Звонок из тишины

Мариса плакала, уткнувшись Серхио в грудь, пока слёзы не иссякли сами собой. Тело её всё ещё вздрагивало — мелкая дрожь, которую нельзя было остановить. Она стояла так несколько минут, может быть, больше — она не считала. Только чувствовала тепло его рук на своей спине и на затылке, спокойное, ровное тепло, которое не требовало ничего взамен. Потом она отстранилась. Сделала шаг назад, вытерла щёки ладонями, размазывая остатки туши. Подняла глаза — красные, опухшие, полные слёз, которые не успели высохнуть. И увидела на его куртке мужчины пятно. Чёрное, расплывчатое — след от её туши, который она оставила там, когда уткнулась лицом. — О боже, — прошептала Агирре, и голос её сорвался. — Простите… я не хотела… Она протянула руку, провела пальцами по пятну — словно пыталась стереть, убрать, вернуть всё назад. Ткань под пальцами была мягкой, слегка влажной от дождя. — Я набросилась на вас… я даже не спросила… это так глупо… — Она тараторила, глотая слова, не давая себе передохнуть. Каждое слово натыкалось на следующее, выскакивало комком, и она не могла остановиться. — У меня в ординаторской есть влажные салфетки. Я сейчас, я принесу, мы попробуем оттереть… Врач уже развернулась, чтобы бежать, но Серхио мягко взял её за запястье. За то самое, где красовался синяк — фиолетово-синий, с чёткими отпечатками пяти пальцев. Он не сжал, только придержал, чувствуя, как бьётся пульс под тонкой кожей. — Дышите, — произнёс он тихо, и это слово повисло в воздухе, как единственно возможное. — Всё это пустяки. Особенно моя куртка. Мариса замерла. Посмотрела на его пальцы, обхватившие её запястье. Потом перевела взгляд на его лицо — спокойное, серьёзное, но в глазах что-то дрожало. Он сам был напряжён, она это чувствовала. Его пальцы чуть подрагивали — от того, как близко она была к нему. Или от того, что он не знал, что делать. Не часто девушки были так близко к нему. Она выдернула руку. Не грубо, но решительно. — Извините, — бросила она и скрылась за дверью туалета. Замок щёлкнул. Маркина остался в коридоре один. Постоял секунду, глядя на закрытую дверь. Потом снял куртку — она была лёгкой, серой, с тёмным пятном на груди, — повесил её на подлокотник кресла, стоящего у стены. Сам опустился в кресло — мягкое, кожаное, с высокой спинкой, которое тихо скрипнуло под его весом. Положил руки на колени, сцепил пальцы. Провёл большим пальцем по сгибу локтя — туда-сюда, туда-сюда. Он ждал. Коридор был тихим. Где-то далеко пикал монитор, слышались приглушённые голоса медсестёр, которые о чём-то переговаривались в конце коридора — не разобрать, о чём. Лампы горели через одну, бросая на пол жёлтые пятна, между ними зияли провалы темноты. Он смотрел на дверь туалета и не знал, что скажет, когда она выйдет. Но знал, что не уйдёт, пока не убедится, что девушке не нужна помощь. Дверь открылась через десять минут. Мариса вышла — без макияжа, лицо бледное, припухшее. Ресницы светлые, почти незаметные, без туши они казались короткими и детскими. Глаза красные, опухшие, под ними залегли тени — она выглядела уставшей, беззащитной, совсем не похожей на ту уверенную женщину в белом халате, которая утром предлагала ему измерить давление. Волосы растрепались, хвост съехал набок, несколько прядей прилипли к вискам — она не стала их поправлять. Она увидела его — и замерла. Мужчина сидел в кресле, ждал. Куртка висела на подлокотнике, сам он смотрел на неё спокойно, без удивления. В его глазах не было жалости — только тихая готовность. — Вы… вы ждали меня? — Спросила она тихо, и голос её дрогнул. Серхио встал. Поправил очки — привычным жестом, большим и указательным пальцем, сдвинул оправу на переносице. — Я не мог уйти, не убедившись, что с вами всё в порядке, — ответил он. Онколог отвела взгляд. Провела рукой по лицу, поправила выбившуюся прядь — волосы не слушались, падали обратно на лоб. — Всё хорошо, — выдохнула она, глядя в пол. — Не беспокойтесь. Он посмотрел на неё. Не поверил. Это было написано на его лице — в том, как он чуть прищурился, как сжал пальцы, которые только что лежали на коленях. — Причина — тот мужчина, который был с вами вчера утром? — Заявил он прямо. Мариса опустила глаза. Молчала. Пальцы её теребили край халата — скручивали ткань в тонкую трубочку, разглаживали, снова скручивали. Нервный жест, который он уже видел ранее. — Я понял, — тихо произнёс он, и в его голосе не было осуждения, только констатация факта. — Что он хочет от вас? Денег? Глаза врача снова наполнились слезами. Она не плакала — слёзы просто подступили, застыли на ресницах, задрожали, но не упали. Она быстро моргнула, пытаясь их сдержать, но одна всё же скатилась по щеке, оставив мокрый след. Но Агирре не ответила. И её молчание было громче любых слов. — Он вам угрожает? — Спросил он ещё тише. Мариса едва заметно кивнула. Один раз. Потом ещё раз — словно убеждая саму себя. Губы её дрожали, она сжала их, чтобы они перестали. Серхио молчал. Смотрел на неё. На её заплаканное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые она сжимала в кулаки, чтобы они не тряслись. На синяк на запястье, который он только что держал. — Я боюсь, — выдохнула она, глядя в пол. Голос её был тихим, почти шёпотом, и в этом шёпоте слышалась такая усталость, будто она несла этот страх годами. — Боюсь ехать сегодня домой. Он сказал… он сказал, что может дать мой адрес. Тем людям, которым должен. И они сами придут ко мне. Маркина шагнул к ней. Остановился в метре, не ближе. — Я провожу вас, — произнёс он твёрдо. — Чтобы убедится, что вы безопасно попадёте в квартиру. И только тогда уйду. Девушка подняла голову. В её глазах мелькнуло удивление, потом благодарность, потом сомнение. Она открыла рот, чтобы возразить, но он не дал. — Я пока побуду с отцом, — продолжил он. — А потом мы вместе выйдем из клиники. — Я не могу просить вас о таком, — выдохнула она, и в голосе её слышалась борьба — между желанием согласиться и чувством вины. — До конца моей смены ещё почти четыре часа. — Вы помогли мне и моему отцу снова сблизиться, — ответил Серхио, и в его словах не было пафоса, только правда. — Проводить вас до дома — меньшее, чем я могу вам отплатить. Мариса смотрела на него. Долго. В её глазах плясали отражения ламп, слёзы ещё не высохли, но она перестала дрожать. — Хорошо, — кивнула она слабо, почти незаметно. — Спасибо. Они стояли в пустом коридоре, разделённые метром тишины. Лампы бросали жёлтые блики на их лица. Где-то далеко пикал монитор. Врач переступила с ноги на ногу, поправила халат, одёрнула край. — Я найду вас перед окончанием смены, — сказал Серхио. — Я буду в ординаторской, — ответила она. Она развернулась и пошла прочь — быстрым шагом, не оглядываясь. Белый халат мелькнул за поворотом и исчез. Её шаги затихали постепенно — цок-цок-цок, пока не растворились в больничной тишине. Маркина остался один. Посмотрел на куртку, которая висела на подлокотнике кресла, — на тёмное пятно, которое она оставила. Провёл по нему пальцем — ткань была влажной, пахла её духами, чем-то цветочным, почти невесомым. Он зачем-то поднёс руку к лицу, вдохнул. Потом взял куртку, перекинул через плечо — в клинике было тепло, он не замёрзнет. И пошёл обратно к отцу, чувствуя, как на груди, под тканью футболки, всё ещё хранится тепло её слёз. --- Сад опустел. Дождь прошёл ещё час назад, и теперь лавочки высохли, только кое-где на гравийных дорожках поблёскивали лужи, отражая вечернее небо. Облака рассеялись, открывая бледную голубизну, и солнце, клонившееся к закату, золотило верхушки деревьев. В фонтане снова журчала вода, и её переливы смешивались с тихими, вечерними голосами птиц в кронах. Где-то вдалеке хлопнула дверь такси, кто-то засмеялся — посетители клиники возвращались с прогулки. Воздух был влажным, но уже не тяжёлым, как утром, а свежим, с лёгкой горчинкой опавшей листвы и солью, которую ветер приносил с залива. Серхио сидел на скамейке у фонтана, положив руки на колени, и смотрел на рябь воды, на блики, которые прыгали по белым камням. В его голове всё ещё крутились обрывки сегодняшнего дня — слёзы Марисы, её дрожащие губы, синяк на запястье. Он сжал пальцы, разжал, снова сжал. Потом достал телефон, положил его на колено экраном вверх, но смотрел не на него — в одну точку, на воду, на золотистые круги, которые расходились от фонтана. Отец отказался от ужина. Сказал, что голова разболелась после капельницы — тупая, ноющая боль, которая расползалась от висков к затылку. Попросил снотворное: «чтобы побыстрее уснуть и не мучиться». Он подождал, пока отец примет таблетку — белый маленький кружок, который Хесус проглотил с трудом, запивая водой из стакана. Укрыл его одеялом, поправил подушку, подоткнул край простыни. Тот закрыл глаза, и через несколько минут его дыхание стало ровным, глубоким, лицо разгладилось, морщины стали меньше заметны в тусклом свете ночника. Серхио постоял ещё минуту, глядя на отца — на его седые редкие волосы, на тонкую кожу на руках. Потом тихо вышел, прикрыв за собой дверь. В саду было лучше. Не пахло лекарствами, не пикал монитор, не давила белая стерильная тишина. Только ветер, вода и редкие голоса. Телефон завибрировал — резко, дробно, разрывая вечернюю тишину. Экран вспыхнул, высветив имя брата. Мужчина провёл пальцем по стеклу, поднёс трубку к уху. — Привет, — голос Андреса звучал устало, но не тяжело — так бывает после долгого дня, когда переговорил со многими, уладил дела, но внутри осталось спокойствие. — Ты где? — В саду клиники, — ответил Серхио, глядя на воду. — Отец уснул, я вышел подышать. — Ты ещё там? Как он? — Голова разболелась. Попросил снотворное. Спит теперь. Де Фонойоса помолчал. Младший услышал, как он вздохнул — не тяжело, скорее задумчиво, и на заднем плане что-то прошелестело. Может быть, Селия перевернула страницу журнала или подвинула стул. Или просто ветер пролетел за открытым окном. — Слушай, — начал он, и в его голосе появилась осторожность, будто он подбирал слова, чтобы не спугнуть, — может, поужинаем втроём? Я тут приметил один ресторан в центре, недалеко от набережной. «Le Jardin Secret». Говорят, там отличная французская кухня — конфи из утиной ножки, улитки в сливочном соусе, круассаны с миндалём. Место тихое, столики в глубине дворика, увитые плющом. Селия как раз хотела с тобой познакомиться поближе. — В голосе Андреса появилась тёплая, мягкая усмешка. — Она уже выбрала платье, представляешь? Перемерила три разных. Сказала, что хочет произвести на тебя хорошее впечатление. Серхио представил это — Селия перед зеркалом, мерит платья, хмурится, крутится, отбрасывает одно, берёт другое. Улыбнулся краем губ. — Не получится, — сказал он тихо. — Почему? — В голосе брата проскользнула обида, и Маркина почти увидел, как старший хмурится, сдвигает брови, проводит рукой по волосам — жест, который он знал с детства. — Я думал, мы всё уладили. — Это не касается нашей ссоры, — он провёл рукой по лицу, потер переносицу под очками, снял их, протёр стёкла краем футболки — стёкла были чистыми, но пальцы сами делали привычное движение. Надел очки обратно. — Мы всё уладили, правда. Просто сегодня вечером я не могу. — Что случилось? — Андрес понизил голос, стал серьёзнее. — Ничего. — Серхио смотрел на фонтан, на воду, которая переливалась в лучах заката. Ветер трепал волосы, принося запах соли и влажной земли. — Одному человеку нужна моя помощь. Я нужен ему сегодня. Де Фонойоса молчал несколько секунд. Младший слышал, как брат дышит в трубку — ровно, задумчиво. Потом голос его изменился, стал тише, почти доверительным, как в те редкие моменты, когда они оставались вдвоём и говорили по душам. — Это девушка, да? — спросил он, и в его голосе не было насмешки — только мягкое понимание. Он не ответил. Только сжал телефон чуть крепче. Андрес выдохнул — не тяжело, скорее удовлетворённо, будто его догадка подтвердилась. — Кто она? — спросил он прямо. — Где ты успел её найти за эти три дня в Сан-Себастьяне? — Это не важно, — ответил Серхио, и голос его стал жёстче, чем он хотел. — И это не то, о чём ты думаешь. Просто небольшой дружеский жест. Я помогаю человеку, который помог мне. — Конечно, — протянул брюнет, и в этом «конечно» было столько невысказанного, что Маркина почувствовал, как краснеет. Повисла пауза. Серхио смотрел на фонтан, на воду, которая переливалась в лучах заката. Потом сказал: — Давай лучше завтра пообедаем. В том ресторане, который ты предложил. После визита к отцу. Втроём. — Брат удивился — молчал секунду, потом ответил: — Хорошо. Завтра так завтра. — Но знай: за обедом я ничего тебе не расскажу, — добавил он, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на усмешку. — Увидим, — хмыкнул Андрес. — Ты меня недооцениваешь, братишка. Я умею разговорить кого угодно. — Меня — нет. — Посмотрим. — Маркина не ответил. Смотрел на воду, на золотистые круги. — Ладно, — сказал старший. — Иди. Спасай свою принцессу. — Она не принцесса, — тихо отрезал Серхио. — Конечно конечно, — в голосе Андреса слышалась улыбка. — Пока, братишка. — Пока. Де Фонойоса отключился. Мужчина убрал телефон в карман, откинулся на спинку скамейки, закрыл глаза. Фонтан журчал, птицы перекликались в кронах, где-то далеко кричали чайки, провожая день. Солнце почти село, и тени стали длиннее, деревья окрасились в золотой и розовый. Он посидел так минуту, другую, слушая тишину, которая уже не давила, а обволакивала, давала передохнуть. Он думал о том, что сказал ему брат несколько минут назад. Не вслух — про себя. О том, что Андрес не знал и не мог знать, но что сам Серхио носил в себе годами. Трое отношений за девятнадцать лет на острове. Все — какие-то неудачные, будто он не умел иначе. Первые — в первые годы на Тенерифе, с официанткой из соседнего ресторана. Она была яркая, громкая, вся из смеха и жестов. Она хотела, чтобы он бросил всё, уехал с ней в Барселону, открыл свой бизнес. Он не хотел. Она ушла через полгода, назвав его «камнем, который не способен чувствовать». Вторые — через несколько лет, с туристкой из Германии. Короткий роман, неделя страсти, а потом она улетела, и он даже не попрощался. Она прислала открытку из Берлина, написала: «Ты хороший, Серхио, но с тобой слишком тихо. Я не могу жить в тишине». Третьи — закончились шесть лет назад. Самые долгие, почти два года. Она работала в отеле, в отделе бронирования. Он думал, что на этот раз всё по-другому. Она была спокойной, понимающей, не давила, не требовала. Но однажды она сказала: «Ты не пускаешь меня внутрь, Серхио. Ты вообще никого не пускаешь». И ушла. После этого он поставил на себе крест. Записал себя в монахи, как когда-то пошутил Андрес. Сосредоточился на работе, на боксе, на тишине. Он не искал никого. Не хотел искать. А теперь — Мариса. Что-то в ней было. Что-то, что цепляло, не отпускало, заставляло думать о ней снова и снова. Он не мог объяснить, что именно. Не красота — хотя она была красива, он не слепой. Не жалость — она не вызывала жалости, даже когда плакала. Что-то другое. Может быть, то, как она смотрела на него — прямо, без кокетства, без игры. Может быть, её голос — спокойный, тёплый, даже когда сообщала страшные вести. Может быть, её руки — такие хрупкие, но сильные, которыми она обнимала больных, держала планшет с анализами, вытирала слёзы. Он хотел её защитить. Это чувство пришло не сегодня — вчера, когда он увидел её с тем наркоманом. Или даже раньше, в кофейне, когда она рассказывала об Айноа. Или в клинике, когда она сидела в кресле, обхватив стакан с водой дрожащими пальцами. Оно росло, крепло, становилось частью его. Маркина открыл глаза. Посмотрел на фонтан, на воду, которая переливалась в лучах заката. Небо окрасилось в розовый и золотой, облака таяли, и где-то высоко пролетела стая птиц. Посмотрел на часы. 19:15. Скоро она закончит смену. Он поднялся со скамейки. Поправил очки — привычным жестом, большим и указательным пальцем. Смахнул с куртки невидимую пылинку. И пошёл к клинике — встречать Марису. Шаги его гулко отдавались на гравийной дорожке — ровные, спокойные, но в них уже не было той каменной тишины, что раньше. В них было что-то живое. --- Серхио и Мариса вышли из автобуса на остановке в квартале от её дома. Улица была почти пуста — только редкие прохожие спешили по своим делам, да где-то вдалеке лаяла собака, и лай этот казался далёким, чужим, из другой жизни. Фонари уже зажглись, разливая по мокрому асфальту жёлтые лужи света, в которых отражались облака, всё ещё тяжёлые после дневного дождя. В воздухе пахло сыростью и выхлопными газами, и эта смесь казалась тяжелее, чем обычно, оседала в горле горьким комком. Всю дорогу в автобусе они молчали. Девушка смотрела в окно, на проплывающие мимо огни, на тёмные силуэты домов, на редких людей, которые ждали на остановках. Стекла были запотевшими, и она иногда проводила по ним пальцем, прочерчивая мокрые полосы, но тут же отводила взгляд — мысли её блуждали где-то далеко, не имея отношения ни к проплывающим улицам, ни к городу за окном. Она чувствовала себя глупо и неловко за ту сцену в коридоре. За то, что набросилась на него. За то, что испачкала куртку. За то, что разрыдалась, уткнувшись ему в грудь, как ребёнок. Щёки горели от стыда, и Агирре благодарила темноту за то, что он не видит её лица. Пальцы её теребили край блузы — нервный жест, который она не могла остановить. Мужчина сидел рядом, положив руки на колени. Не смотрел на неё — только иногда бросал короткие взгляды в окно, проверяя, не пропустили ли остановку. Он видел, как она проводит пальцем по стеклу, как вздрагивает при каждом толчке автобуса. Он не спрашивал ни о чём. Не лез с расспросами. Ему было достаточно просто быть рядом — чувствовать тепло её тела через ткань блузы, слышать её дыхание, иногда прерывистое, когда автобус подпрыгивал на ухабах. Они вышли на холодный воздух. Мариса поёжилась — на ней была тонкая блузка, пиджак она оставила в ординаторской, в спешке забыла. Ветер тянул с залива, и его порывы пробирались под ткань, заставляли плечи сжиматься. Серхио заметил, как её трясёт — мелкая, нервная дрожь, которую нельзя было остановить. Он ничего не сказал. Только пошёл рядом, чуть быстрее, чтобы согреться, и его тень падала рядом с её, сливаясь в жёлтых кругах света. Молодые люди свернули на тихую улочку с красивыми старыми домами. Фасады из светлого камня, который темнел в сумерках, приобретая пепельный оттенок. Чёрные кованые французские балкончики с изящными узорами — завитки, цветы, птицы, выкованные чьими-то умелыми руками. Высокие окна с белыми пластиковыми рамами, за которыми кое-где горел свет, отбрасывая тёплые прямоугольники на мокрый тротуар. Маркина сразу узнал этот дом. Именно здесь, несколько дней назад, такси высадило Марису после их первой поездки из клиники. Он помнил, как она выходила из машины, как поправила сумку на плече, как скрылась за дверью с чёрной кованой ручкой в виде львиной головы. Он не знал, зачем запомнил. Но запомнил. Вдруг подумал, что тогда уже что-то в ней его зацепило — что-то, что не давало забыть, заставляло прокручивать в голове этот момент снова и снова. Врач кивнула в сторону поворота — вход во двор был за углом. Её губы дрогнули, она хотела что-то сказать, но голос не слушался — вырвался только короткий, сдавленный выдох. Серхио посмотрел на неё. Её трясло — то ли от страха, то ли от холода. Он не мог разобрать. Но её пальцы, сжимающие ремешок сумки, дрожали, побелевшие костяшки выделялись в свете фонаря. — Всё будет хорошо, — успокоил он тихо. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалась твёрдость, которая не оставляла сомнений. — Если там кто-то есть — я разберусь. Она кивнула. Сделала шаг. Потом ещё один. Подошвы её лоферов тихо стучали по мокрому асфальту — цок-цок-цок, дробно, нервно. Мужчина шёл рядом, чуть позади, готовый в любой момент оказаться между ней и опасностью. Они завернули за угол. Двор был погружён в полумрак — только один фонарь у входа тускло горел, разгоняя тьму вокруг себя на пару метров. Остальное тонуло в темноте, и тени от ветвей деревьев плясали на стенах. Икер стоял у ворот, прислонившись к ржавому металлу плечом. Капюшон серой толстовки был натянут на голову, из-под него торчали спутанные, давно не мытые волосы — сальные, тусклые. В руке тлела сигарета — огонёк вспыхивал и гас, освещая его лицо болезненными оранжевыми отсветами. Впалые щёки, красные глаза, тёмные круги под ними, лопнувшие капилляры на белках. От него пахло пивом, потом и чем-то кислым, сладковатым — тем самым запахом, который Серхио учуял ещё при первой встрече. Он заметил их не сразу — только когда они подошли ближе. Поднял голову, выдохнул дым, и лицо его исказила кривая, неприятная усмешка — губы растянулись, обнажая жёлтые зубы с чёрными каймами у дёсен. Маркина не думал. Его рука сама нашла её руку. Пальцы сомкнулись вокруг её ладони — тёплые, уверенные. Он чувствовал, как холодны пальцы Марисы, как они дрожат, и это прикосновение было единственным теплом в этой промозглой темноте. Она не отдёрнула. Наоборот — сцепила свои пальцы с его, крепко, почти больно, и он почувствовал, как её ногти впиваются ему в кожу. Наркоман перевёл взгляд на девушку. Усмехнулся — мерзко, с вызовом. — Мари, привет… — Голос его был хриплым, с надрывом, с каким-то скрежетом в горле. Он запнулся, разглядев в её спутнике того самого мужчину. Посмотрел на их сплетённые пальцы, и его глаза сузились. — Так это твой хахаль, да? — Икер, иди к чёрту, — голос Марисы дрожал, но она держалась. Она выпрямилась, расправила плечи, хотя Серхио чувствовал, как дрожь пробегает по её телу. — Я уже всё сказала тебе сегодня по телефону. — А я сказал, что мне нужны бабки! — Он перешёл на крик, кадык дёрнулся, жилы на шее вздулись. — Ты не понимаешь что ли? Совсем тупая? — У тебя проблемы со слухом, приятель? — Вмешался Маркина, он говорил спокойно, не повышая голоса, но в этой тишине его слова прозвучали как выстрелы. — Тебе сказали — проваливай и больше не приходи. Что не ясно? Икер дёрнулся, будто его ударили. Его лицо исказила гримаса — от злости, от бессилия. — А ты вообще заткнись! —Выплюнул он, поворачиваясь к нему. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Я не с тобой говорю. — Он снова посмотрел на Агирре. — Скажи своему псу, чтобы заткнулся. — Он… — начала она. — Кто из нас двоих пёс, это ещё вопрос, — перебил Серхио, не дав ей закончить. Голос его стал тише, но от этого только страшнее, и в нём зазвенела сталь. Он сделал полшага вперёд, и плечи его расправились, тень вытянулась на мокром асфальте. — Ты давно в зеркало смотрелся? Свою жизнь испоганил, и теперь тянешь за собой Марису? Очень по-мужски. Он замолчал на секунду, давая словам осесть. — Я повторю последний раз: проваливай отсюда. Чтобы я больше о тебе не слышал и не видел. А если продолжишь угрожать и заявляться сюда — я буду решать вопросы иначе. И поверь мне, друг, тебе мой способ не понравится. Икер замер. Его глаза метались от мужчины к Марисе и обратно, как у загнанного зверя. Он понимал, что против этого человека у него нет шансов — разница в росте, в ширине плеч, в спокойной уверенности, которая исходила от Серхио волнами. Но трубы горели. Жажда дозы была сильнее здравого смысла, сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения. — Пусть сперва отдаст мне мои деньги! — Он почти взмолился, в голосе его послышались жалобные, истеричные нотки. — Твои деньги? — Онколог усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что мужчина почувствовал, как её пальцы сжали его ладонь ещё сильнее, почти до хруста. — Не смеши меня. Ты вымогаешь у меня мои же деньги. И я тебе их не дам. Катись отсюда. На последнем слове её затрясло. Серхио сжал её ладонь крепче — не больно, а скорее в поддержку, давая понять, что она не одна. — Иди отсюда, — повторил он, делая ещё полшага навстречу. Икер посмотрел на него, потом на свою бывшую. Хотел что-то сказать — но передумал. Его губы скривились, и он сплюнул на асфальт — вязко, противно. — Мы не договорили, сука, — бросил он, глядя на Марису. — Я вернусь, когда твоего телохранителя не будет рядом. Он развернулся и быстро пошёл прочь, исчезая в темноте улицы. Сигарета упала на мокрый асфальт, зашипела и погасла, выпустив последнюю тонкую струйку дыма. Шаги его затихли — сначала громкие, дробные, потом всё тише, пока не растворились в ночном шуме. Девушка смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в сумерках. Её глаза были широко открыты, дыхание остановилось. Потом её плечи опустились. Тело обмякло. Ноги подкосились — и она начала оседать, не в силах удержать равновесие, как будто из неё вынули стержень, который держал её всё это время. Маркина успел подхватить её — поймал за талию, придержал, не давая упасть. Его рука легла на её поясницу, тёплая, надёжная. Она повисла на его руках, тяжело дыша, и он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, испуганно, готовое выскочить из груди. Пальцы её вцепились в ткань его куртки, сжимали, не отпускали, побелевшие костяшки выделялись в темноте. Они стояли так несколько секунд. Вокруг было темно и тихо. Только где-то вдалеке снова залаяла собака, и фонари шумели, разгоняя тьму. Ветер стих, и воздух стал неподвижным, тяжёлым, пахнущим мокрым асфальтом и металлом. Мариса подняла голову. Посмотрела на него — глаза её блестели от слёз, которые она сдерживала, ресницы слиплись, на щеке застыл влажный след. Губы её дрожали, она пыталась что-то сказать, но не могла. — Спасибо, — прошептала она наконец, и это слово прозвучало так тихо, что он едва расслышал. Он не ответил. Только кивнул. И продолжал держать её, пока она не перестала дрожать. --- Мариса достала ключи из сумки — долго копалась, никак не могла найти их в глубине. Наконец пальцы сомкнулись на холодном металле. Она приложила брелок к домофону, дверь щёлкнула, приоткрылась, но она не вошла. Серхио стоял в двух шагах, терпеливо ожидая, когда она войдет. Он проводил её до самого подъезда, но пока не собирался уходить. Пальцы девушки дрожали, и Маркина не хотел оставлять её одну. Не здесь, не сейчас. — Я провожу вас до квартиры, — ответил он, делая шаг вперёд. — Просто чтобы убедиться, если вы не против. — Она кивнула, и они вместе перешагнули порог. Подъезд пах сыростью и старым деревом. Лампы горели через одну, отбрасывая на стены тусклые жёлтые круги. Где-то на верхних этажах хлопнула дверь, послышались шаги и затихли. Серхио шёл следом за ней, стараясь держаться на шаг позади, чтобы не теснить её в узком коридоре. Его ботинки тихо ступали по каменным ступеням — он специально ставил ногу мягко, чтобы не нарушать тишину. Они поднялись на третий этаж. Мариса остановилась перед дверью с номером «7», обитой тёмно-коричневым дерматином. Она снова достала ключи, вставила в замочную скважину. Замок щёлкнул — глухо, надёжно. — Ну, — произнёс он, отступая на шаг и засовывая руки в карманы. — До свидания. Она толкнула дверь, шагнула внутрь. Уже хотела попрощаться, но слова застряли в горле. Вместо этого она обернулась и, глядя ему в глаза, произнесла: — Заходите. Я поставлю чай. Хочу вас отблагодарить. Он колебался. Поправил очки — привычный жест, который сейчас выглядел почти нервным. Пальцы его дрожали. — Не нужно меня благодарить, — ответил он, отводя взгляд. — Это лишнее. Мариса сделала шаг к нему. Протянула руку, взяла его за руку, сжала. Его ладонь была горячей — он всё ещё не остыл после улицы, или от того, что происходило между ними. Она не знала. — Пожалуйста, — попросила она тихо. — Это меньшее, что я могу в данной ситуации. — Он посмотрел на её пальцы, обхватившие его руку. Потом в её глаза. Кивнул. — Хорошо. Мужчина снял обувь, поставил ботинки аккуратно у стены, рядом с её лоферами. Потом куртку, повесил её на свободное плечико, поправил, чтобы не висела криво. Врач прошла вперёд, включила свет на кухне, и он последовал за ней. Кухня была маленькой, но уютной — такой, где хочется сидеть долгими вечерами с чашкой чая и смотреть на огни за окном. Белые шкафчики с деревянными ручками, столешница из светлого камня, на которой стояла глиняная кружка с остатками кофе — она не успела её помыть сегодня утром. На окне — горшок с базиликом и розмарином, их листья темнели в сумерках, пряные запахи смешивались с ароматом свежезаваренного чая. Раковина блестела — видно, она мыла её недавно, но забыла про кружку. — Присаживайтесь, — Мариса указала на небольшой обеденный стол у стены, накрытый льняной скатертью с вышитыми васильками по краю. — Я сейчас. Она поставила чайник на плиту, зажгла газ. Конфорка чихнула синим пламенем, и в тишине кухни раздалось мягкое шипение. — Извините, я оставлю вас на минуту, — бросила она через плечо и скрылась в спальне. Серхио остался один. Сел на стул, положил руки на стол, провёл пальцами по скатерти — ткань была мягкой, чуть шершавой, с вышитыми васильками, которые, наверное, вышивала её мать или бабушка. Огляделся. На холодильнике висели магниты — несколько фотографий, где она смеётся, обнимая кого-то, кого он не знал. Открытка с видами Сан-Себастьяна, календарь с пожелтевшими листами, перевёрнутый на август. На стене за спиной — полка с книгами, корешки потрёпаны, видно, что их часто открывали. В углу — старое кресло-качалка, обтянутое цветастым пледом, на подлокотнике лежала раскрытая книга, заложенная на середине. Всё здесь было тёплым, живым, обжитым. Чувствовалось, что она живёт в этой квартире не первый год — знает, где что лежит, какие половицы скрипят, в какое время солнце заглядывает в окна. Он вдруг поймал себя на мысли, что ему здесь нравится. Что он мог бы сидеть на этом стуле и смотреть на неё часами. Агирре вернулась через несколько минут. На ней было простое бежевое платье с длинным рукавом, мягкое, домашнее, из тонкого трикотажа, которое облегало её фигуру, но не подчёркивало — просто было. Волосы были собраны в тот же низкий хвост на затылке, из которого выбились несколько тонких прядей, падающих на лицо и шею. Она не стала их поправлять. Лицо её было чуть розовым — от умывания или от смущения, он не понял. Глаза всё ещё красные, но уже не так сильно, как в коридоре клиники. Она выглядела уставшей, но спокойнее, чем час назад. Домашней. Настоящей. Мужчина смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она была красива. Даже сейчас — с припухшими веками, с бледной кожей, с хвостом, который съехал набок, с домашним платьем. Может быть, именно поэтому. Потому что она не пыталась казаться. Просто была. И его сердце сжалось от мысли, что где-то в этом городе есть человек, который хочет причинить ей боль. Который угрожает ей. Который сделал её такой — напуганной, дрожащей, готовой расплакаться в любой момент. Он сжал кулак под столом, разжал. Мариса достала из шкафа заварочный чайник — белый, с мелкими цветочками, которые начинали выцветать по краям. Насыпала заварку из жестяной банки — сухие листья мелиссы и шиповника, от которых пахло летом, солнцем и чем-то далёким, почти забытым. Потом поставила на стол миску с печеньем — овсяное, с шоколадной крошкой, которое она, наверное, купила в пекарне за углом — и маленькую тарелку с вишнёвым вареньем. Варенье было густым, тёмно-рубиновым, пахло ягодами и корицей. Все её движения были тихими, почти беззвучными. Только редкие машины за окном да лёгкое позвякивание посуды нарушали тишину. За окном уже совсем стемнело, и в глубине двора горели жёлтые окна соседних домов — уютные, тёплые квадраты света. Чайник закипел. Она залила кипяток в заварочный чайник, оставила настояться. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с ароматами трав. Достала сахарницу — старую, с потрескавшейся крышкой, на которой кто-то нарисовал цветы акриловыми красками — может быть, она сама, когда была ребёнком. Поставила на стол. Села напротив Серхио. Выдохнула. Глубоко, шумно, как будто выпускала из себя всё, что держало её на плаву последние часы. — Мне кажется, он не отстанет, — тихо произнесла она, глядя на свои руки, лежащие на столе. — А вы не можете провожать меня домой каждый день. Маркина сцепил пальцы на столе, почувствовав, как ладони вспотели. — Думаю, вам следует обратиться в полицию, — ответил он, глядя ей в глаза. — Это нельзя так оставлять, Мариса. Не нормально, что вы боитесь идти домой. — Он замолчал. Провёл рукой по лицу, потер переносицу под очками. — Не знаю, какая у вас история с этим типом, — продолжил он, — но очевидно одно — он опасен. Он наркоман, и никогда нельзя быть уверенным, что у него при себе. Вдруг в кармане нож или чего похуже. Ради дозы такие как он способны на многое. Он опустил глаза, поняв, что, возможно, сказал лишнее. — Простите, — добавил он. — Вы не спрашивали моего совета, мне не следовало… — Вы правы, — перебила она, и в её голосе слышалась горечь. — Во всём. Она провела рукой по лицу, убрала выбившуюся прядь за ухо. — Икер уже давно не тот человек, которого я знала. Я поднимала его со дна последние три года наших отношений. И сейчас, спустя два года после разрыва, стало только хуже. Если раньше он хотя бы иногда лечился от зависимости и был похож на человека, то сейчас… Голос её дрогнул. Глаза её заблестели — влажно, болезненно, но она сдержалась, не позволила слезам скатиться. Только часто заморгала, сжимая пальцы в кулак под столом. Она быстро моргнула, сдержалась, сжала губы. — Я не узнаю в нём того, кого когда-то полюбила. Серхио молчал. Смотрел на неё. Пальцы его, лежащие на столе, дрогнули, будто он хотел дотянуться до неё, но не решился. — Мне жаль, что всё сложилось так, — произнёс он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Правда. Вы замечательная девушка и не заслуживаете того, что он с вами делает. Никто такого не заслуживает. Но если человек не способен принимать помощь и быть за это благодарным, то, вероятно, ему больше не следует помогать. Как бы жёстко это ни звучало. Мариса не ответила. Встала, разлила чай по чашкам. Протянула одну ему. Их пальцы не соприкоснулись, но он почувствовал тепло, исходящее от фарфора. — Спасибо, — кивнул мужчина, принимая её. Пар поднимался к потолку, пахло травами, чем-то тёплым и успокаивающим. — Запах замечательный. — Это мелисса и шиповник, — ответила она, садясь на своё место. Её пальцы обхватили чашку, греясь о её стенки. — Моё любимое сочетание. Она слабо улыбнулась — уголками губ, едва заметно. Они сделали по глотку. Чай был тёплым, чуть терпким, с лёгкой кислинкой шиповника и мятной свежестью мелиссы. Вкус детства. Вкус дома. Девушка поставила чашку на стол, снова обхватила её ладонями. — Если он ещё раз заявится, — начала она, глядя в тёмную глубину чая, — я пойду в полицию. Вы правы. Это не нормально — бояться идти домой. — Если нужна будет помощь или мои показания, — ответил он, — я к вашим услугам. Я уже дважды был свидетелем его поведения. — Спасибо, Серхио, — подняла она глаза. Помолчала, кусая губу. Потом, набравшись смелости, произнесла: — И может… может, пришло время выкинуть эту формальность и перейти на «ты»? Маркина посмотрел на неё. Чуть прищурился, потом кивнул. — Да, наверное, вы правы. Ой, то есть… ты права, — поправил он сам себя, и они оба рассмеялись. Они сидели ещё минут пятнадцать, пили чай, ели печенье, макая его в вишнёвое варенье. Говорили о пустяках. О клинике, о погоде, о том, что завтра воскресенье, а значит, можно будет выспаться. Мариса рассказывала, как в прошлый выходной чуть не сожгла сковороду, пытаясь приготовить рыбу по новому рецепту, а он слушал, улыбался краем губ и не перебивал. Их смех звучал тихо, приглушённо, чтобы не тревожить соседей, но от этого становился только теплее. Они смеялись надо всем этим, не понимая, что в этом смешного. Просто — смеялись. Потом Серхио посмотрел на часы. Почти девять. — Мне пора, — выдохнул он, поднимаясь. Он встал, прошёл в прихожую. Надел ботинки, зашнуровал их — медленно, будто не хотел уходить. Повесил куртку на изгиб локтя — не надел, только перекинул. Мариса вышла следом, остановилась у двери. — Ой, — вспомнила она. — Надо было оттереть пятно. — Пустяки, — ответил Маркина, поправляя край своей футболки. — Завтра постираю. Это мелочи. Спасибо за чай и варенье. Оно было потрясающее. — Это тебе спасибо. Она сделала шаг навстречу, приподнялась на носочки, закрыла глаза и потянулась к его щеке — по-дружески, отблагодарить за помощь. Серхио не ожидал. Он замер, когда её дыхание коснулось его кожи — тёплое, с лёгким ароматом мелиссы и шиповника. В последний момент он дёрнул головой — не то чтобы отшатнулся, скорее инстинктивно, от неловкости, оттого, что сердце вдруг пропустило удар. Её губы скользнули мимо щеки и мягко, едва ощутимо коснулись его губ. Прямо в центр. Тепло разлилось по коже, будто кто-то зажёг маленькую свечу под самой грудью. Запах её духов — цветочный, почти невесомый — смешался с ароматом чая, и на секунду мир сузился до этой точки соприкосновения. Девушка почувствовала, как его губы дрогнули под её губами — коротко, неуверенно, как будто он не знал, что делать. Её сердце замерло, а потом забилось так быстро, что стало трудно дышать. Секунда — и она уже отстранилась. Открыла глаза. Поднесла пальцы к своим губам, коснулась их кончиками, будто проверяя, не показалось ли. Щёки её горели, дыхание сбилось. Она посмотрела на него — и увидела, что Серхио смотрит на неё в ответ. Широко открытыми глазами, за стёклами очков — растерянными, удивлёнными, и в них было что-то, чего она раньше не замечала. — Ой… — вырвалось у неё шёпотом. Щёки мужчины мгновенно стали пунцовыми — даже под очками было видно, как он покраснел. — До встречи, — выдавил он, развернулся и почти выбежал из её квартиры, торопливо сбегая по ступенькам. Мариса осталась стоять в прихожей, прижимая пальцы к губам. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит. Она смотрела на закрытую дверь, за которой уже ничего не было слышно. Потом медленно прикрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. И улыбнулась. Широко, по-детски, смущённо. На кухне остывал чай, на столе осталось недоеденное печенье, а в воздухе всё ещё витал запах мелиссы, шиповника и чего-то ещё — того, что нельзя было назвать, но что изменило всё.