Звонок из тишины

Ночь опустилась на Сан-Себастьян. Серхио брёл вдоль набережной, не зная, куда идёт, — ноги сами несли его к воде, туда, где темнота сливалась с горизонтом и ничто не напоминало о сегодняшнем вечере. Фонари бросали жёлтые блики на мокрый асфальт, ветер тянул с залива, пахло солью и водорослями. Волны бились о берег — ровно, мерно, бесконечно. Он остановился у парапета, положил руки на холодный камень. Тот был шершавым, с мелкими выбоинами, и влага просачивалась под пальцы. Он смотрел на тёмную воду, на отражения огней, которые дрожали на волнах, и чувствовал, как внутри всё ещё пульсирует тот момент — его кулак, лицо брата, глухой звук удара. И тишина после. Он достал телефон. Экран осветил его лицо — бледное, усталое, с покрасневшими глазами и тенями под ними, которых раньше не было. Пальцы сами нашли контакт. Лена. Она была единственным человеком в его жизни на Тенерифе, кто хоть что-то знал о нёс. Она знала про мать — про то, как он не успел на похороны из-за урагана. Знала, что отец не брал трубку после её смерти. Видела, как он плакал в подсобке, в день похорон. Она знала многое. Не всё, конечно, не подробности, но достаточно, чтобы понимать, когда ему больно. И она никогда не лезла с расспросами. Просто была рядом. Других вариантов не было. Кому ещё он мог позвонить в это время? Брату, с которым только что подрался? Отцу, который лежал в больнице и не брал трубку два года? Марисе, которую знал всего несколько дней? Только Лена. Только та, кто осталась там, в отеле, в другой жизни, и ждала — может быть, сама не зная, чего ждёт. Маркина нажал вызов. Гудки потянулись длинные, тяжёлые. Один. Два. Три. Он смотрел на воду, на белую пену у камней, на далёкие огни кораблей. — Серхио? — Голос её был удивлённым, но спокойным. На фоне работал телевизор — негромко, приглушённо. Он молчал. Сжимал телефон так сильно, что пальцы заболели. Потом выдохнул. — Серхио? — Повторила она. — Что случилось? — Я ударил брата, Лена. На том конце провода — тишина. Несколько секунд. Она не спрашивала «зачем», не говорила «как ты мог». Просто переваривала его слова. — Ты там? — Спросил он. — Я здесь, — ответила она. Голос её стал тише, спокойнее. — Рассказывай. И он рассказал. Про то, как они с братом говорили на улице. Про слова, которые летели с обеих сторон — «ты бросил мать», «ты папенькин сынок», «ты трус», «ты эгоист». Про то, как обвиняли друг друга в том, в чём оба были виноваты. Как Андрес схватил его за куртку. Как его собственный кулак сжался сам собой — коротко, резко, без замаха. — Я не хотел, — прошептал он. — Я вообще не такой. Ты же знаешь. Я грушу бью, чтобы выключить голову. Людей — никогда. — Знаю, — тихо ответила Лена. — Но я ударил, — повторил он. — Это случилось первый раз в жизни. И этим человеком оказался мой родной брат. — Он замолчал, провёл рукой по волосам, взъерошил их. Потом снова пригладил. — Он что-то сказал? — Спросила девушка. — Ничего. — Серхио провёл рукой по лицу, потер переносицу под очками. — Просто ушёл. Развернулся и зашёл в дом. Не сказал ни слова. — Он меня ненавидит. Кажется, он ненавидел меня все эти годы. — Это не правда. Он твой брат, твой родной человек. Он любит тебя. — Я в этом уже не уверен. Ты бы видела нас… Она промолчала. Маркина слышал её дыхание — ровное, спокойное. Как и всегда. Она была не из тех, кто впадал в панику. Лена была эталоном спокойствия и рассудительности. — Ты жалеешь? — Вырвалось у нее наконец. — Конечно, жалею, — в голосе его впервые за весь разговор проскользнуло что-то живое, не каменное. — Я не тот, кто бьёт. Ты же знаешь. — Знаю, — повторила она. — Но я имела в виду не только удар. — Знаю… и да, я жалею обо всём, о своих словах в том числе. Он отвернулся от воды, прислонился спиной к парапету, поднял голову к небу. Звёзд почти не было — только редкие огоньки, пробивающиеся сквозь облака. Ветер трепал волосы, и он не убирал их — пусть. Серхио долго молчал, глядя в темноту перед собой. Волны бились о берег за его спиной — ровно, мерно, без остановки. Этот звук он знал наизусть, он слышал его каждое утро на Тенерифе, глядя из окна служебной кухни на океан. Тогда вода успокаивала. Сейчас — не то чтобы успокаивала, но давала что-то другое. Может быть, просто позволяла дышать. — А знаешь, — сказал он тихо, почти в пустоту, — я смотрел сегодня на него. На Андреса. У него лицо было… не знаю. Уставшее. Постаревшее. Он ведь не такой, каким был раньше. Раньше он смеялся. Шутил. А сейчас… Всё время серьёзный. Всё время на взводе. — Ты бы себя со стороны увидел. — Бросила она ему. — Что ты имеешь в виду? — То, что ты тоже не смеёшься. Тоже не шутишь. Тоже всегда серьёзный. Видимо, это семейное. — Лена слегка усмехнулась, желая разрядить обстановку. Он не нашёлся, что ответить. Только провёл рукой по лицу, сжал переносицу пальцами. — Дай ему время, — предложила она. — Он простит. Вы оба простите. — Ты так думаешь? — Я знаю, — твёрдо ответила она. — Вы семья, вам нужно сплотиться, пока ваш отец болен, а не враждовать. Ты это знаешь, он это знает. Просто сегодня вы погорячились. Наговорили чёрт знает что, руки распустили. Но наступит утро, и все будет иначе. Серхио молчал. Сжимал телефон в руке, чувствуя, как нагретый пластик постепенно остывает под пальцами. Провёл большим пальцем по кнопке выключения — туда-сюда, туда-сюда. Вздохнул. — Спасибо, — сказал он наконец. Голос его был глухим, но в нём слышалась благодарность. — Спасибо, что… — Не за что, — перебила она. — Ты только… не пропадай, ладно? Я ждала твоего звонка еще два дня назад, когда ты улетел. Я волнуюсь. Она не сказала «я люблю тебя» или «ты мне нужен». Она просто сказала «я волнуюсь». Но для него это было больше, чем любые громкие слова. — Я позвоню, — пообещал он. — Обещаешь? — Обещаю. — Она помолчала. Он услышал, как она вздохнула — глубоко, с облегчением. Может быть, улыбнулась. — Дыши, Серхио, — сказала она. — Всё наладится. Просто дыши. — Пока, Лена. — Пока, Серхио. Он нажал отбой. Убрал телефон в карман куртки, застегнул молнию — ветер стал холоднее. Посмотрел на залив — чёрная вода, огни кораблей на горизонте, белая пена у камней. Постоял так минуту, другую. Потом развернулся и пошёл прочь — в сторону дома, где его никто не ждал. Но он знал, что там, далеко, за океаном, есть человек, который выслушает его в любую ночь. И это было главным. --- Андрес поднялся в квартиру. Ключи дрожали в руке, он никак не мог попасть в замочную скважину — пальцы не слушались, дрожали мелкой, противной дрожью. Наконец замок щёлкнул, дверь открылась. Он шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной на секунду. Выдохнул. В прихожей пахло женскими духами — чем-то цветочным, лёгким, и ещё — нагретым деревом и воском. Из гостиной пробивался мягкий, тёплый свет. Не верхний, не резкий, а от свечей — он увидел их отблески на стене в конце коридора. — Милый? — Голос Селии звенел. Она вышла из гостиной навстречу — лёгкая, быстрая, в простом домашнем платье цвета лаванды, волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами. На лице — улыбка, радостная, нетерпеливая. — Я накрыла стол, зажгла свечи, поставила вино в холодильник… — Она запнулась на полуслове. Улыбка сползла с её лица, как будто её стёрли влажной тряпкой. — Что случилось? — Она подошла ближе, вгляделась. — Боже… что у тебя с лицом? Она поднесла руку к его щеке — там, где начинала проступать краснота, но синяка ещё не было, только раздражённая, горячая кожа. Пальцы её были прохладными, мягкими, но мужчина дёрнулся от прикосновения — не потому что больно, а потому что стыдно. — Мы сцепились с братом, — сказал он глухо. — Как это — сцепились? — Голос её дрогнул. — Он ударил тебя? Ты ударил его? — Неважно. — Он прошёл мимо неё в гостиную, не снимая куртки. Селия последовала за ним. В гостиной горели свечи — три на столе, две на подоконнике, одна на журнальном столике. Их пламя дрожало от сквозняка, отбрасывая пляшущие тени на стены. Стол был накрыт — белая скатерть, две тарелки, бокалы, приборы. В центре — букет искусственных цветов в низкой вазе. Она старалась. Она хотела сделать этот вечер особенным, придать комнате уют. Андрес стоял посреди комнаты, не зная, куда себя деть. — Иди сюда, — тихо произнесла невеста. Подошла к нему, взяла за руку, потянула к дивану. Он не сопротивлялся. Опустился на край, она села рядом, почти вплотную. Затем взяла его лицо в ладони — осторожно, как хрупкую вещь. Повернула к свету, к свечам, разглядывая покрасневшую скулу, припухлость под глазом, которая скоро станет синяком. Большой палец провёл по скуле — едва касаясь. — Нужен лёд, — заключила она. — Я сейчас… Она хотела встать, но мужчина перехватил её запястья. Пальцы его сомкнулись вокруг тонких косточек — не больно, но крепко, не давая уйти. — Не нужно. — Голос его был тихим, с хрипотцой. — Не нужно льда. Просто… побудь здесь. Селия замерла. Посмотрела на его руки, сжимающие её запястья, потом в его глаза — красные, воспалённые, с болью, которую он не мог спрятать. Медленно опустилась обратно на диван. Она наклонилась и поцеловала его в то место, где начинал проступать синяк — в уголок глаза, в щеку. Губы её были мягкими, тёплыми. Потом прижалась щекой к его плечу, положила голову ему на плечо, закрыла глаза. — Всё образуется, — сказала она тихо. — Вы братья. Вы не должны враждовать. Особенно сейчас. Де Фонойоса молчал. Смотрел на огоньки свечей, которые дрожали, отбрасывая тени на стены. Потом сказал — голос его был глухим, почти безжизненным: — Мы слишком много друг другу наговорили сегодня. И… к сожалению, всё это правда. И то, что он сказал. И то, что я сказал. За эти годы мы оба наделали ошибок. И никто из нас их никогда не признавал. А сегодня вывалили всё. Но легче не стало. Она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах — в отблесках свечей — было что-то тёплое, терпеливое. — Вам нужно остыть, — выдохнула еле слышно девушка. — Завтра поговорите. Спокойно. Без эмоций. Без криков. — Она взяла его руку, сжала пальцы. — А сейчас… раздевайся. Ужин скоро привезут. Ты должен поесть. Андрес смотрел на неё долго, не мигая. Потом кивнул. Расстегнул куртку — пальцы всё ещё дрожали, пуговицы не слушались. Селия помогла, стянула куртку с плеч, повесила на спинку стула. Подошла к столу, поправила салфетки, чуть сдвинула вазу с цветами — ровно настолько, чтобы свечи не опалили лепестки. Брюнет сидел на диване, смотрел на неё. На её платье цвета лаванды, на распущенные волосы, на то, как она двигается — спокойно, уверенно. Она подошла к нему, протянула руку. — Идём. Он встал. Взял её за руку. И они пошли к столу — туда, где горели свечи и ждал ужин, которого он уже не хотел. Но ради неё он поест. Ради неё он сделает вид, что всё нормально. --- Около девяти утра Серхио стоял у двери палаты отца, но не решался войти. Ручка двери блестела в свете утренних ламп — холодный металл, который он уже брался за неё несколько раз, но каждый раз опускал руку, не решаясь нажать. Он не знал, что там, за дверью. Может быть, Андрес уже был внутри. Сидел у постели отца, держал его за руку, говорил о чём-то. А может, нет. Может, он ещё не приехал. Но Серхио не мог заставить себя открыть дверь и увидеть брата — того, кого ударил вчера. Того, кто смотрел на него с болью, а не с ненавистью. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и нервно теребил край футболки. Пальцы скручивали ткань, разглаживали, снова скручивали — бесконечное, нервное движение. Он был бледным, под глазами залегли тени, которых ещё вчера утром не было. Он почти не спал. Вернулся в дом глубоко за полночь, долго сидел на кухне, глядя в одну точку, потом лёг, но сон не шёл. Мысли крутились: удар, Андрес, слова, которые сказали друг другу. «Ты не сын. Ты — придаток». «Ты бросил мать». «Ты эгоист». Всё это было правдой. И от этого было ещё больнее. В конце коридора открылась дверь, и из палаты вышла Мариса. Она была в белом халате, накинутом поверх бледно-розовой блузы и тёмных брюк. Волосы были стянуты в низкий хвост на затылке, и несколько тонких прядей выбились из него, падая на лицо и шею. В руках она держала планшет и стопку распечаток, прижатых к груди. Увидела его — и замедлила шаг. — Серхио? — Она подошла ближе, вгляделась в его лицо. — Выглядите… вы в порядке? Он поднял голову, встретился с ней взглядом. Попытался улыбнуться — не получилось. — Всё нормально, — сказал он, но голос его был глухим, безжизненным. — Не похоже. — Она остановилась рядом, положила планшет на подоконник. — Пульс частый, лицо бледное. Давление мерить не хотите? У меня тонометр в ординаторской. — Не нужно, — ответил он. — Дело не в давлении. Она посмотрела на него — долго, внимательно. Не спрашивала «а в чём?», не лезла с расспросами. Просто ждала. — Я просто… — он запнулся, провёл рукой по лицу, потёр переносицу под очками. — Испытываю старые, не совсем приятные чувства. Вот и всё. Мариса не поняла. Но не стала спрашивать. Кивнула, будто приняла это объяснение, хотя оно ничего не объясняло. — Я заходила к вашему отцу полчаса назад, — сказала она, меняя тему. — Он сегодня бодрый. Шутил с медсёстрами. Спрашивал, когда мы поедем в дом. Говорит, что ждёт не дождётся. Серхио кивнул. Сжал ручку двери, потом отпустил. — Хотите, я зайду с вами? — предложила Мариса тихо. — Вместе? Он поднял глаза. Посмотрел на неё — на её лицо в утреннем свете, на её глаза, в которых не было жалости, только тихая готовность помочь. — Спасибо, — сказал он. — Но я сам. Я зайду один. Она кивнула. Не настаивала. Протянула руку и слабо сжала его плечо — быстро, по-дружески, но с теплом. Пальцы её были прохладными, и он почувствовал это даже через ткань футболки. — Я буду в ординаторской, — сказала она. — Если понадоблюсь. Она убрала руку, взяла планшет с подоконника и пошла дальше по коридору. Шаги её затихли за поворотом. Маркина остался один. Посмотрел на дверь. На табличку с номером палаты — четырнадцать. Где-то там, за ней, лежал отец. И, может быть, брат. Он взялся за ручку. Сжал. Открыл дверь. В палате было тихо. Свет падал из окна — серый, утренний, тот, что бывает перед дождём. Монитор не пищал, только иногда тихо гудел, высвечивая зелёные цифры. Пахло лекарствами, чистотой и чем-то ещё — может быть, цветами, которые кто-то поставил на подоконник. Хесус сидел на краю кровати, свесив ноги в домашних тапочках. На нём была та же светло-голубая пижама с белыми полосками, поверх накинут тёплый халат — серый, махровый. Отец смотрел в окно, на серое небо, на верхушки деревьев, которые качал ветер. Серхио выдохнул — шумно, длинно, брата там не было, и Хесус повернул голову. — Сынок, — улыбнулся он. Мужчина шагнул в палату, прикрыл за собой дверь. Улыбка на лице отца дрогнула, потом пропала вовсе. Он вгляделся в лицо сына — бледное, с тенями под глазами, с покрасневшими веками. — Что с тобой? — Спросил он. — Выглядишь… неважно. — Плохо спал, — ответил он. Подошёл к кровати, остановился у тумбочки, положил руки на её край. — Отвык от своей старой кровати. — Старик усмехнулся — коротко, тепло. — Этот матрас следовало выкинуть ещё двадцать лет назад. Твоя мать говорила, что он продавленный и вредный для спины. А я всё откладывал. — Серхио почти улыбнулся. — Он и правда продавленный, — согласился он. — Но я на нём вырос. Как-то привык. — Значит, ты спал в своей комнате? — Да. — И как оно? — Хесус посмотрел на сына, и в его глазах было что-то тёплое, почти живое. — Дом. Он… он тот же? — Тот же, — ответил он. — Как будто и было этих лет. — Отец кивнул. Посмотрел в окно. — Дождь обещали, — сказал он. — В утренних новостях сказали. Пойдём в сад? Пока не начался. Капельница у меня только после обеда. А сейчас я хочу подышать. Серхио кивнул. Подошёл к стулу, где стояла трость, взял её, подал отцу. Хесус взял её, опёрся, встал. Пошатнулся — сын подхватил его под локоть, придержал. Отец был лёгким — слишком лёгким. Под халатом чувствовались острые кости, плечи, которые когда-то были широкими, теперь сузились, ссохлись. — Я сам, — заявил он, но руку не убрал. — Я знаю, — ответил сын и не отпустил. Они вышли в коридор. Солнце ещё не пробилось сквозь облака, но было светло. Серхио повёл отца к лифту — Хесус не сопротивлялся, только вздохнул, когда сын нажал кнопку вызова. — Знаю, знаю, — запричитал он. — Четыре этажа мне уже не осилить. Но в саду я хотя бы чувствую себя человеком. Мужчина ничего не ответил. Только крепче придержал отца за локоть. Лифт приехал почти сразу. Двери разъехались. Они вошли, и младший Маркина нажал кнопку первого этажа. Кабина мягко тронулась вниз. Старик смотрел на цифры, которые медленно менялись над дверью: четвёртый, третий, второй. — Твой брат звонил утром, — вдруг сказал он, не глядя на сына. — Сказал, что приедет позже. Голос у него был странный. Ты не знаешь, что с ним? Серхио сжал челюсть. Пальцы его на локте отца чуть напряглись — он сразу расслабил их, чтобы тот не заметил. — Не знаю, — ответил он. — Может быть, устал с дороги. Хесус кивнул, ничего не сказал. Лифт остановился, двери разъехались. Они вышли в холл, прошли через стеклянные двери в сад. Свежий воздух пахнул в лицо — влажный, с лёгкой горчинкой листвы и земли. В фонтане журчала вода. Где-то вдалеке кричали чайки. И они пошли по гравийной дорожке к скамейке у фонтана. Туда, где вчера с ними сидела Мариса, где они договаривались о поездке в дом. Где Серхио смотрел ей вслед, а отец сказал: «Тебе бы такую жену». Отец не знал о вчерашней ссоре сыновей. Не знал об ударе. Не знал о синяке под глазом Андреса. И Серхио не хотел ему говорить. Не сейчас. Может быть, никогда. Они сели на скамейку. Хесус откинулся на спинку, закрыл глаза. Сын сидел рядом, смотрел на небо. Облака собирались в тяжёлые серые комья — дождь действительно собирался. — Папа, — тихо сказал он. — Мм? — Всё будет хорошо. Он открыл глаза. Посмотрел на сына — долго, не мигая. Потом его рука, сухая и тёплая, легла поверх ладони Серхио. — Я знаю, — прошептал он. — Теперь знаю. Они сидели молча. Волны в фонтане журчали. Чайки кричали где-то над крышами. И тишина вокруг была уже не пустой — она была полной. --- Небо сильнее затянуло облаками. Серые, тяжёлые тучи наползали с моря, закрывая последние просветы голубизны. Ветер стал резче, он трепал кроны платанов, срывал первые сухие листья и кружил их по гравийным дорожкам. Вода в фонтане рябила, и отражения неба дробились на мелкие осколки. Серхио сидел на скамейке рядом с отцом, чувствуя, как холодеет воздух. Он уже готовился встать, чтобы увести Хесуса обратно в клинику, когда стеклянные двери разъехались и по дорожке к фонтану зашагал Андрес. Он шёл быстро, но без спешки — куртка расстёгнута, волосы растрёпаны ветром. В руке он держал пакет — наверное, гостинцы для отца. Когда он приблизился, стало видно его лицо: бледное, усталое, с тёмными кругами под глазами. И под левым глазом — небольшой синяк, фиолетово-синий, который Селия пыталась замаскировать тональным кремом, но безуспешно. Косметика только подчеркнула припухлость, сделав её ещё заметнее. Брюнет остановился в паре метров от скамейки, перевёл взгляд на отца и замер. Пакет он переложил в левую руку, освобождая правую для приветствия. Хесус сразу увидел синяк. Его лицо напряглось, брови сошлись к переносице. — Андрес, Боже, что с твоим лицом? — спросил он вместо приветствия. Голос его дрогнул. Тот наклонился, поцеловал отца в щеку — коротко, тепло. Потом выпрямился и пожал руку Серхио, который продолжал сидеть, не поднимая глаз. Пожатие было быстрым, сухим — брат не смотрел на брата. Младший почувствовал тепло его ладони, но не смел поднять взгляд, чтобы увидеть последствия своего удара. — Я слишком неуклюж, пап, — сказал мужчина, и в его голосе зазвучали наигранные, почти театральные нотки. — Представляешь, Селия выходила из ванной, а тут я мимо шёл и налетел на косяк. — Он засмеялся — громко, неестественно, и этот смех прозвучал фальшиво в тихом саду. Отец не улыбнулся. Его взгляд оставался жёстким, требовательным. — Не делай из меня дурака, Андрес. Что приключилось? Он не сводил глаз со старшего сына, ожидая объяснений. Он не замечал, что нога младшего начала нервно стучать по плитке — дробный, раздражающий звук, который выдавал его напряжение. — Говорю же, всё моя неуклюжесть, не переживай, — он отмахнулся, пряча пакет за спину. — Андрес! — голос Хесуса стал твёрже, строже. Таким голосом он когда-то останавливал их детские ссоры. — С кем ты сцепился? Серхио не выдержал. Он поднял голову, посмотрел на брата, потом на отца. — Со мной, — сознался он тихо. — Что? — Старик медленно перевел взгляд на младшего сына. Его лицо вытянулось, в глазах мелькнуло непонимание. — О чём ты? — Это я его ударил, — выдохнул он. — Вчера. Де Фонойоса усмехнулся — горько, без веселья. Пакет он переложил обратно в правую руку, сжал его крепче. — Никогда не умел держать язык за зубами, — бросил он. — Прости, — он поднялся со скамейки, поправил очки — привычный жест, который сейчас выглядел почти нервным. — Не умею врать своим родным. В отличие от некоторых. Теперь он стоял — не только выше отца, но и выше брата. Плечи его расправились, хотя внутри всё сжималось. — Когда вы успели? — Хесус переводил взгляд с одного сына на другого, как на теннисном матче. — Вчера вечером. Когда Андрес прилетел из Мадрида, — Серхио говорил ровно, но в голосе чувствовалось напряжение. — Я очень сожалею о случившемся. Мне не следовало этого делать. — Но ты сделал это, — старший шагнул вперёд, и его голос стал жёстче. — Оказывается, бокс — это не про самоконтроль. Кулаки умеют разговаривать, да? — Кто бы говорил, — огрызнулся младший. — Ты первый схватил меня за куртку. — А ты не мог просто оттолкнуть? — Ты не оставил мне выбора. — Хватит! — крикнул их отец, срывая голос, и сразу закашлялся — глухо, тяжело, сотрясаясь всем телом. Он прижал кулак к губам, закашлялся ещё раз, потом ещё. — Папа… — Серхио присел рядом с ним на корточки, положил руку ему на колено. Пальцы его дрожали. Андрес шагнул ближе, протянул пакет, но не знал, куда его деть, просто замер с ним в руке. — Вот почему я не хотел ему ничего говорить, — сказал де Фонойоса, глядя на отца. Его голос стал тише, виноватее. — Наша ссора не должна испортить его самочувствие. — Я в порядке, — Хесус выпрямился, откашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони. — Всё в порядке. Не надо смотреть на меня так, будто я уже умер. Он переводил взгляд с одного на другого. — Я так давно не видел вас вместе, — продолжил он тише, почти устало. — Так что уважьте старика, прекратите это. Выросли такие здоровые, а проблемы кулаками решаете. Стыдно. Младший Маркина поднял голову, посмотрел на брата. Андрес стоял, опустив плечи, и сжимал пакет так, что бумага затрещала. — Если бы твой старший сын не был тряпкой, которая боится пойти против твоей воли, ничего бы этого не было, — выдохнул Серхио, но в его голосе уже не было злости. Только усталость. — Если бы я не вписал твоё имя и номер в папину больничную карточку, — он шагнул к брату, и в его глазах вспыхнуло что-то, — никакая докторша не смогла бы тебя вообще найти. Так что не нужно делать меня козлом отпущения. Повисла тишина. Только фонтан журчал да ветер шумел в кронах. — Что? — Хесус и Серхио одновременно посмотрели на него. — То! — Андрес почти выкрикнул это слово. — Это я вписал его в экстренные контакты. На случай, если с тобой что-то случится. Я знал, что ты не хочешь ему говорить. Но я хотел, чтобы он мог приехать. Если потребуется. Старик медленно перевёл взгляд со старшего сына на младшего, потом обратно. Его лицо, и без того бледное, стало ещё белее. Губы его дрожали — он сжал их, потом разжал. — Так вот откуда у неё номер, — заключил он тихо, почти шёпотом. — Я всё гадал, как Мариса нашла контакт сына, которого никогда не видела. Думал, может, из личных вещей вытащила. Или спросила у кого. — Он покачал головой. — А это ты. Всё это время ты. Он опустил глаза. — Я не мог иначе, пап. Хесус молчал. Смотрел на старшего сына — долго, не мигая. Его рука, лежащая на трости, дрожала — то ли от усталости, то ли от волнения. — Ты пошёл против меня, — сказал он тихо. — Впервые в жизни. — Прости, — Андрес поднял голову, посмотрел отцу в глаза. — Я не мог смотреть, как вы оба мучаетесь. Ты — от гордости. Он — от незнания. Сеньор Маркина отвернулся к фонтану, к воде, которая всё так же журчала, не обращая внимания на их ссоры и примирения. — Не за что просить прощения, — произнёс он наконец. — Ты сделал то, что я должен был сделать сам. И не смог. — Он повернулся к нему, и в его глазах стояли слёзы — не те, что льются, а те, что застывают на ресницах и не падают. — Спасибо тебе, сынок. За то, что… не дал мне умереть дураком. Серхио, стоявший до этого молча, шагнул к брату. Посмотрел на него — долго, не мигая. — Я ценю это, Андрес, — проговорил он тихо. — Правда. Но было бы лучше узнать обо всём от тебя. А не от постороннего человека по телефону. — Я знаю, — тот опустил глаза. — Я не смог. Прости. — Ладно, — он провёл рукой по лицу, потёр переносицу под очками. — Думаю, сейчас не лучшее время кидаться обвинениями. Мы вчера достаточно друг другу наговорили. — Ты прав, — де Фонойоса поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Иди сюда. — Он сделал шаг навстречу, раскрыл свободную руку. — Дай я обниму тебя, а то вчера до этого не дошло. Серхио секунду колебался. Потом шагнул вперёд и крепко обнял брата. Пакет оказался зажат между ними, но никто не обратил на это внимания. Андрес похлопал брата по спине — раз, другой. А Серхио стиснул его плечи, прижал к себе на секунду дольше, чем нужно. — Вот это мне нравится больше, — обрадовался Хесус, и в его голосе слышалась улыбка. Он поднял голову, посмотрел на небо. — Но кажется, нам пора внутрь. В этот момент первая капля дождя упала ему на лоб. Холодная, тяжёлая. За ней вторая, третья. — Да, пойдём, пап, — Андрес подал отцу трость. Младший взял отца за свободную руку, помогая подняться. Вдвоём они приподняли его со скамейки, придержали, пока он не встал твёрдо. — Медленно, — сказал Маркина. — Не учи отца, — буркнул тот, но шаг ускорил. Они двинулись к стеклянным дверям. Андрес шёл с одной стороны, Серхио — с другой. Отец между ними — маленький, ссохшийся, но всё ещё живой. Трость стучала по плитке в такт их шагам. За их спинами дождь разошёлся не на шутку. Он застучал по листьям, по гравию, по скамейкам. Полил как из ведра, смывая пыль, ссоры, обиды. Хотя бы на время. Они скрылись за раздвижными дверями. В холле было тепло, сухо. Андрес отряхнул куртку, Серхио поправил очки — капли дождя попали на стёкла. Хесус посмотрел на обоих, перевёл взгляд с одного на другого. — Так, — сказал он. — Теперь оба ко мне в палату. Поговорим. Они переглянулись. И пошли за ним. --- Ординаторская утопала в тишине. Послеобеденный час, когда пациенты отдыхают, операции идут в операционных, а коридоры пустеют, и даже медсёстры говорят шёпотом, если встречаются. Солнце сквозь жалюзи рисовало на стенах бледные полосы — серые, безжизненные, под стать погоде за окном. За стеклом моросило — не дождь, а скорее водяная взвесь, которая делала воздух влажным и тяжёлым. Где-то далеко пикал монитор, но звук был приглушённым, почти нереальным, как из другой реальности. В ординаторской работали кондиционеры, но воздух всё равно стоял спёртый, пахло кофе, бумагой и чем-то ещё — может быть, лекарствами, которые приносили медсёстры и оставляли на столике у двери. На стенах висели расписания, графики дежурств, цветные стикеры с напоминаниями. В углу тихо гудел холодильник, и этот звук был единственным, кроме редких шагов в коридоре. Мариса сидела за своим столом одна. Ноутбук светился незаполненной картой, но она не смотрела на экран. Пальцы её лежали на клавиатуре, не двигаясь. Взгляд был устремлён в одну точку — на телефон, который лежал перед ней экраном вверх. Чёрный прямоугольник на белой столешнице. Обычный. Безликий. Но сегодня он выглядел как бомба замедленного действия. Она смотрела на него уже несколько минут. Не прикасаясь. Просто смотрела, затаив дыхание, будто если она не шевельнётся, сообщение исчезнет само собой. Сообщение пришло три часа назад. Она прочитала его сразу, потом перечитала ещё раз. Но сообщение никуда не делось. Оно висело в чате, жёлтым прямоугольником, с его именем сверху. «Детка, мне нужны ещё деньги. 3000 евро. Иначе они меня убьют. Пожалуйста, помоги мне. Мне больше не к кому обратиться.» Три тысячи. Вчера была тысяча. Сегодня — три. А завтра? Десять? Двадцать? Когда это закончится? Она представила его пальцы, дрожащие над экраном, его красные глаза, его мутный взгляд. Представила, как бывший сидит в какой-то дыре, обкуренный или обколотый, и выстукивает эти буквы с единственной целью — вытянуть из неё ещё. Онколог сделала глубокий вдох, задержала дыхание, потом выдохнула. Перевернула телефон экраном вниз. Металлический щелчок прозвучал в тишине громко, как выстрел, и эхо от него, казалось, ещё несколько секунд гуляло по комнате. Она не знала, что делать. Вчера она сказала «последний раз». Заблокировала его номер. Поклялась себе, что не ответит больше никогда. Но сообщения всё равно пришло. Он всё равно нашёл способ. Блокировка не спасала — он написал с другого номера. Он был как вирус, от которого нельзя избавиться, который сидит в теле и ждёт своего часа. Девушка снова взяла телефон. Подержала в руке, чувствуя тяжесть в ладони, тепло от нагретого пластика. Провела большим пальцем по кнопке выключения — туда-сюда, туда-сюда. Потом решилась. Набрала номер. Гудки потянулись длинные, тяжёлые. Один. Два. Три. Она смотрела на свои колени, на белый халат, на складки ткани. — Мариса! — Ответил он хрипло, нервно, с надрывом. Он говорил быстро, глотая слова, будто боялся, что она бросит трубку в любую секунду. — Детка, слава богу, ты… — Забудь мой номер, — перебила она. Голос её был твёрдым, холодным, как сталь. Она не узнавала себя — откуда взялись эти нотки? — Исчезни из моей жизни. Я не собираюсь больше вытаскивать тебя из дерьма. Хватит. Я тебе не мамочка. — Мари… — Я тебе не мамочка, — повторила она, и в голосе её послышалась дрожь — не от слабости, от ярости. — У меня своих проблем хватает. Чужие мне не нужны. — Мы не чужие, Мари. Мы… — Теперь чужие, — отрезала она. — Я не желаю иметь с тобой ничего общего. Ничего. Забудь мой номер. Забудь мой адрес. Забудь, что я вообще существую. В трубке повисла тишина. Она слышала его дыхание — частое, шумное, как у загнанного зверя, который мечется в клетке. Слышала, как Икер сглатывает, как скрипит зубами. Потом голос его изменился. Стал ниже, жёстче, в нём появились нотки, которых она раньше не слышала — или не хотела слышать. — Если ты не дашь мне денег, — сказал он, и каждое слово падало как камень, — мне придётся назвать тем людям твой адрес. Домашний и рабочий. Пусть сами приходят и вытрясают из тебя. У неё внутри всё похолодело. Пальцы, сжимающие телефон, побелели, костяшки выступили на руках. В груди что-то оборвалось — не сердце, а что-то другое, что держало её на плаву все эти годы. — Ты что, угрожаешь мне? — спросила она тихо. Голос её дрожал — теперь уже от страха. — Предупреждаю, — ответил мужчина. — Я не хочу, чтобы тебе сделали больно. Но если я не заплачу, мне конец. Так что лучше дай деньги мне. Пожалуйста, Мари, последний раз. Я клянусь… — Ты — мудак, — выдохнула она. Слова вырвались сами собой, полные ярости и боли. — Ты слышишь? Больной ублюдок! Если кто-то попытается ко мне приблизиться, я обращусь в полицию. И если ты ещё раз мне напишешь или позвонишь, я заявлю на тебя за вымогательство и угрозы. Понял меня? Она не дала ему ответить. Нажала отбой, бросила телефон на стол. Пластик глухо стукнулся о дерево, подпрыгнул, крутанулся на месте и замер. И тогда её прорвало. Слёзы хлынули не сразу — сначала всхлип, короткий, приглушённый, который она попыталась сдержать, зажав рот ладонью. Потом дрожь в плечах, мелкая, противная, которую нельзя было остановить. Потом поток, который нельзя было остановить ничем. Она закрыла лицо руками, сжала ладонями щёки, пальцами вжалась в лоб, будто пыталась удержать себя от распада. Рыдания вырывались из груди глухими, сдавленными звуками, похожими на звериный вой, который она не узнавала. Спину сотрясали спазмы, плечи ходили ходуном, и она не могла с ними справиться. Плакала врач не из-за денег. Не из-за угроз. Она плакала от того, что он снова это сделал. Что она снова поверила, что он исчезнет. Что она снова оказалась слабой. Что он снова превратился в того, кого она боялась. В чудовище. Минуты текли. Десять, может быть, пятнадцать. Мариса не считала. Телефон лежал на столе, молчаливый и холодный. Ноутбук погас — экран перешёл в спящий режим. В ординаторской стало темнее — облака за окном сгустились, и серый свет сменился сумерками. Постепенно слёзы иссякли, осталась только тупая боль в груди и тяжесть в голове, как после долгой болезни. Дыхание выровнялось, плечи перестали дрожать. Она чувствовала опустошение — такое, когда внутри не остаётся ничего, только пустота и тишина. Агирре вытерла лицо тыльной стороной ладони — раз, другой, третий. Потом встала, поправила халат, одёрнула блузу, которая задралась на спине. В зеркале на стене отразилось её лицо — красные глаза, припухшие веки, размазанная тушь чёрными разводами на щеках. Она выглядела так, будто её переехал грузовик. Потёрла под глазами, смахнула чёрные разводы. Всё равно не идеально, но лучше, чем было. Вышла из ординаторской. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Коридор был пуст. Тишина давила на уши, такая плотная, что можно было резать. Лампы горели через одну, бросая на пол жёлтые пятна, между ними зияли провалы темноты. Где-то далеко слышались шаги — медсестра обходила палаты. Пахло дезинфекцией, лекарствами и чем-то сладковатым — может быть, цветами из чьей-то палаты. Мариса пошла быстрым шагом к туалету — умыться, привести себя в порядок, спрятать следы слабости. Лоферы цокали по линолеуму — цок-цок-цок, дробно, нервно. Она не смотрела по сторонам, только вперёд. Она завернула за угол — и буквально впечаталась в чью-то грудь. Сильные руки поймали её за плечи, удерживая от падения. Ладони были горячими, уверенными. Пальцы чуть сжались, не давая ей отшатнуться. Она подняла голову — и увидела Серхио. Он стоял перед ней, слегка отступив назад после столкновения, но руки его всё ещё держали её за плечи. В его глазах мелькнуло удивление, потом беспокойство, потом что-то ещё — что-то, чего она не могла прочитать. Мужчина уже успел пообедать с братом — наверное, в том кафе через дорогу, — и вернулся в клинику. На нём была чистая футболка — тёмная, облегающая, — и лёгкая куртка, которую он не застегнул. Волосы ещё были влажными после дождя, кое-где пряди прилипли ко лбу. Он тяжело дышал — наверное, поднимался по лестнице, а не на лифте. Он долго смотрел на неё. На её заплаканные глаза, красные, с припухшими веками. На мокрые дорожки на щеках, которые она не успела вытереть. На размазанную тушь, чёрными полосами стекающую к подбородку. На дрожащие губы. На то, как она дышит — прерывисто, часто, как после долгого бега. Она замерла. Пять секунд они смотрели друг на друга. Молча. Мариса не могла вымолвить ни слова. Маркина не спрашивал «что случилось?», не говорил «вы в порядке?». Просто смотрел. В его глазах не было жалости — только тихий вопрос и готовность принять любой ответ. Потом она сделала шаг вперёд — и нырнула в его объятия. Не спросив разрешения. Не думая, правильно это или нет. Просто — уткнулась лицом ему в грудь, вцепилась пальцами в ткань куртки, сильно сжала её. И снова разрыдалась. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали, и грудь ходила ходуном. Серхио застыл на секунду. Не знал, куда девать руки. Потом одна его рука легла ей на спину, между лопаток, туда, где халат был влажным от пота. Пальцы его дрожали — он не знал, что делать, он никогда не умел утешать. Другая рука — на затылок, осторожно, почти невесомо, касаясь волос, которые выбились из хвоста и падали на лицо. Он чувствовал, как её тело сотрясают рыдания, как девушка сжимает ткань его куртки, как её дыхание обжигает грудь. Он не говорил ни слова, просто стоял, прижимая её к себе, и смотрел в стену напротив — белую, пустую, с пятном от грязной руки у самого пола. В коридоре было тихо. Только где-то далеко пикал монитор, да слышалось её дыхание — прерывистое, с всхлипами. Лампы мигали, отбрасывая жёлтые блики на их сплетённые фигуры. Мужчина не отпускал. И не знал, что сказать. Он просто был рядом.