Трудные дети Портовой мафии

Дазай сбежал в четверг. Не в понедельник — хотя в понедельник он тоже об этом думал, лёжа на кровати и глядя в потолок. В понедельник ещё шумели подчинённые на первом этаже, кто-то ронял что-то тяжёлое, и Дазай решил, что шум — плохой фон для побега. Не во вторник — во вторник шёл дождь. А Дазай, при всей своей демонстративной безразличности к собственному комфорту и при всей своей готовности спать на ящиках и есть что попало, терпеть не мог мокрые носки. Мокрые носки были его единственной честно признаваемой слабостью — и он предпочитал не проверять, как далеко может зайти его ненависть к ним. Не в среду — в среду Ямамото-сан, повар, переживший три клановые войны, приготовил крабовые чипсы в кляре. Настоящие, хрустящие, золотистые, с тонкой корочкой. Дазай съел двенадцать штук, и уйти после этого было бы неблагодарно, а Дазай, при всех своих недостатках, не был неблагодарным. Просто плохо это показывал. В четверг было идеально. Дежурный охранник Мацуда (тот самый, с двойкой за «вероятность выжить в критической ситуации» в рейтинге Дазая и тройкой за «причёску») заступил на ночную смену. Он имел смешную привычку засыпать стоя. Дазай проверял это трижды за последнюю неделю: в час ночи он проходил мимо поста, кашлял, ронял книгу, один раз — встал прямо перед Мацудой и помахал рукой. Мацуда ни разу не среагировал. Телефона у Дазая не было. Мори не давал, и это было одним из немногих решений Мори, которые Дазай находил разумными. Телефон — это след, координаты, способ отслеживания. Зачем добровольно вешать на себя маячок? Но был план. План был прост и элегантен, как все, что делал Дазай, потому что он искренне верил в красоту простых решений, хотя скорее умер бы, чем признал, что у него есть эстетические предпочтения. Шаг первый — дождаться полуночи. Шаг второй — выбраться из комнаты через окно. Третий этаж, водосточная труба, старая, чугунная, с удобными кронштейнами через каждые полтора метра. Дазай проверил её на прочность четыре дня назад — спустился до второго этажа и поднялся обратно, просто чтобы знать, что она выдержит. Шаг третий — пересечь внутренний двор, избежав камер. Их три штуки: одна над входом, еще одна у восточной стены, третья у ворот. Мёртвая зона у восточной стены (он вычислил это на второй день жизни в штабе, потому что в первый день он изучал планировку, а на второй уже нашёл все слепые зоны). Камера у ворот мигала каждые тринадцать секунд — технический дефект, который никто не исправил, потому что никто не заметил, и потому что никто не стоял у ворот в три часа ночи и не считал мигания. Никто, кроме Дазая. Шаг четвёртый — перелезть забор. Два метра, серый бетон, но с южной стороны густой, старый плющ с одеревеневшими стеблями, которые держали вес лучше, чем некоторые лестницы. Дазай мысленно прошёл этот маршрут двадцать раз. На двадцать первый — перестал и решил, что готов. Шаг пятый — Йокогама. Шаг шестой — отсутствовал. Дазай не знал, что будет делать в Йокогаме в полночь, и его это не беспокоило. Лучшие эксперименты — это те, у которых нет гипотезы, говорил он себе, потому что так звучало научно и умно. На самом деле шестой шаг отсутствовал по другой причине. И эту причину Дазай запрятал так глубоко, что почти забыл, что она есть. Гипотеза была. Маленькая, тщательно спрятанная в самом тёмном углу его сознания, завёрнутая в слои иронии и цинизма, как подарок, который стыдно вручить. Детская. Из тех, которые задают шёпотом, в темноте, натянув одеяло до подбородка. Заметят ли? Будут ли искать? Как быстро? Побег прошёл безупречно. Водосточная труба выдержала. Скрипнула только один раз, на уровне второго этажа. Камеры не поймали: Дазай прошёл двор по дуге, вдоль восточной стены, мягкими бесшумными шагами. Мацуда не проснулся, даже не шелохнулся, стоял у входа как декоративная статуя с плохой причёской. Забор не стал препятствием: плющ держал, кладка не крошилась, и через минуту Дазай уже сидел верхом на стене, одна нога с той стороны, другая — с этой, между мафией и городом, между «дома» и «нигде». Он спрыгнул на ту сторону, где «нигде». К двенадцати двадцати Дазай стоял на тёмной улице по ту сторону ограды и вдыхал ночной воздух Йокогамы. Воздух был другим, не таким, как пахло внутри штаба, где всегда веяло кофе, оружейной смазкой и чьим-то одеколоном. Здесь пахло свободой. Свобода пахла морем, жареными каштанами откуда-то из-за угла, наверное, поздний ларёк, наверное, усталый продавец, наверное, кто-то тоже не спит — и, едва уловимо, мусорными баками. Дазай знал этот запах. Он вырос в нём. Раньше, до Мори, до штаба, до горячей воды и крабовых чипсов, этот запах был его миром. Всем миром. Теперь же он казался чужим. Знакомым, но чужим. Дазай пошёл куда глаза глядят. Ночная Йокогама, которую он знал ранее, была голодной, опасной, полной взрослых, от которых нужно прятаться, полной углов, в которых можно спать, если свернуться клубком и не шевелиться, полной утр, которые наступали слишком рано и приносили только одно: ещё один день. Та Йокогама была серой, мокрой, равнодушной. Теперь Йокогама была другой. И он был другой. Дазай был по-настоящему сыт, потому что утром на кухне Ямамото-сан поставил перед тобой тарелку риса и хмуро спросил, будет ли он сегодня есть овощи. Он был одет в чистую, подобранную по размеру одежду, пусть и не подобранную по вкусу (у Дазая были замечания к выбору цветов, но он держал их при себе, потому что жаловаться на цвет одежды, когда месяц назад ты носил чужие обноски, было бы даже по его меркам чрезмерно). И он принадлежал организации, одно название которой заставляло некоторых людей переходить на другую сторону улицы, оглядываться через плечо и ускорять шаг. Это меняло перспективу. Это меняло всё. Он шёл по набережной, засунув руки в карманы. Этот жест он подсмотрел у Хираи, старшего оперативника (с тройкой за полезность и двойкой за причёску). Хираи засовывал руки в карманы, когда шёл по коридору после совещания, и это придавало ему вид уверенного в себе человека. Дазай скопировал этот жест и использовал его теперь при каждой возможности, потому что ему казалось — или он хотел, чтобы ему казалось, — что так он выглядит как опасный, серьёзный, взрослый человек. В десять лет, в чистой одежде, с растрёпанными волосами и слишком большой курткой, он выглядел как потерявшийся ребёнок, которого нужно отвести в полицейский участок и напоить горячим какао. Но Дазай об этом не знал. Или знал, но предпочитал свою версию реальности — ту, в которой он был не потерявшимся, а выбравшим. Он дошёл до порта. Это заняло пятнадцать минут. Шел мимо закрытых магазинов с тёмными витринами, мимо спящих жилых домов с одинаковыми балконами, из которого лился жёлтый свет и доносился звук телевизора. Продавец за стойкой поднял голову, когда Дазай прошёл мимо стеклянной двери, и тут же опустил. Маленький мальчик ночью. Не его дело. В Йокогаме хватает вещей, которые — не его дело. Порт был красивым. Вода была чёрной, густой, тяжёлой, и в ней дрожали отражения портовых огней, силуэты кораблей, как спящие киты. Дазай сел на бетонный парапет, который шёл вдоль широкой набережной. Свесил ноги. Кеды болтались далеко над водой, метра три, может, четыре, но Дазай чувствовал воду, её притяжение, безразличие и глубину. Где-то далеко низко и протяжно гудел паром. Ветер пах солью и машинным маслом. Над головой чистое небо. Дазай сидел и ждал. Не осознанно. Он бы никогда не признался, что ждёт, — ни себе, ни Мори, ни Элис, ни Ямамото-сану с его крабовыми чипсами, ни Танаке-сэнсэю, который ушёл, но чья фраза — «ему нужен кто-то, кто сможет за ним угнаться» — до сих пор звучала у Дазая в голове, как эхо в пустой комнате. Он не ждал. Просто сидел, смотрел на воду, считал минуты. Считать было легче, чем думать, а думать было легче, чем чувствовать, а чувствовать он не хотел. Двенадцать тридцать. Волна ударилась о бетон внизу. Отступила. Ударилась снова. Час ночи. Мимо прошла рыжая, тощая кошка с порванным ухом. Посмотрела на Дазая жёлтыми глазами, как на коллегу. Ушла. Час двадцать. Никого. Дазай поболтал ногами. Кеды описали маленькие дуги в воздухе над водой. Он поёжился. Ночью было прохладнее, чем он рассчитывал, гораздо прохладнее, и ветер с моря, который час назад казался тёплым, теперь забирался под рубашку, под кожу и под рёбра. Он не взял новую теплую куртку. Дазай оставил ее на спинке стула в своей комнате. Намеренно. Потому что куртка — это привязанность, а привязанность — это слабость, а слабость — это то, чего Дазай Осаму не может себе позволить. Это был единственный просчёт в его безупречном плане, и он злился на себя за это больше, чем за всё остальное. За то, что замёрз. За то, что тело предавало его — снова и снова. Тело хотело тепла. Тело хотело куртку. Тело хотело — домой. Час сорок. Тихо. Пусто. Город спал — или делал вид, как Дазай делал вид по утрам, когда Мори заходил проверить, не разобрал ли он ещё один замок за ночь. Огромный, равнодушный город лежал вокруг него, и никому — ни одному из миллиона людей, которые спали в своих кроватях, под своими одеялами, за своими дверями — никому не было дела до маленького мальчика на парапете. Ну, разумеется. Чего он ожидал? Он знал ответ. Всегда знал. Он ожидал ровно того, что получил — пустоту, тишину, равнодушие мира, который не обязан замечать тебя, который не подписывался тебя любить, которому ты не нужен, как не нужна капля дождя в океане, — одной больше, одной меньше, какая разница. Дазай лёг на спину, прямо на холодный бетон парапета, раскинув руки. Над ним — небо, рыжеватая городская мгла, ни одной звезды. Даже звёзды и те не смотрели на него такого жалкого. Бессмысленно. Всё бессмысленно. Он сбежал, и никто не заметил, и это доказывало то, что он и так знал. Людям всё равно на него. Мори подобрал его, потому что увидел что-то полезное — инструмент, оружие, ресурс. Способность. «Неполноценный человек». Красивое слово для красивой способности, и мальчик, который её носит, — просто упаковка. Не ребёнок. Он закрыл глаза. Бетон под спиной был шершавый и холодный. Внутри, где у обычных детей бывает что-то тёплое, живое, что-то, что заставляет бежать навстречу, а не от, — было пусто. Знакомая, привычная, старая пустота, которая жила в нём дольше, чем он себя помнил. Ладно. — Знаешь, — сказал голос откуда-то справа, негромко, спокойно, как будто они продолжали разговор, начатый час назад, — для вундеркинда ты выбрал очень предсказуемое место. Дазай открыл глаза. На краю поля зрения, справа, чуть выше горизонта был силуэт. Знакомый. Высокий. С волосами, которые обычно лежат безупречно, а сейчас слегка растрёпаны, будто он бежал. Или шёл быстро. Или — искал. Мори стоял в трёх метрах от него. Без пиджака. В одной белой рубашке с закатанными рукавами, чего Дазай не видел никогда: Мори всегда был в строгом костюме. Он выглядел так, будто оделся в спешке — схватил первое, что было, и выбежал, не глядя в зеркало. Или так, будто искал кого-то по тёмным улицам города в два часа ночи и забыл, что он — глава Портовой мафии, а главы мафий не бегают по набережным в рубашке и без оружия. Хотя (Дазай присмотрелся), нет, оружие было. Кобура под рубашкой, левый бок. Мори не забыл. Мори никогда ничего не забывал. — Набережная, — продолжил Мори, подходя ближе, и его шаги были тихими, размеренными. — Ты всегда идёшь к воде. Я заметил это ещё в первый день. Ты смотрел в окно в сторону моря. Каждый раз, когда ты задумываешься, когда тебе плохо или скучно, или когда ты притворяешься, что тебе всё равно, ты поворачиваешься к морю. Как стрелка компаса. Дазай медленно сел. Сердце стучало быстро, глупо, предательски, но лицо осталось спокойным. Лицо всегда оставалось спокойным. Лицо — это единственное, что Дазай умел контролировать идеально, безупречно, без единого сбоя. Всё остальное — сердце, руки, дыхание, глупые, детские, иррациональные надежды — подчинялось пока плохо. — Который час? — спросил он ровным и нейтральным голосом. Как будто его нашли не на парапете над чёрной водой в два часа ночи, а в библиотеке за книгой. — Два. — Сколько времени вам понадобилось, чтобы заметить? Мори не ответил сразу. Вместо ответа он подошёл и сел рядом на тот же парапет, свесив ноги точно так же. Взрослый мужчина в дорогих брюках — теперь уже не таких дорогих, потому что они теперь испорчены бетоном, и пылью, и портовой солью — на грязном парапете у чёрной воды, рядом с десятилетним мальчиком, который считал звёзды, которых не было. Нелепое зрелище. Абсурдное. Из тех, которые не укладываются ни в какую стратегию, ни в какой план. — Двадцать три минуты, — сказал Мори, бросив короткий взгляд на наручные часы. Дазай моргнул. Один раз. Быстро. — Что? — Двадцать три минуты после того, как ты вылез из окна. — Мори говорил спокойно, ровно. — Камеру у восточной стены я перенастроил три дня назад. Ту, которая, как ты думал, имеет мёртвую зону. Мёртвой зоны больше нет. Я сдвинул угол обзора на четырнадцать градусов. Тяжелая тишина. — Вы знали. — Я предполагал, — ответил Мори. — Ты изучал камеры слишком внимательно для человека, который не планирует ими воспользоваться. Ты мерил шагами расстояние от восточной стены до забора — не один раз, не два, четырежды, в разное время суток. Ты проверял водосточную трубу — я видел царапины на кронштейне второго этажа. И ты был подозрительно послушным последние два дня. — Чуть улыбнулся. — Для тебя, Дазай, послушание — это верный признак того, что ты что-то задумал. Чем тише ты себя ведёшь, тем внимательнее мне нужно слушать. Дазай смотрел на него. Считывал. Сканировал. Искал ложь по движению зрачков, по положению плеч, по ритму дыхания. Не находил. Это было хуже, чем найти. — Если вы знали через двадцать три минуты, почему пришли только сейчас? — Потому что я хотел дать тебе время. — Время на что? — Убедиться. — В чём? — В том, что тебя ищут. Дазай отвернулся резко, рывком, всем телом — так он делал каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко к тому, что он прятал. Мори видел его узкую, тонкую, напряженную спину, и не стал поворачивать его обратно. Не потянулся. Не тронул. Просто сидел рядом и ждал. — Это глупо, — сказал Дазай наконец. Голос был ровный, тщательно контролируемый, выстроенный по кирпичику, как стена. Почти идеально. Почти. — Это глупый, иррациональный, бессмысленный тест. Я знаю, что вы меня нашли, потому что я вам полезен. Потому что у меня способность, которая стоит больше, чем все замки в вашем здании. Это логично. Это рационально. — Он сглотнул — быстро, незаметно, но Мори услышал. — Не нужно придумывать другие причины. — Ты прав, — сказал Мори. Дазай чуть вздрогнул, как человек, который ожидал удара и получил его. — Ты мне полезен, — продолжил Мори, и его голос не стал мягче, теплее, остался ровным, точным, потому что Мори Огай не умел утешать, не учился этому, не считал нужным, но сейчас, на этом парапете, в два часа ночи, он делал то, что мог: говорил правду. — Ты невероятно умён. Ты видишь вещи, которых не видят взрослые. Твоя способность, может изменить баланс сил в этом городе. Через несколько лет ты будешь одним из самых опасных людей в Йокогаме. Всё это — правда. Дазай поджал губы. Кирпичик дрожал сильнее. — Но, — сказал Мори, подчеркивая. — Я поднялся в два часа ночи не поэтому. — А почему? — Потому что ты не взял куртку. И на улице холодно. Мори снял с плеча что-то, чего Дазай не заметил раньше. Это было поразительно, потому что Дазай замечал всё, всегда, каждую деталь, каждый предмет, каждую пуговицу на чужой рубашке, но куртку он не заметил, и потом, гораздо позже, он будет думать об этом и не сможет понять, как пропустил, и единственное объяснение, которое он найдёт, будет таким: он не искал. Он не искал, потому что не верил, что кто-то принесёт. Куртка. Его новая, теплая, темно-синяя, чуть великоватая куртка, с биркой, которую Дазай так и не срезал. Мори положил её рядом с ним на парапет. Не навязывая. Скорее предлагая. Дазай посмотрел на куртку. — Это манипуляция, — сказал он тихо. Тише, чем хотел. Тише, чем должен был. — Это всего-лишь куртка, Дазай-кун, — ответил Мори. — Вы пытаетесь вызвать у меня эмоциональную привязанность через демонстрацию заботы. Это классический приём. Удовлетворение базовой потребности создаёт иллюзию безопасности, иллюзия безопасности формирует зависимость, зависимость обеспечивает контроль. Я читал об этом. — Пауза. — В вашей же библиотеке. — Я пытаюсь сделать так, чтобы ты не простудился, — сказал Мори. — Лечить детский насморк ниже моего достоинства. Я хирург, а не педиатр. Дазай не двигался. Секунду. Две. Три. Куртка лежала на бетоне, ветер чуть шевелил рукав, как будто куртка дышала, как будто ждала. Потом Дазай потянулся к ней и надел. Молча. Не глядя на Мори. Не благодаря. Просто — надел, и засунул руки в рукава, и спрятал пальцы в ткань. Куртка была тёплой, потому что Мори нёс её на плече, и тепло его тела осталось в ткани, и Дазай чувствовал его — чужое тепло, впитавшееся в подкладку, — и это было невыносимо, и он не мог остановиться. Мори не ждал благодарности. Мори никогда не ждал от Дазая благодарности. Они сидели на парапете ещё долго. Мори сидел прямо, спокойно. Он смотрел поверх воды на горизонт, где море встречалось с небом, на огни кораблей, которые двигались медленно, как мысли в два часа ночи. Он дышал ровно и ждал. Он умел ждать. Дазай, подтянув колени к груди, обхватил их руками, спрятав лицо в воротник куртки. Он такой маленький. Свёрнутый. Как в самом начале, он сидел на перевёрнутом ящике, в грязном переулке, в чужой, взрослой, подвёрнутой одежде. Только теперь одежда была своя, и куртка была тёплой, и рядом, на расстоянии вытянутой руки, сидел человек, который пришёл за ним. — Мори-сан, — сказал Дазай через какое-то время. Голос был глухой, спрятанный в воротнике. — Я хочу задать вам вопрос. И я хочу, чтобы вы ответили честно. Можете? — Хорошо. — Если бы я был бесполезным, — слова шли медленно, по одному, и каждое он выбирал так, как хирург, который оперирует самого себя, — если бы я был обычным. Тупым. Неинтересным. Если бы я не умел вскрывать замки, не видел чужих слабостей, не мог отключать способности прикосновением. Просто бездомный мальчишка с улицы. Обычный, бесполезный, неособенный, одноразовый мальчишка, без мозгов, без способности, без… — Он махнул рукой, резко, зло, как будто сбрасывая что-то с пальцев. — Без всего. Пустой. Вы бы всё равно пришли? Мори думал. Долго. Дольше, чем Дазай ожидал, — и мальчик чувствовал, как с каждой секундой тишины внутри него что-то затвердевает, как цемент, как лёд, как тот самый бетон, на котором они сидели. Вот, думал он. Вот и ответ. Пауза — это ответ. Тишина — это ответ. Он считает, взвешивает, ищет правильную формулировку, ту, которая будет достаточно убедительной, чтобы я поверил и не сбегал больше, потому что побеги причиняют неудобство, а неудобства — это то, чего Мори Огай не любит. Но Мори думал не поэтому. Мори мог ответить мгновенно, в ту же секунду, когда вопрос прозвучал. Он думал долго, потому что Дазай попросил честность. А честность требовала правильных слов. — Да, — сказал он наконец. — Пришёл бы. — Почему? — Потому что я уже поставил будильник. Дазай медленно поднял голову, посмотрел на него со смесью восторга и испуга. — Что? — Будильник. — Мори чуть улыбнулся — и Дазай увидел кривую, немного неуклюжую улыбку. — На каждую ночь. С того дня, когда ты начал изучать камеры. Но это не для того, чтобы поймать тебя. Для того, чтобы знать, когда идти за тобой. — Пауза. Дазай молчал. Мори видел, как он обрабатывает информацию по глазам, микродвижениям зрачков, по тому, как мальчик поворачивает факт со всех сторон, жадно, ища трещину, фальшь, подвох, который должен быть, потому что подвох есть всегда, потому что мир устроен. — Вы ненормальный, — сказал Дазай. — Возможно. — Нормальные люди не ставят будильник на два часа ночи из-за чужого ребёнка. — Ты не чужой. Одно короткое, простое, негромкое предложение, повисло в воздухе между ними. Мори не умел делать слова тёплыми. Он не учился этому, не практиковал, не считал нужным — тепло было для других, для тех, кто может позволить себе быть уязвимым, а уязвимость — это роскошь для босса Портовой мафии. Но «ты не чужой» — факт. Голый, простой, неудобный факт, который Мори обнаружил в себе, как обнаруживают опухоль. Дазай втянул голову в плечи. Чуть великоватая куртка поднялась до ушей. Рукава закрывали ладони. Он выглядел маленьким, десятилетним, обычным ребенком без способностей, без гениальности, без тёмных глаз, которые моментально считывали людей Просто маленький мальчик в большой куртке на холодном парапете, которому сказали, что он не чужой. — Идём домой, — сказал Мори, вставая. Он сказал «домой». Не «в штаб», не «обратно», не «в здание». Домой. Дазай это услышал. Ни один из них не прокомментировал. Дазай не двигался. — Дазай. — Секунду. Мори ждал. Стоял на набережной в мятой рубашке и бесконечным терпением, которое он не знал, что имеет, пока не появился этот мальчик. — Мори-сан, — сказал Дазай, не поднимая головы. Голос шёл из куртки, из воротника. — Я, наверное, сбегу ещё раз. — Я знаю. — И ещё. И ещё. Много раз. Потому что мне нужно… — Он остановился. Подбирал слово. Не мог найти. Или мог, но не хотел произносить, потому что слово было «проверять», а за «проверять» стояло «я вам не верю», а за «я вам не верю» стояло «я хочу вам верить», а это — самое страшное из всего. — Я знаю, — повторил Мори. И протянул руку. — И каждый раз я приду за тобой. Дазай посмотрел на протянутую руку. В переулке, месяц назад, он посмотрел на эту руку как на ловушку. Сейчас — как на огонь: зная, что может согреть, зная, что может сжечь, не зная, которое из двух случится, если подойти. Он не взял руку. Спрыгнул с парапета легко, по-кошачьи, на обе ноги, и пошёл вперёд, засунув ладони в рукава куртки, спрятавшись в ней, как в норе. Но пошёл в правильном направлении. К штабу. К комнате на третьем этаже. К мягкой кровати, к теплому одеялу, к утреннему рису, к Ямамото-сану, который будет хмурить брови и снова спрашивать про овощи. К дому. Мори шёл за ним, чуть позади, на два-три шага. Между ними три шага пустого пространства. Три шага ночного воздуха, пахнущего морем. Расстояние, которое Дазай сократит сам, когда будет готов. Не сегодня. Сегодня он ещё не верит. И не завтра. Завтра он будет делать вид, что этой ночи не было. Но однажды. Через неделю, месяц, может, год. Однажды он обернётся и пойдёт рядом, а не впереди. Однажды он возьмёт протянутую руку. Мори был терпелив. А ночи в Йокогаме — длинные. На следующее утро Мори обнаружил на своём столе записку. Она лежала поверх документов ровно по центру, придавленная карандашом Элис (розовым, с блестками; откуда он его взял — отдельная загадка). Мелким, острым, кардиограммным почерком было расписано: «У пистолета Мацуды-сана просрочено техобслуживание. Решётка на вентиляции в восточном крыле держится на двух винтах вместо четырёх. Камера у ворот мигает каждые пятнадцать секунд — достаточно, чтобы проскочить. Водосточная труба на третьем этаже скрипит — нужна смазка, или кто-нибудь услышит. P.S. В следующий раз я выберу менее предсказуемое место. P.P.S. Спасибо за куртку». Мори прочитал записку. Перечитал. Провёл пальцем по последней строчке — «спасибо за куртку» — и почувствовал, как внутри, в том месте, где месяц назад было пусто, а теперь было что-то другое — тёплое, неудобное, неампутируемое, — что-то сдвинулось ещё на миллиметр. Сложил записку, положил в ящик стола, туда же, где лежало сочинение на четыре страницы. Ящик заполнялся медленно, бумажка за бумажкой. Мори вызвал Мацуду и велел наконец почистить оружие. И поменял будильник — на полчаса раньше. На всякий случай.