головокружительного акта качелей. Слегка повертев головой, девочка быстро подбежала к юноше и прыгнула двумя ногами по луже перед ним. Донельзя перепачканный Эмильян, теперь без сомнений отправится в чистую, пряную баньку. Ещё и Любаву попросит постирать его вещи, по крайней мере скажет, что это именно её подопечная перепачкала его с ног до головы. Попрыгав ещё немного, Финя увидела спокойное лицо своего недруга, что изредка закрывал глаза на её летящую выходку. Злиться - нет смысла, сейчас нужно отдыхать. — Довольна?, - вытирая песок и землю с лица, он стряхивал руку о воздух, — Довольна, - она подняла нижнюю губу, и подняла взгляд вверх. Кажется, её задела пассивность и равнодушие ничтожного врага. Девочка резко повернулась спиной к Эмилю и парализовалась на несколько секунд, прежде чем сказать странную речь в воздух, — О Господи Всевышний, услышь меня, дитя Финессу, прости мне мои грехи, ибо искренне я в них раскаиваюсь…, - ни с того ни с сего, девочка принялась молиться, всматриваясь в верхушку монастыря.  — Это так не работает, Финя. Даже если он тебя и слышит, нужно сначала думать, а потом делать, - покачиваясь, всматривался в верхушку Эмильян. «Что за?», - не веря глазам, мальчик резко перевёл взгляд с верхушки креста на Финю, словно спрашивая что происходит. На самом пике, где гротескно располагался толстый, металлический крест, нечто, напоминающее гуманоида, держалось своей рукой о верхнюю острую часть, и оглядываясь по сторонам, скользило вокруг. Тёмный силуэт, с шестью мокрыми крыльями наблюдал за лесом на фоне чёрно-серого неба. Ангельский флюгер. Весьма суетливый. Сузившиеся зрачки и прикрытые веки норовились увидеть немного больше сквозь плохое зрение и попадающие в глаза капли.  — О Архангел Астарот, о Великая Наставница, я знаю, ты смотришь, и прошу у тебя милость простить мои грехи! «Что? Финя видит? Оно… существует взаправду?», - сильнее удивился Эмильян, разглядывая крылатое существо и крепко сжимая стальную цепь. Девочка из громких речей перешла на тихий шёпот, досказывая свою молитву наполовину в голове. Перекрестившись, Финя повернулась к юноше, слегка кивая и прогибаясь вперёд, подошла ближе и наконец заговорила, — Тебя она не заберёт к себе, а вот меня - да. Это наш защитник, наш друг. — Тебя… не смущает настоящий архангел? Воплоти…?, - кое как подбирая слова, отчуждённо проговорил юноша, — Нет, почему меня это должно смущать?, - без сомнений ответила она, — Нас кушает ангел, наши прекрасные души отправляются на небеса, дабы Дьявол не успел запятнать нашу детскую суть. Эмильян не мог поверить, что монстр, доселе существовавший только в его голове, в самом деле реален и сущ, и более того - “кушает” детей. — В смысле… кушает вас? — Ну я лично не видела, но Бог меня простит, услышала, как Коленьку отправляли во служение Господу нашему, он сильно не кричал, но горько плакал от счастья. А пока я жду своего череда, молитвами воспеваю святого отца Николая и всех своих друзей на небесах! Вы… ты только никому не смей говорить, что я вам… тебе это рассказала, меня накажут и не отправят к нашему Богу!, - девочка больно сжала бицепс юноши, а испуганные глаза проникли внутрь. «Ты угараешь надо мной?», - замёрзли резко качели на одном месте. Жутковатый паралич, как и вся эта секта. «Коленька?» — Вас убивает ангел?! — Не убивает, глуп…кхм, - она испуганно обернулась, и вновь, но чуть тише продолжила, — Она нам помогает. Даёт радость, счастье, избавляет от недругов и злого рока. Она лишает нас жизни, ради высшей цели и попадания в райский город! Она спаситель наш, от Дьявола, Бог ему кара. Ты что, разве не знаешь, что ангелы наши защитники?  — Да будь она защитником, она бы не тронула вашу жизнь. Не такое я слышал… — Да что ты знаешь! Каждые полгода, один счастливый мальчик или девочка выбираются отцом Николаем, там, в ночь, счастливец проводит время наедине с нашим святым отцом, а после, под утро, приходит Архангел Астарот. Она договаривается с нашим Богом, чтобы нового его служителя пустили в райские поля. «Я не могу поверить. Не может быть… Этот ублюдок, Николай содействует этому монстру. Архангелу…». Эмильяну стало сложно вымолвить хоть одно слово, запечатывая собственные голосовые связки чем то мерзко липким.  — И что… все дети отправятся к Богу?, - голос Эмильяна заметно задрожал, — Все до единого? — Ну разумеется! А как же иначе? Так сказал отец Николай, да и Бог не смог бы оставить нас на земле грешной. Наш отец позволяет всем грешникам и тем, кто сделал что-то плохое пройти без очереди, я думала тоже так сделать, но не хочу злить и без того доброго отца Николая. «Они, как агнцы, своевременно будут отправлены на съедение… Уёбки. Обыграли под соусом “Бог даёт, Бог забирает”?». Сердце Эмиля очень быстро забилось. Он не может понять. Не способен обработать такое. Тёплое дыхание становится чаще, заставляя свои железы во рту прекратить выработку слюны. Он смотрит на живого ребёнка перед ним, но от наивности и недостатка сознания, уже мёртвого. Оттого и беды. Проклятье. — Это такой великий шанс! Так что я должна не хворать, а дотерпеть свою очередь в тепле. «Бесчеловечные люди, ещё и мнят себя мудрецами, старцами. Дети не виноваты, что попали сюда, это не даёт никому права убивать их… даже монстры знают грань, но не пастырь. Он надругался над мёртвым ребёнком… А сколько всего таких было за десятки лет?», - Эмильян в точности вспоминал своё видение, как и каждую деталь: слово, боль, отчаяние, крики и смех. Безмерно добрая Любава, десятки озорных мальчиков, дюжины голосистых девочек, да и та же Финя, все они, совсем скоро отправятся на религиозный эшафот. Они даже не напуганы, их словно собак, дрессировали всю жизнь принять свою участь, но они столь отчаялись, что теперь даже выжидают этого. Вот так здесь хорошо.  — Понятно, - холодно отрезал Эмильян. В голове мальчика промелькнул бесцветный образ его крыс. Они вот-вот уже предстанут перед смертью, так уж заведено, срок годность жизни ограничена, тельце не вечное. Его крыса - Эфель - некогда лишь маленький серый мышонок, что еле отмерялся указательным пальцем, был около десяти сантиметров вместе с крохотным хвостиком. Пушистая, тёплая шёрстка и маленькие чёрные глазки с любовью теснили страх, становясь семьёй с мальчиком. Животные как и люди, заперты в сомнительные клетки что с течением времени дают течь и раковые опухоли. Сейчас, прекрасное создание обросло миной замедленного действия: рак острой ракушкой впился ровно в позвоночник, забирая все силы на преодоления пути от домика до поилки, насильно пытал малыша потребностями.  Они живут столько, сколько угодно миру. Эмильян не в силах противится времени или решить сложный геном, только слегка помочь едва хватает возможностей: дав им лакомство и вкусную еду, отправляя в их маленькие черепки импульсы наслаждения, а почесав за ушком, заставлял их маленькие зубки стучать от удовольствия. Если у одного найдут рак, то второму суждено сгореть в одиночестве, но даже так, он рад помочь избавить их от боли и предстоящей печали. Оберегать тех кого он любит - его долг. Пускай они не в полную меру разумные, но всё живое ощущает боль и наслаждение. Эмильян против мучительной и нескончаемой боли, тем более, когда смерть уж слишком нахально скинула балахон и стоит, не скрывая своего надменно-милующего лица. Это - главное и невероятно важное в жизни табу. Никакой боли, если идёт куда очевидно. Он хочет спасти их, усыпить и сделать всё возможное, если другого выбора нет. Эмильян готов заключить сделку со Смертью и тенями, ведь желание жечь и защищать буйствует в самом его сердце, он сделает всё, чтобы не дать миру сделать больно его родным. Ведь смотреть как на глазах умирает его ребёнок попросту невыносимо. Как Эфель нелепо перебирает лапы, цепляя задними коготками свой тёплый гамак, и повисает вниз мордочкой без возможности сделать что либо, даже пищать больно. Чёрные бусины впредь наполнены болью и молением последнего вздоха. Сердце Эмильяна обливается чёрной кровью и слезами, безустанно ломая его чувства. Бессонными ночами его питомцы слышали хриплые рыдание и звонкие всхлипывания хозяина, его мольбы о спасении его любимых. Как же больно. Ответа нет. Что-же, он больше не верит ни в одну из сил - справится и сам, спасёт самостоятельно. Он не бог. Он гораздо милосердней его, Эмильян гораздо превосходит его. Он - архитектор.  Дилемма появилась в его голове сама собой, как и его еле заметные, пылающие слёзы. Спасти детей, но как? Убить это чудовище - ангела? А пастырь? Или убить двух зайцев одним монстром? Эмильян не верит, что сможет переубедить даже нескольких детишек - уж слишком их уверили в ложную веру. Даже одного ребёнка непосильно. Да и отец Николай затребует ссылку наглеца после невзрачной революции. Он обязан поговорить с этим крылатым чудищем-детоубийцей один на один.  — Я пойду прогуляюсь. Катайся без меня, не буду мешать, - грустно опуская взгляд и сглатывая, Эмиль с размаха спрыгнул с качели, — Но… Прости, я не хотела… Пожалуйста не говори никому, - её глаза прониклись дрожащей заботой о себе, и наблюдая обезображенное смятением лицо собеседника, заботой и о нём. Он уходит оттуда. Связки нервов и его тонкие нити чувств сейчас чрезмерно опасно натянуты. Выйдя из зоны детских развлечений, и пройдя вдоль по забору, ближе к выходу из поселения, Эмильян случайно набрёл на прохудившийся, заброшенный колодец. Он склонил свою крышу в знак уважения и скорби. Тот самый. Гиблый, и до крика больной, утаивающий в себе бесконечную обиду, кислотные слёзы и детские кости. Как вовремя. Даже животных хоронят с большими почестями, чем потерянных в ненужности детей. Грусть и скованность в груди подступили ближе к глотке, а шум шуршащего дождя бился о его макушку и плечи, смывая нечеловеческую маску. Эмиль проводит рукой по трухлявой и мокрой крышке гроба, резко вонзая свои острые ногти в сырое дерево. Хочет забрать у них боль и передать “прости”. О нём, или о них, ещё помнят. Пускай криво-косо, но они всё всё отчасти живы. В его воспоминаниях. Мальчик слезливо подтирает нос, уваливаясь сверху. Холодный ветер задувает в мокрый затылок. Эмильян сильно замёрз. Ногти пронизывают поверхность, давая ветру проникать внутрь. Своей длиной, они касаются вздохов мертвецов и затхлой воды. Вдали шумит лес, покачиваясь суховатыми отростками и толстенными стволами. Когти с болью едва не отрываются от кожи, но начинают вырывать дряхлую труху, изредка роняя промокшие куски в тёмную бездну. Это всё несправедливо. Серая осень переносит сюда свои почерневшие листья и ошмётки юной молодости. Эмильян истерично раскапывает останки, отметая мерзкое дерево в разные стороны. Он хочет их спасти. Он хочет спасти их всех. Живых и даже мёртвых. Ни в чём неповинные дети заслуживают избавления от боли. Из глаз Эмильяна стекают невообразимо горькие и горячие слёзы, попадая на обветренные уголки губ. Кожу сильно жжёт. Мальчику становится больно, но им было больнее. Падая и разбиваясь о каменные стенки, капли доносят эхо скорбящей боли. Он начинает странно улыбаться, нос усеян морщинками, а губы больно дрожат показывая слюни. «Простите. Простите…» Эмиль впредь не мог удерживать свои чувства под холодным контролем, ощущая как судьба вновь находит способ сказать, какое же он ничтожество. Захлебываясь в собственной слюне, мальчик дико взвыл. «Я не успел… Хотел бы помочь вам, да не успел. Почему всё… именно так?» Начиная тихо шипеть, он вновь бессильно ударил о мокрое дерево холодной рукой. Тут-же, небольшая лужица выдавилась из досок, выстреливая ему в лицо. Внизу едва ли тихо. Даже там, мёртвые услышали реквием отчаянья и его гнёт. Набирая жгучий воздух через ниточки слюны, он хаотично всхлипывает и выкрикивает слёзы. Такой жестокости не должно существовать в людях. Сердце болит, а связки выдавливают его слабость и едчайшую горечь. «Вам было весело?» Резкие вздохи и больной ритм сердца кружат ему голову. Эмиль продолжает выбивать когтями донельзя истерзанный проход, наконец, открывая дождливое небо для некогда живых детей. Капли проносятся молнией вниз, задевая маленькие, почти разложившиеся кости - Эмильян разбежался со всей дури по скользкой дороге, и едва не упав, выбил больным плечом крышу колодца с его основания. Тот уже лежал на земле и так-же сильно плакал. Здесь, все по настоящему покойники. Мальчик упал на больные колени и склонил свою голову. Он хищно схватил землю ладонью, цепляя под черноватые ногти сгустки кладбищенского песка. Зрачки глупо дрожат, а глаза печёт и покраснели. Он ничего не может поделать ни с ними, ни с собой. Горячие щёки таили раскаленный металл под своей тонкой оболочкой. Внутри стужа, а снаружи так горячо. Ещё чуть-чуть и он утонет. Ядро мальчика насильно пытается прекратить болезненные сокращения всего тела, резко перекрывая поступление слёз и боли.  — Всё х-хорошо, - рвано и быстро дышал юноша, — Я всё исправлю.  Поднялся буйный ветер, заставляя косые капли ломать острыми кинжалами фарфоровое тело мальчика. Дребезг стёкол снаружи отзывался и внутри, образуя звук бьющегося хрусталя и выделывая трещины.  Сидя на земле, Эмильян внезапно услышал со стороны колодца какие-то звуки, рефлекторно оборачиваясь. Подняв голову и разинув глаза, он быстро вскочил и кинулся на бортик побитого кирпича. Вглядываясь в дымчатую темноту сквозь щепки дерева, внимательно прислушивался. Странное пение. Словно тихий хор детей распевался меланхоличной элегией. Как пели дети в монастыре. Глаза запрыгали. Дыхание участилось. Снизу тёмно-синего Тартара поднималось короткое эхо, заставляя мёртвых заговорить вновь, — Я не чувствую своё тело, не помню свои эмоции, практически позабыл кто я. Но чувствую внутри вас… бурю. Я прошу вас не винить себя. Никого, - тонкий, едва похожий на голос мальчика достигал разума Эмильяна. Кончик носа и надбровные дуги сшили прочными стальными нитками, не давая ему возможности сменить свою мимику. Эмильян в восторге, что его сломанный разум говорит с ним со дна колодца, хоть немного поддерживая мальчика и выступая оратором безумия. Защитный механизм или он в действительности слышит мертвецов? — Кто… кто там?, - шевеля зрачками,  обратился он в пустоту.  Так спокойно. Капли бьющие гладь мёртвой воды касаются тихими отголосками тёмных туч. Тишина бьющая по сознанию, и казалось бы очевидное равнодушие, но голос снизу лишь наслаждался тёплым дождём. Вновь приторно нежный хор слышится снизу, выделяя один из голосов. — Мёртвая мать не позволит вам отправиться в наши угодья. Покуда мы здесь, мы чувствуем ваше холодное присутствие рядом с нами, хотя… вы и наверху. Голос очень тихо и устало усмехнулся. — Нам… так нравится дождь… Погода, словно проникшись разумом, обратила внимание на этот комплимент. Кажется, гиблый ребёнок заплакал. Тихо-тихо, больше похоже на смех. Дождь стихал, смывая чувство тоски. Серые тучи вяло отъезжали в разные стороны, оголяя зеленоватое небо. Пролетели птицы, своевольно чирикая на густой, мёртвый лес и их поселение маленькими клювами.  Эмильян представил чёрный образ детей, на самом дне колодца. Они, как исхудавшие скелеты покрытые пепельной паутиной, наконец обрели свободу. Малыши улыбались спокойствием, поднимая свои голые черепа вверх. Скудные косточки. Капли разбивались, омывая смерть жизнью. Они так долго ждали.  — Спасибо вам, - тихо обратился ребёнок, — Прощай город Яви. Мы идём домой. Внезапно. Что-то произошло. Чудовищный столп света вырвался со дна колодца, с неистовой мощью, отбрасывая Эмильяна до границы поселения. Глухой удар о забор. Мальчик непроизвольно выдавил воздух из лёгких. Нечеловеческие порывы ветра, выплёвываемые столбом, отметали грязь и, казалось, даже крыши домов. Вся земная гладь дрожала от ужаса удовольствия. Мальчик не мог ни то что открыть глаза, а даже приподнять голову, высматривая на необычный магический феномен. Дышать стало безмерно тяжело, словно воздух был критически опасно разряжен. Давление в груди больно сдавило все внутренности, заставляя мальчика трястись. Смертоносный буран. Невероятно тяжёлый и громкий звук заливал перепонки, практически лишая всякого слуха. Шипящий луч сотканный из едких фотонов и белого шума ударил в сероватые облака образуя огромную дыру по центру. Ударившись о самые тучи, линия света билась о них, словно перевернутая струя воды о поддон раковины. Она и сама не заметила, как в мгновение ока сожгла синюю стаю ворон, в лучшем случае оставляя от них липкие пучки пепла. Это плата молчаливым птицам. Луч быстро истончался, уменьшая светимость и сбавляя шторм. Тело отпустило. — Берегитесь Мёртвой матери, господин. Она сошла с ума, - голос десятков детей собранный в единый, отозвался в разуме Эмильяна. Мурашки окатили его тело холодом. Дикий ветер стих, как и луч свечения в небе. Стало тихо. Деревня, наверняка испугавшись наступившего армагеддона, попряталась в хаты, истерично закрывая ставни и шторы. Интересно, что это было? Эмильян облокотился на почти вылетевший из земли забор, изредка постанывая от его боли и привставая на ноги. Его позвоночник обдавало волнами жжение, открывая старые ранки. Неплохо ему досталось, но он, как никак, был в самом эпицентре. Все волосы уделаны в земле, как и чёрный пуховик с его штанами. Мойдодыр снова получит право на жизнь, оттирая его пятна и засохший песок. «Теперь они не чувствуют боль…», - смотрел мальчик в прорванную дыру неба.  Селение накрыло яркое осеннее солнце, подзывая разгульный детский ветерок. Солнышко коснулось его нежной кожи, высушивая слои коричневой грязи. Он как в детстве, стоит и вглядывается в свободное и такое огромное небо. «Вы больше не спрятаны в этом тёмном колодце», - Эмиль перевёл глаза на то место, где раньше стоял колодец. Теперь, там нет ни кладки камня, ни каких-либо деревянных укреплений, обычная дыра в земле. Даже крыша, что лежала рядом, была сожжена колоссальной энергией. Слёз более не видно в глазах юноши. Отрезвляющее событие вернуло ему силы и надежду, даже позаботившись испепелить его тоску с печалью. — Это что такое!, - резко, мужской голос окатил его со спины, — Мальчик! Эмильян! Обернувшись назад, подле торца дома стоял запыхавшийся пастырь, истерично держась в полусгибе за свои колени. Набирая воздух чтобы произвести залп обвинительных фраз в сторону юноши, он уже приближался ближе. «Он настолько бесчеловечен, что даже к имени, видимо, прибегает в самую последнюю очередь», - поглядывая то в глубину ямы, то на приближающегося к нему старика, Эмильян устало выдохнул. Мужчина подошёл почти вплотную к дыре и, оставляя между ним и юношей безопасное пространство, заставил свои слюни разбрызгиваться. — Ты! Что ты сделал здесь? Что это было?!, - мужик глазами прочертил линию от низа вверх, — Ты только пришёл, а уже столько несчастий! Отвечай мне!, - разорался он слюной. Острое и болезненно скулое лицо проступило в гневном поте, кровь в жирных венках лба взбухла, а вся перекошенная бледная морда тотчас покраснела.  — Я не знаю, - не виновато ответил Эмиль, — Тут что-то взорвалось. Отец Николай ещё сильнее насупил черты лица, напрягая худые пальцы. — Что ты тут делаешь? Почему ты не с детишками?, - сказал мужчина, оголяя пассивную агрессию, — Они там бегают. Я покачался, потом решил прогуляться.  Пастырь зыркнул в тёмную яму перед ним, медленно кивая туда обратно, — А это что? Здесь стоял колодец, а теперь? Не мути воду а, мальчик. Не бери грех на душу, врать - это тоже грех, - улыбнулся он, стараясь вытянуть из наивного для него ребёнка ответы. Видимо, старичок привык, что ему говорят всю правду, и он получает то, что всегда требует. Но не тут-то было. — Я без понятия. Отец Николай, не нужно меня допрашивать, я - здесь ни при чём, - слегка надменно улыбнулся он. Эмильян не хотел рассказывать о произошедшем, считая, что это как минимум будет сложно описать или объяснить. Да и такой мрази как он, юноша из принципа не стал бы ничего говорить, уж слишком он отвратителен. — Ну хорошо. Ты не кичись молчанием, мальчик. Я всё равно узнаю. Стоящий около ямы старик, с тяжёлым дыханием мальчика спереди, напрашивался быть сброшенным в самое дно бездны. Тот лишь криками доставал бы до поверхности деревни, плача как новорождённая рысь. Но, к сожалению, Эмильян не мог так поступить, поныне вынашивая ярость и притаённую месть в скрипящих зубах. Юноша наспех смахнул с лица прилипшую к нему грязь, поворачивая голову к стороне детской площадки. Оттуда, весьма суетливо, выглядывали десятки детских и скукожанных от старости лиц. Они застыли в ожидании, а может ждали дальнейших розгов пастыря. — Ты ма…, - отвлёкся пастырь. Он обратил внимание на поворот головы мальчика, после чего повысил голос и крикнул, — Эй, вы! Детвора, гуляйте, нечего заглядывать сюда! Сильный и холодный ветер вновь выстреливал по спине Эмильяна, выхлёстывая по мокрому тельцу. Мальчик случайно задрожал.  — Ты маленький ребёнок. Я делаю тебе первое и последнее замечание. Если ты не станешь меня слушаться, - мужик ехидно свёл губы и приподнял складки лба, — Пойдём. Нам нужно сходить в баню, а то гляди “пройдоха осень” тебя наградит больным горлом и зелёными соплями. Мужчина обошёл чёрную яму, вставая ровно перед Эмилем. “Толкай” — Ну же, пошли, - весомая хватка ладони коснулась левого бедра мальчика. Мерзкие, холодные ветки пастыря проскользили неприятно ниже, практически приблизившись к его упругой филейной части. “Толкай” — Мальчик! Я с кем разговариваю? Глаза расширились, зрачки сузились. Непозволительно. Трогать его и без разрешения? Кто ты такой? Грязь под твоими ногтями и то чище.  — Эмильян!, - громко завибрировал он. Всё это время мальчик бесхозно вглядывался словно сквозь старика, лишь изредка поддаваясь порывам его толчков.  “Толкай” — Не трогай меня, - юноша аккуратно сбросил чужую руку со своей задницы, — Я пойду со всеми. Чёрные ногти вмиг остриём покоцали хрупкую шкурку пастыря, от чего тот, испуганно ахнув и сделав шаг назад, странно улыбнулся. — Знаешь, мне это даже начинает нравится, твоя эта… детская невинность. Глупая сучечка… А ведь я могу тебе кое-что дать, - тот, надменно и не скрывая ухмылки, поглаживал рукой свои рейтузы.  По худым пальцам мужчины текла венозная кровь, впитываясь в вонючие, церковные одежды. «Он полный ебанат, или правда думает что мне это нравится?», - удивлялся внутри своих мыслей мальчик. Выкроив улыбку и сдерживая из последних сил свой удар, Эмильян вежливо выставил ладонь вперёд. — Нет. Спасибо, меня это не интересует.  — Ты даже не видел. Что ты можешь знать? А?, - грубо пробасил он, — Ах… - выдохнул старик сбавляя голос, — Ладно. Мы просто расслабимся в баньке. Эмильян, мой мальчик, тебе нечего бояться. Пошли.  Проходя вперёд Эмильяна, старик решил показательно дотронуться до его тела, что лишь сильнее разъерепенило мальчишку. Эмиль больно сжал пальцы. Пытаясь вновь стрясти нахальную, чужую руку, продвигающуюся к его паховой области, Эмиль почти было отбросил дряхловатую конечность, но безуспешно. Тот, сжал лишь напористее. Пастыря это веселило, раззадоривало. Он прижался сильнее и продвинул свою фантазию слишком далеко. Старик грубо охватил член мальчика сквозь штанины, показывая прижатой тканью рельефный, чуть продолговатый бугорок. Он насильно пытался сблизить тело раненого, беззащитного юнца к своей груди, “лаская” точки зверька. Омерзительно. Всё это до ужаса мерзко. Как же от него воняет. В бесконтрольном порыве гнева, Эмиль захватил худощавую шею мужчины и припустил его голову книзу. Нацелив своё колено ровно в острую переносицу отца Николая, дабы тот напрочь отстранился от него, ударил на что хватило дури. Мужик отшатнулся на пару шагов, почти потеряв всякое равновесие. «Жаль не в колодец рухнул». Корчась от мгновенной, режущей боли, он удивительно быстро приходил в себя, и выпрямляясь, встал на месте. Старик неожиданно вдарил запястьем юноше в поддых. Дыхание сбилось, как и зрения на доли секунды повело в разные стороны. На теле юноши тут же остались следы брызженной крови, стекающей по руке хрыча. Грудь и стенки горло мальчика сдавило ядовитой, давящей болью. Больной ублюдкок распускает свои корни. Как бы почки не дали о себе знать. — Сука!, - внезапно пискнул старик, — Ну вы посмотрите на этого выродка! Мелкий помёт…  Лишь словом свежая, кровь потекла по изваянной коже носа, капая с острого кончика. — Отъебись, гнида, - язвительно кинул мальчик. Не скрывая дерзкой ярости, Эмиль сжал кулак и тотчас выдвинул свою верхнюю часть тела вперёд, принимая некую нападающую стойку. Попытка первой драки в его жизни. Так ещё и одной рукой, другая, увы, всё ещё недееспособна.  — Только попробуй, юнец!, - намеренно занижая голос, сказал старик,  — Ну рискни. Мальчишка, - браво отсёк Эмильян, делая шаг вперёд, — Глупый пастушонок. Ему немного страшно. От параноидальных мыслей о возможности показаться лишь смешным котёнком, что размахивает как-попало рукой, ноги мальчика стали лихорадочно трусить. Сердце бьётся чаще, а мышцы назойливо гудят. Он не знает как драться, как ставить ноги, куда целиться. Сколько всего нужно знать для победы? «Убил бы тебя здесь, суку. Но не сейчас. Рано». Кровь закипает в жилах, прожигая солёный пот на слоях кожи. Юноше стало жарко, хоть ветер и не думал успокаивать осенние наплывы. Но так даже лучше. Внезапно, с виду нерасторопный старик показывает себя с новых сторон, подлетая вплотную к мальчику и захватывая его волосы всей рукой. Маленькая дрожь и закиданная назад голова, шпарят макушку головы и складки шеи маленькими уколами. Старик шипит, продолжая улыбаться. — Вот так. Я что говорил? Слушайся меня! Надрываясь чтобы сделать вздох, запракиданная шея и голова не дают возможности посмотреть на стебающего узурпатора. Взгляд насильно поднят в потемневшее небо, исключая возможность насладиться им в данный момент, и лишь давая ощутить колкую, тягучую резь каждой волосяной луковицы. «Откуда в нём, сука, столько силищи?!», - в лихорадке подумал он. — Отпусти меня, сука, - с бешеным дыханием и заостренными зубами прошипел Эмиль. Пытаясь перетерпеть боль, юноша с силой оттягивает голову вперёд. Он пытается схватить свои же волосы холодными пальцами, в попытке хоть как-то уменьшить давление и монструозную хватку на искалеченную кожу головы. Лицо раскраснелось, а все клыки полезли наружу. Он не играет, достаточно.  — Сучёнок! Смотри как брыкается, - с ноткой похоти смеялся пастырь. Пытающийся устоять на ногах, Эмильян стоял на мысках и в полусгибе коленей, практически вывернувшись назад. Единственное что его держало на весу - его качество волос.  — Мы. Сейчас. Идём. В баню. Понял меня, малыш? Ты же пацан, твой хер, во всяком случае говорит об этом. Не ной, - лыбясь, пастырь тут-же навис сверху, заставляя юношу изучать его острые, седые волоски на бороде, — Слушай!, - Эмильян вновь почувствовал бурное и чужеродное роенье в области паха, — А он у тебя что надо! Если у тебя твой дружок в таком состоянии ого-го, то наверное, твёрдый - сантиметров пятнадцать, не меньше!, - чувство сжатой руки вокруг всей длины полового органа заставляло юношу выкручиваться на месте, — Стой на месте и слушай внимательно, выродок, я сделаю тебе одно одолжение. Я дам себя оплодотворить твоим семенем. Твоя густая сперма будет обволакивать мои женские чресла. Я отдамся тебе. Тебе нравится? А? Что скажешь? Я буду вынашивать твоё великолепное потомство. Твой молодой хуёк войдёт в мою девственную вульву, и моя кровь омоет его. Но я потерплю, ничего… Ничего… Я не боюсь. Ради тебя я стерплю муки, и даже при родах я буду молить Бога о будущих деточках. Я стану твоей девочкой… Ты… какой же ты красивый… до безумия… до смерти красивый…, - с похотливым придыханием постанывал старик, — Ты божественен. За всю свою жизнь я не видывал и близко такую красоту. Ты единственный в своём роде. Не имеющий себе равных. Даже близко. Безупречный, уникальный… совершенный. Мужчина стал дышать сильно быстрее, а его слюни принялись сгустками вываливаться изо рта. — Пошёл…, - перебирая горячий воздух “туда-обратно”, тяжело выдохнул мальчик, — Ха-х?, - в вопросе нахмурился пастырь, — Вон!, - истошно выкрикнул Эмильян. Удар задней стороны ладони прямо в щёку старику, и о чудо, хватка в мгновение иссякла. Эмиль тут-же обрушивается оземь, приземляясь на избитую спину и затылок. Едва успевая выставить один локоть для более смягчённой посадки, как тот громко выстанывает всё в крике и выступивших слезах. Сильное жжение тут же перекидывается на грудь и сломанную руку, ежесекундно выпуская по адреналиновым венкам порции окаменелых гвоздей и ржавых игловатых отвёрток. Деревянный хруст досок где-то вдали. Мальчик быстро дышит, вновь распахивая глаза на хмурый небосвод. Перед глазами мелькают редкие, но яркие вспышки. Привкус железа проникает вглубь рта, что стекает с разгоряченных щёк. Странное чувство гуляющее между пальцев юноши, слегка напоминает ему морозильный холодок. Где он? Куда делся пастырь?  Тёмный дым показался перед глазами мальчика. Тот медленно стелился вокруг его головы, мгновенно залечивая ранки прохладой и свежей вихреватой мглой. Кровь исчезает со лба и уголков губ. Даже перевязанную руку обдало лёгким онемением, поглаживая приятной, колючей дрожью. Привставая, Эмиль зоркнул туда, откуда был слышен звук сломанной древесины и некогда глядели десятки интересующихся лиц - в торец дома, за колодцем. Несколько десятков минут назад, там, стоящий в полуприседе старик, теперь находился впечатанный в жилой дряхлый домишка. «Да ну… здесь же… метров семь», - юноша наспех оценил расстояние между ними. Несколько упругих дощечек пропустили юркий, летящий снаряд внутрь себя, запечатывая тяжёлую тушу меж толстенных острых заноз. Насаженное мясо старика на обрубки дерева, как и его порванная одёжка, висели слишком нелепо, покачиваясь на весу как тряпичная куколка. Рваный настолько, что сочащихся кровью ран было больше, чем уцелевших поверхностей.  «Вот чёрт. Что я… наделал… Как я…?», - испугался Эмильян, сильно ускорив собственный пульс. Подобное не входило в его планы, то, лишь отпечатывалось в желании. Всё вышло из под контроля. «Все сейчас сбегутся сюда… и увидят. Что мне делать?». — Э-э…й т…ы!, - по-мертвецки хрипло и по-дикому жутко промолвило висящее тело. Судороги мужчины зашевелили дом, заставляя того скрипеть сухими стенками. «Как он дышит? У него, сука, всё по дому размазано… Да что говорить, у него башка висит на растолчённых костях шеи. Вниз. Его ноги вывернулись в обратную, а грудная клетка располовинилась надвое…», - сухие мурашки проникли в затылок и пробежались табуром по закоулкам всего тела.   — Как ты… разговариваешь? — Пу…до…йти кха мн-е-е-е,  — Что?, - вновь удивился мальчик, и неосознанно сделав несколько шагов навстречу, вслушивался дальше, — Х…аспажа, - хрипело оно, - Хас-с-спаша Ас-с-тэаро-от… При…ти… кха мнэ-э… Булькающе-свистящие звуки вылетали с шеи пастыря, вымаливая странные обращения. Эмильян с усилиями разбирал слова, нахмуривая и так перекошенное лицо. «Что-то я уже такое слышал». Нечто сверху стало сильно продувать под собой огромную площадь. Эмильян прикрыл глаза, откашливая попавшую в горло пыль. Сильные потоки воздуха, словно от гигантских крыльев фантастической птицы Феникс, а может и целого дракона, заставляли покачиваться на месте. Вдруг, юноша завидел аккуратно пикирующие алые блёски. Те, светились приглушённо красным неоновым светом, оседая мягкой пыльцой на дома и ближайшую почернелую территорию. На фоне набравшей силы осени неба, маленькие шарики разлетались вместе с отметаемым в стороны ветром и чугунными капельками. Несмотря на своё необыкновенное происхождение, те имели физическую оболочку и обволакивали выпавшую селезенку пастыря и даже Эмильяна. Странное, но без сомнений обворожительное зрелище. Слишком всеобъемлющее, всепоглощающее. Мальчик успел забыть, что стоит “незнамо-где”, со сломанным предплечьем, напрочь грязный и мокрый. Вдобавок - до сих пор являлся целью двух монстров: один в лесу, другой в стене. Да и детей он бросить никак не сможет - именно этот нерешенный вопрос, по-прежнему оставался в его голове.  Откуда-то сдалека, наверняка, с детской площадки, послышался порывистый голос Любавы, переплетаемый с подростковым, мальчишечьим голоском.  — Дети! Бег… в баню! Уж…погуляли доста…но, - командовал женский вой.  Даже Любава была достаточно умна, чтобы не показывать деткам пускай и фэнтезийное, но весьма опасное зрелище. Возможно, у них есть определённые правила, касающиеся едкой рубиновой пыли, ознаменовывающую нечто страшно-нечеловеческое. Просачивающийся сквозь поднятую землю и затхлую пыль дождь отбивал ритм по подтёкшей кровью голове. Побуждал само сердце принять его медленный ритм, но не учитывал нынешние обстоятельства. Сердце забилось чаще, как только зрачков Эмильяна коснулось присевшее в полуторе метров на колени нечто. Дом, забор, сам юноша, и, казалось, даже выпрыгнувший снизу колодец, подкинутые вверх гравитацией, подоспели снова устремиться вниз. Величавый, уродливый силуэт осел на церемониальное, слегка покрытое пылью и вышивкой одеяние, постепенно оборачивая свой взор в сторону мальчика. Перхатина, вылетающая со рта исполина при каждом выходе, была приравнена самим юношей, как выброс грибковой плесени маленьких, пушистых, бледноватых спор. В потемневшей обстановке, ярко оранжевая сердцевина подсвечивала давно потускневшие лики святых на испорченной временем робе. Монстр воссел параллельно косому, намокшему забору, выжигая и его хлипкие переборчики. Осыпающиеся багрянцы тонули в маленьких лужицах, погружаясь в мутноватые кариозные глубины. Казалось, малиновые слои оттенков оживляли омертвевшие участки земли, однако, те и близко не чувствовали в крупичках пунцовой мороси ничего живого и жизнерадостного. Силясь привстать, Эмиль обхватывал дрожащие ноги, слегка заваливаясь в стороны. «Архангел» Вывалившаяся из под ткани рука монстра указала восемью неравномерными отростками в сторону покачивающегося мужчины. Странная волна вибрации, прокатившаяся от фигуры крылого существа, стала распространяться, задевая свои же багровые фрагменты и вздымая их вверх. Заполонивший уши шум заставлял терять равновесие и собственное дыхание, выворачивая кишки странной мелодией. Хлынувший изо рта женщины раскалённый металл, падая на мокрую землю, в момент превращался в овальные покрытые сажей слитки. Она выдохнула. — Ха-а…, - распространились споры в сторону пастыря, — Отец Нико…  Что-то внутри старика защемило, от чего тот резко, слегка выпрямившись, содрогнулся.  — Иоанн. По округе отозвался звук звонкого кующего металла. «Мне не показалось? Металл?» Заострив глаза, Эмильян увидел омерзительное действо: голова Николая, болтающаяся лишь на ошмётках кожи, наконец больно оторвалась от корпуса разлагающегося тела. Качан повалился наземь, размазывая грязь по волосам и безжизненному лицу. Зажёванное деревом тело быстро обмякло, вываливаясь на пару сантиметров вперёд. Непроизвольно открытый рот и подёргивающийся глаз мальчика, выставляли его третьим лишним - дураком, который ничего не понимает. Ветер пинает спины троих нелюдей, охлаждая обстановку до деревенской потасовки. Это было похоже на розыгрыш местных шутов-бездельников, да только навряд ли им хватило бы такой фантазии и эрудиции. Юноша, скрывая себя на фоне тёмных туч, аккуратно перебирал шаг за шагом ближе к сидящей фигуре. Теперь, он видит точно - пять крыльев. На руках до сих пор мягко сияет красноватый цвет, выдавая его незримое передвижение.  — Теперь мне придётся полностью возвести твоё тело из моего злата. Ты примешь мой дар?, - пролепетал низкий женский тембр. Голова, потихоньку перекатывающаяся с места на место, наконец упёрлась до обёрнутых в тёмную шаль коленей.  — Боюсь, у тебя не осталось выбора. Что с тобой случилось, о нежный ребёнок? Выглядывая сбоку, юноша заметил приближающиеся к голове ирода пальцы женщины, что словно подтирали его хлынувшие слёзы.  — Твои связки порваны. Я сожалею. Я не в силах вернуть твоё звучание, но, - она подняла указательный палец к его правому глазу, — Я всё ещё ваша защитница. Ваш покровитель. Ваш великий слуга, - та аккуратно смахнула выступившие слёзы мужчины. Юноша почувствовал, как крупицы неоновой пыли стали двигаться вверх, отклеивая каждую подобную себе с периметра кожных покровов. Неприятное воздействие на волоски рук и шеи, словно те были привязаны маленькими “тягачами”, заставляло воспарить мальчика ввысь, затвердевая его кончики мысков. Оторвавшись, они брели по пространству небольшими рассеянными сборищами, останавливаясь подле крылатой женщины и многократно наращивая собственную светимость.  — Раненый гость, - женщина подвела голову в сторону юноши, — Будь осторожнее, - наконец, она приоткрыла свою пасть. Температура сильно повысилась, выделяя неприятный, местами физический запах. Изо рта устремился поток раскалённого золота, вываливая плотные облака горячего пара. Разделяясь в воздухе, несколько слабеньких ручейков не успевали остыть, подкрепляясь всё более свежей, подступающей порцией металла. Они плыли иногда вздымая, то спускаясь на сантиметры вниз, и продолжая двигаться завитками, наконец образовывали какую-то чудную форму. Голова, что лежала подле колен, в мгновение воспарила к струям жидкости. Пустое кольцо, что образовалось из маленьких ответвлений лавы, ярко светилось янтарным отливом и становилось новым, нетронутым сосудом. Багровая пыльца очертила собой полупрозрачную плёнку вокруг головы и мнимого туловища, выделывая будущий силуэт человека. От накатившего температурного изменения, пот со спины Эмиля стал градом катиться по извилистым впадинам позвоночника. Жарко. Очень душно. Он, кажется, побывал в бане, даже раньше чем хотел. С такой влажностью дышать становилось несправедливо больно.  Спереди, безэмоциональным выражением лица покачивался тот самый убийца, позволяя делать с собой нечто запретное. Он почти ухмылялся смотря на юношу. Так и жаждал сказать: “Сейчас встану, и закончу, что не успел”. Осмотрев задний план, мальчик по-прежнему видел как тухлое тельце покачивалось нижними конечностями, изредка заставляя дом заскрипеть своим фундаментом. Вся картина была слишком неестественна и пугающа: телу не хватало головы, а дому - несколько выбитых досок. Да что вообще здесь происходит?  — Воссияй, о чудо, - дыхнул Архангел в силуэт мужчины.  Дождь, что капал на их промокшие одежды и волосы в момент перестал стучать, отныне бившись о прозрачный купол сверху. Барьер огибал около десяти метров в разные стороны, создавая непроницаемый панцирь извне. Внутри стало тихо. Шум ливня тарабанил по невидимой поверхности, пародировавшей пластиковый подоконник. Капли разбивались, брызжа маленькими всплесками над головой юноши. Чудно и завораживающе.  — Померкни, - наконец завершила она своё ангельское чудо, заставив пастыря мучительно вскрикнуть. Яркая пыльца всколыхнулась, материализуя физическую оболочку будущего тела. Медленно, слой за слоем, багрянец остывал в светимости, переходя в другое агрегатное состояние. Свежее покрывало окутывало ещё несформированное туловище мужчины и опоясывало его как самых чистых, олимпийских богов. — Ответь мне, человек, отчего сие беда с Отцом?, - обратила она свой взгляд на мальчика, — Чересчур чудовищные ссадины и шрамы остались в нём. Юноша сдержанно промолчал. Великий Архангел, заметив немое замешательство Эмильяна, обратилась вновь, — Не устрашайся. Я не против слова в данные минуты. Я разрешаю толковать тебе со мной, хоть и понимаю твою недалекость и глубокое удивление. — Я не боюсь тебя. — Хм. Совсем?, - выявила она ехидность с подозрением, — Совсем не боишься меня, людь? От чего же? Глуп, аль смел чрезмерно? — Я видел монстров и пострашнее тебя. И к тому же… я и сам хотел с тобой уже идти знакомиться.  Архангел Астарот вопросительно склонила голову вбок. Смесь разных эмоций в её лице заиграла новыми оттенками. — Мне девочка тут одна сказала: “Нас кушает ангел.” …Что это значит? Крылатое существо впало в ступор после слов юноши, словно его древний компьютер. Она так же настойчиво пыталась обработать его слова и дать отклик. Её глаза всё время были умиротворённо прикрыты, будто она полностью контролирует ситуацию. Она едва ли опасается чего-то. — Ты действительно хочешь проникнуться в это-о…? - протянула она. — В то, что ты бессовестно и бескорыстно обгрызаешь жизни детей? Да, хотелось бы. — Знай же, что моя цель – возносить на небеса людские души. И всё имеет цену. Я - защитница этих краёв. И только я способна противостоять всей той мерзости, о которой тебе и помыслить сложно.  Эмильян тяжело вздохнул, не обращая внимание на слабохарактерные провокации монстра. — Ты защищаешь тех, кого рано или поздно сожжёшь. Так напомни, какая от тебя польза?, - нахмурился мальчик, делая шаг ближе, — Я завидела тебя ещё в лесу, почти мёртвого. Как ты шёл сюда, не разбирая всякой дороги. Я добровольно послала своего друга к тебе в помощь. Хоть бы это, того не стоит? - равнодушно задала она вопрос. Астарот, наконец открыв узкие глаза, провела хвойными зрачками по округе и, увидев юношу, сказала, — Они живут мигом равнодушной вселенной, не имея понятия зачем существуют. Они не успевают вкусить заслуженную награду. Всё время смотрят на свои часы, отсчитывая оставшиеся минуты, а я - могу одарить их радостями всего мира, наполнив сердца смыслом. — А потом ты сжираешь их душу, вкушая последнее отчаяние. Тебе не совестно? Разговор был прерван странной дрожью в воздухе. Эмильян заметил взбудораженное, как если бы от судороги, одно из крыльев Архангела. То заострилось в мышечном спазме, и, ангел слегка простонав, выдохнула холодную порцию перхатины. Распадаясь на множество перьев, пушистое крыло отделилось, будто осенний лист от сухой ветки. Поток перьев в воздухе закружился вокруг пастыря, вдавливаясь в его кадык. Мгновениями после, голос грешника стал прорезаться в криках, ощущая собственное воскрешение. Женщина даровала голос. Напрасная жертва. — Я поведаю тебе, человек, о том, что происходит за границей деревни. Отчего моё присутствие даёт движение, рост и развитие этому месту. Ты даже не догадываешься, что пытается пробраться в эту обитель спокойной жизни. Я - Щит и Я - Меч этого селения, а лес - грязь и хворь вперемешку с дья́вольщиной. Они кишат из каждого дупла, из каждой сырой трещины в земле. Даже из болота, словно мошкара, летящая на “пир”, они несут сюда разрушение и боль. Моя цель - оберегать жителей. Не больше, не меньше. «Эх… досадно. Значит не всё так просто…», - мальчик поднял голову вверх, оглядывая разбивающиеся буйные капли о купол и чёрно-серое небо. «Нельзя просто её убить. Тогда вся тварь, и та что за мной шла, нагрянет сюда. Перебьёт детей… Боль…» — Я спасла во благо стольких агнцев, стольких замученных душ. Каждую ночь они молили Бога забрать их, только бы не чувствовать то, как пустота разрывает их бытие. Даже мне, запредельному жителю, больно смотреть в их глаза. — Я не верю в твои чистые намерения. Я не верю ни единому твоему слову. Навряд ли ты просто решила по долгу рождения защищать еле живую деревушку.  — Пойдём за мной, человек. Раз ты так сильно уверен, что я вредитель, я покажу тебе зачем ещё я здесь. После звука похрустывающих косточек, мужчина уже был в сознании и нелепо летел оземь в нескольких метров от ямы колодца. Весь раскалённый металл как и багряная пыльца исчезли, забирая с собой прозрачный барьер над их головами. Прохладный ливень зашипел по их макушкам, но чавкающая холодная земля и испуганный харкающий возглас стали усладой для окружающих.  Перед юношей в грязи валялась более новая версия дряхлого старичка. Более свежая и чистая снаружи, но едва ли внутри. Его спина, щиколотки, локти и даже подбородок уже были перепачканы землей и линиями скатывающихся капель воды. — В моих краях, то что ты делаешь называется злостным моветоном, - обратился Эмиль, — Преступлением. И это я ещё припустил несколько сотен твоих грешков. Пастыря резко обклеила мрачность и детская опаска в его длинных вскинутых бровях. Его хищный взгляд вонзился кверху, пока он с дрожью поглядывал на Архангела Астарот. Женщина так и вовсе не понимала ни единого слова, вложенного в адрес отца Николая.  — Твой монастырь - это монумент страданий и боли, а ты - гнилостный щелкунчик на поводу у мёртвого бога, - поэтично завершил юноша. Встав на ноги, пастырь быстро перебирал шаг в сторону сломанного дома проваливаясь в хлюпающие ямки. Он кидал редкие взгляды в сторону Эмиля, так и пытаясь сказать: «Шавка. Да кто ты такой? Я тебя ненавижу…презираю, боюсь!…».  Закинув руку под одежду, мужчина вырвал у собственных, нелепых мощей странноватое ожерелье. Украдкой, Эмильян увидел небольшой золотистый ключик висящий на тонюсенькой нитке. Припрятанная за набухшей кровью рукой, реликвия в мгновение ока очутилась в новой штанине пастыря. Трусливо ретируясь обратно в центр селения, рассерженный мужчина пятился как шуганный зверёк. Теперь не он главный, а тот - кто стоял перед ним. Запах пряного каштана вновь ударил по носу. Старик, напоследок, тихо, но чтобы Эмильян всё же мог его услышать, сказал, — Маленькая т-тварь. Неблагодарный щенок… Ох, чтобы вы все подохли… — Пойдем, людь, - громоздкая фигура встала перед ним, — Возмоешься потом.