Трудные дети Портовой мафии

Дазай наблюдал за Элис с первого дня. Это было неизбежно, поскольку он наблюдал за всеми: за охранниками — кто засыпает на посту, кто нервничает, у кого оружие вычищено, а у кого нет; за поваром — какой рукой тот режет, где прячет ножи и почему по средам готовит крабовые чипсы в кляре (традиция? или тайная симпатия к маленькому мальчику, который ест только их?). Он сразу подметил, что Мори держит чашку с кофе левой рукой, хотя пишет правой. Значит, правая всегда свободна на случай, если придется перехватить скальпель. Но Элис стояла особняком. Она была отдельным файлом в его голове, с жирной, подчеркнутой дважды и обведенной в рамку пометкой: «непонятно». А Дазай ненавидел непонятное. Непонятное — это неконтролируемое, а значит — опасное. Опасное же нужно либо разобрать до винтика, либо обойти стороной, третьего не дано. И там же стояла вторая пометка — «не трогать». Вот это казалось по-настоящему странным. Дазай осязал этот мир через прикосновения, он трогал всё. Вскрывал замки пальцами, скрепками, заколками, а один раз — зубочисткой, просто ради эксперимента. Разбирал любые механизмы: часы, камеры, дверные петли. Переворачивал чужие вещи, рылся в документах, вытаскивал батарейки из пультов и возвращал обратно, чтобы понять их устройство. Его беспокойные, цепкие, вечно голодные руки жили собственной жизнью. Ему требовалось потрогать, разобрать и проверить на прочность каждую деталь вокруг. Но к Элис он не прикасался. С самого первого дня. Даже случайно, даже мельком не пытался. Когда они сидели рядом на диване и она передавала ему карандаш, их руки замирали в сантиметре друг от друга. Пальцы Дазая уклонялись сами собой, точно два одноименных магнита, физически не способных соприкоснуться. Он не знал почему. Точнее, не мог сформулировать. А для Дазая, привыкшего давать определения всему и относившегося к словам как к точнейшим отмычкам, подобное было невыносимо. Рядом с Элис всё ощущалось неправильным. Она пахла карандашами и бумагой, выглядела как обычная светловолосая, голубоглазая девочка в нарядном платье, но за этим скрывалось что-то еще. Словно воздух вокруг нее имел другую плотность, а само пространство неуловимо искажалось. Дазай не понимал природу этого явления. Он просто подчинялся внутреннему приказу: не трогай. И не трогал. Первые две недели он ограничивался пассивным созерцанием. Терпеливо и методично собирал данные, как ученый, столкнувшийся с не поддающимся классификации феноменом. Элис сопровождала Мори повсюду: в кабинете, на прогулках по коридорам, за ужином. Маленькая девочка в неизменно безупречном платье, чье лицо балансировало между кукольной безмятежностью и чем-то, чему Дазай никак не мог подобрать определение. Мори покупал ей наряды каждую неделю, иногда по два сразу, и Элис примеряла их с серьезностью генерала, инспектирующего войска. Наедине они разговаривали много и подолгу. Дазай заметил, что тон Мори никогда не был снисходительным — это не было общением взрослого с ребенком. Они говорили на равных. Мори искренне советовался с ней и порой менял свои решения после ее слов, что выглядело самым поразительным зрелищем за последние полгода. Подчиненные относились к Элис настороженно. Не как к ребенку, не как к дочери босса и уж точно не как к объекту для заботы. Скорее как к аномалии, которую безопаснее не замечать и не обсуждать. В коридорах ее обходили по широкой дуге, словно лужу или оголенный провод под напряжением. Ни один человек в штабе, кроме Мори, не заговаривал с ней и не называл по имени, хотя Дазай точно знал — её видят все. В итоге он завел для нее отдельный список в тетради, соседствующий с рейтингом подчиненных и уязвимостями в системе безопасности: Элис не ест. Никогда. Мори-сан ставит перед ней тарелку, она водит по ней палочками, перекладывает рис с места на место, но еда не убывает. Ни одного проглоченного кусочка за две недели. Я проверял. Элис не устает. Она способна рисовать часами в одной позе, не меняя положения ног и не затекая. Ни разу не потянулась, не зевнула, не встала размять спину. Люди на такое не способны. Даже самые выносливые. Элис не покидает определенного радиуса вокруг Мори. Я замерил его шагами: от двери кабинета до конца коридора, до кухни, до библиотеки. Примерно сорок метров. Дальше она не ступает никогда. Как собака на невидимой привязи, только собаки иногда рвутся вперед, а Элис — нет. В самом низу Дазай размашисто вывел красным карандашом, который стащил у самой же девочки:

«Она — не человек».

В этом выводе не было драмы, лишь сухой факт. Такой же, как «вода мокрая», «Мори-сан пьет слишком много кофе» или «Мацуда — худший охранник в истории». Элис не являлась человеком. Дазай не знал, чем именно она была — механизмом, иллюзией, проекцией или явлением, которому еще не придумали названия, — но четко понимал, чем она не была. Самое забавное, что это его ничуть не пугало. То, что рядом обитает существо, способное периодически мерцать, обходящееся без еды и сна, волновало его не больше, чем сложный замок на двери оружейной: интересно, необычно, требует изучения. Его пугало другое: он чувствовал ее природу физически. Кожей. На третьей неделе Дазай пришел к выводу, что пассивного наблюдения мало и пора переходить к действиям. Но его планы были нарушены. В штаб вернулась Коё. О ее существовании Дазай узнал в четверг за завтраком, когда Мори, балансируя между глотком кофе и подписанием очередного документа, вскользь обронил: — Завтра приезжает Коё-сан. Будь вежлив. — Кто это? — поинтересовался Дазай. — Озаки Коё. С недавних пор она входит в исполнительный комитет. Последние два месяца она провела в командировке. — Почему я должен быть с ней вежлив? Мори посмотрел на него поверх чашки: — Дазай. Это не просьба. В голосе босса прозвучала та самая дипломатическая нота, за которой обычно скрывается угроза ядерного удара. Дазай оценил тон. — Я всегда вежлив, — отозвался он. — Ты вчера заявил Хираи, что его новый план напоминает домашнее задание умственно отсталого ученика. — Это была конструктивная критика. — Хираи после этого молчал два часа. — Значит, критика возымела эффект. Мори глубоко и медленно вздохнул, черпая остатки терпения, которое за три недели общения с Дазаем разрослось до размеров Тихого океана. — Коё — особенный человек. Она… — Он сделал паузу, подбирая верное слово, и Дазай уловил на его лице редкое, непривычное выражение, похожее на искреннее уважение. — Она важна. Для организации и для меня лично. Я прошу тебя: не надо подколов, аналитики и составления рейтингов. Просто познакомься. Она тебе понравится. Можешь относиться к ней как к старшей сестре. Дазай внимательно посмотрел на него и моргнул: — Вы её боитесь. — Я её уважаю. Мори допил чай и поднялся, оставив реплику без ответа. Дазай же остался за столом, размышляя о женщине, которую сам глава Портовой мафии просил не провоцировать. Это мгновенно сделало ее самым интригующим персонажем в этом здании. После Элис, разумеется. Коё прибыла в пятницу, ровно в одиннадцать утра. Дазай услышал ее приближение задолго до того, как увидел. Шаги незнакомки не походили ни на чьи в штабе. Люди Мори ходили тяжело, в их поступи чувствовались ботинки, пол, собственный вес. Сам Мори передвигался бесшумно и выверенно, словно хирург по операционной. Хигучи частила быстрым, дробным стуком каблуков. Эти же шаги были мерными, спокойными и уверенными, но сопровождались едва слышным посторонним звуком. Что-то длинное и тонкое касалось паркета через каждые два шага. «Зонт», — догадался Дазай, осторожно выглядывая из-за двери библиотеки. — «Она опирается на зонт». Когда Озаки Коё вошла в коридор третьего этажа, Дазай впервые за все три недели пребывания в мафии не смог прочитать человека за первые три секунды. Она была ослепительно красива. Розовое кимоно с изящными белыми узорами, огненно-рыжие волосы цвета осеннего клёна на закате. Пряди были высоко уложены и скреплены заколками, которые хоть и выглядели декоративными, но — Дазай прищурился — имели подозрительно острые концы. Длинный зонт вишневого оттенка она держала так, словно это было извлеченное из ножен оружие. Коё плыла по коридору. Мимо Мацуды, который вытянулся во фрунт, будто ему в спину вставили штырь; мимо Хигучи, прижавшей папку к груди в глубоком поклоне; мимо двери кабинета Мори, которую она окинула мимолетным взглядом, оценивающим и строгим. И вдруг остановилась. Потому что заметила Дазая. Мальчик нескладно торчал из-за библиотечной двери. Встрепанные темные волосы, глубокие глаза, расстегнутая на пару пуговиц рубашка и застывшее на лице выражение, в котором смешались детское любопытство, настороженность и что-то, подозрительно похожее на признание равного. Коё замерла. Наклонила голову чуть набок, едва заметно, как птица. — А, — произнесла она. — Так это ты. Голос звучал мягко, но в нем отчетливо угадывалась стальная строгость. — Я — это я, — ответил Дазай на автопилоте. Мозг слишком интенсивно обрабатывал лавину новых данных, чтобы одновременно выдавать остроумные реплики. — Мори-сан упоминал тебя в письмах. — Коё сделала несколько шагов навстречу и остановилась на идеальной дистанции. — Дазай Осаму. Десять лет. Вскрыл оружейную заколкой, набросал план спецоперации на салфетке, загнал Хираи в экзистенциальный кризис. — На ее губах промелькнула тень улыбки. — Впечатляющее резюме для ребенка. — Я не ребёнок, — буркнул Дазай. — Да, я вижу, — согласилась Коё, и это было неожиданно. Обычно взрослые только смеялись над этой фразой. — Дети так не смотрят. Дазай моргнул: — Как — так? — Как будто тебе уже всё надоело и ты просто ждёшь, когда этот цирк закончится. — Она чуть наклонилась к нему. — Я знаю этот взгляд. Сама так смотрела, когда была маленькой. — Вы Коё-сан, — сказал он. — Озаки Коё. Можешь звать меня анэ-сан, если хочешь. Ну или «той страшной женщиной с зонтиком», как меня называют охранники. — Улыбка стала шире. — Не думай, что я не слышу, что говорят у меня за спиной. — Мори-сан просил меня быть вежливым, — вспомнил Дазай. — Он даже сказал «пожалуйста». — Ещё бы он не сказал, — хмыкнула Коё. — Он знает, что если ты мне нагрубишь, я тебе спуску не дам. — Это угроза? — Нет, просто предупреждение. Они неподвижно смотрели друг на друга — маленький мальчик и статная женщина с зонтом. В этот момент между ними происходило то, чего Мори, застывший в дверях своего кабинета с видом сапера перед двумя проводами, явно не планировал и не мог контролировать. Они признали друг друга. — Вы обладатель способности, — произнес Дазай. Это был не вопрос, а констатация. Коё выпрямилась. Ее лицо осталось безупречной маской, но взгляд сделался острее и внимательнее: — Почему ты так решил? — Зонт, — пояснил Дазай. — Вы держите его не ради защиты от солнца или дождя. Вы несете его как оружие. Но не как обычный клинок, который прячут под одеждой. Вы держите его открыто, потому что он — продолжение вас. Как рука или голос. И еще… рядом с вами воздух меняется. Не так, как с обычными людьми. И не так, как с Элис — она устроена совершенно иначе. Но по-другому. Вы будто… гудите. На частоте, которую я улавливаю не ушами. Коё молчала. Прошло три секунды, пять. Затем она плавно развернулась к Мори, чье присутствие Дазай, разумеется, зафиксировал с самого начала, и сухо бросила: — Мори. Нам нужно поговорить. Возражений не предполагалось. Их беседа за закрытыми дверями длилась около сорока минут. Дазай честно пытался подслушивать, но толстый дуб не пропускал приглушенные голоса. До него долетали лишь отдельные обрывки: «способность», «нейтрализация», «ты уверен». Лишь однажды голос Коё прозвучал отчетливо и резко: «Он ребенок, Мори! Что бы ты ни задумал — он еще ребенок». И Мори ответил ей — тихо, ровно, безэмоционально: «Я знаю». Когда дверь наконец распахнулась, Коё вышла первой. Она сразу наткнулась взглядом на Дазая, который сидел прямо на полу коридора с томиком «Записок из подполья», открытым на сто четвертой странице, усиленно делая вид, будто просто отдыхает. — Идем, — позвала она. — Куда? — Гулять. Ты бледный как полотно. Когда ты в последний раз видел солнечный свет? Дазай задумался. Ночной побег не в счет. Во время вылазки с Мори он не покидал салона машины. А до этого… — Давно, — вынужден был признать он. — Вот именно. Собирайся. Дазай вопросительно перевел взгляд на Мори. Тот коротко и спокойно кивнул. Продемонстрировал доверие — но не Дазаю, его босс не стал бы просить об этом здравом уме, а Коё. Они вышли на набережную. Ночью Дазай сбегал сюда в поисках тишины, но днем это место преображалось: залитое солнцем, шумное, наполненное криками чаек и густым запахом жареной рыбы. Коё шла рядом размеренным шагом, постукивая зонтиком. Прохожие инстинктивно расступались перед ней, сами не понимая причин своего страха. Элис семенила чуть позади в своем новом платье, прижимая к груди альбом для рисования. Коё приняла ее присутствие как нечто само собой разумеющееся — без лишних вопросов или удивленных взглядов. Дазай мысленно занес этот факт в личное дело «Коё-сан» под пунктом: «Знает истинную природу Элис». — Ты следишь за ней, — нарушила молчание Коё, не поворачивая головы. Ее взгляд был устремлен вдаль, к морскому горизонту, как у людей, привыкших смотреть на большие расстояния. — За кем? — Не паясничай. За Элис. Мори рассказал мне. Дазай привычно засунул руки в карманы брюк — жест, перенятый у Хираи и ставший уже автоматическим: — Она интересная. — Она — часть Мори. Ты ведь понял это? — Я это почувствовал. — Он недовольно поморщился. — Ненавижу это слово. «Почувствовал». Звучит так, будто я гадаю на кофейной гуще. — Это твое главное преимущество. Разум можно обмануть. Логику — запутать ложными выводами. Но интуицию, живущую в теле, обхитрить невозможно. Дазай промолчал. Он просто шел рядом — маленький, хмурый и темный спутник высокой рыжей женщины — и переваривал услышанное. — Коё-сан. — Да? — Вы тоже были одна? До того, как попали в мафию? Коё не сбавила шаг и не остановилась, но линия ее плеч едва заметно напряглась, будто на них упала невидимая тень. — Это слишком личный вопрос. — Я знаю. — И ты задаешь его женщине, которую знаешь от силы полчаса. — Знаю. Коё слегка повернула голову, демонстрируя ему свой точеный профиль, но пряча глаза: — Да, — тихо произнесла она. — Я тоже была одна. Очень давно, в прошлой жизни. И один человек — не Мори, другой — дал мне место, точку опоры, от которой можно было оттолкнуться. — Она сделала паузу. — Сейчас в этой точке стоишь ты, Дазай-кун. И то, что будет дальше, зависит исключительно от тебя. — А если «дальше» окажется хуже, чем «сейчас»? — А если лучше? — Статистически это маловероятно. — Статистика, — отрезала Коё с интонацией человека, который когда-то переломил эту самую статистику через колено, — придумана для тех, кто боится рисковать. Дазай поднял на нее глаза. Впервые за три недели в его душе вместо привычного расчета, настороженности и праздного любопытства шевельнулось что-то очень простое. Нечто похожее на то, что он испытывал рядом с Мори на крыше, с Элис на диване или с Ямамото-саном на кухне, когда повар молча пододвигал к нему тарелку с крабовыми чипсами. Это еще не было ощущением «дома» — до него оставались мили пути. Но это было четкое осознание: он не один. Они вернулись в штаб через два часа. Коё сразу ушла к Мори — докладывать, обсуждать и заниматься теми взрослыми делами, что всегда вершатся за закрытыми дверями. Дазай остался ждать в коридоре. Элис замерла рядом. Всю прогулку она вела себя непривычно тихо, на ходу делая зарисовки моря, и лишь теперь обратила на него свои большие глаза: — Она тебе понравилась. — Кто? — Коё-сан. Ты доволен. У тебя изменилось лицо. — Лицо как лицо. — Нет, другое. Вот здесь, — она легко ткнула пальчиком в собственный лоб. — Складка между бровей пропала. Дазай машинально поднял руку, касаясь кожи. Он не замечал за собой никакой складки ни до, ни после. Но Элис смотрела на него своей редкой, настоящей и теплой улыбкой, лишенной кукольного глянца, и он подумал: возможно, дело не в складке. А в том, что кто-то впервые смотрит на него достаточно внимательно, чтобы ее заметить. — Элис, — позвал он. — Что? — Ты… — Слова давались с трудом. Формулировать мысли всегда становилось тяжело, когда речь заходила не о замках, шифрах или стратегиях мафии. — Ты давно с Мори-саном? — Всегда, — просто ответила она. — Сколько существует он, столько существую и я. — И тебе… не бывает одиноко? Элис склонила голову. Ее чистые, пронзительно-голубые глаза, созданные словно из какого-то иного, нечеловеческого материала, уставились на него. Этот взгляд был слишком простым для его переусложненного интеллекта. — Бывало, — призналась она. — Раньше, когда вокруг был только Ринтаро. Я люблю его, но он вечно занят. Вечно думает. А мне иногда хочется, чтобы кто-то просто сидел рядом и молчал. — Она заглянула ему в лицо. — Ты умеешь молчать? — Мори-сан утверждает, что нет. — А сам как думаешь? Дазай взвесил ответ: — Иногда умею. Когда нет нужды казаться умным. Когда можно просто… быть. — Тогда садись рядом, — скомандовала Элис. — И молчи. Они устроились в библиотеке: Элис заняла диван, Дазай забрался в массивное кресло Мори, которое уже давно считал своей собственностью. Между ними оставалось около тридцати сантиметров. Комнату затопила тишина, наполненная тихим поскрипыванием грифеля по бумаге, шелестом страниц и далеким гулом просыпающегося города. Элис рисовала, Дазай читал. Порой он просто замирал с раскрытой книгой, бесцельно глядя в потолок, и девочка не донимала его расспросами. Это было лучше любых разговоров. Вдруг Элис негромко произнесла: — Ринтаро говорит, что я — его часть. Я не совсем понимаю, как это. Иногда мне кажется, что я просто его мысль, ставшая видимой. Иногда — сон, который забыл закончиться. А иногда — что я просто существую, и этого достаточно, без всяких объяснений. — Она задумчиво оглядела свои ладони, перепачканные розовой карандашной пылью. — Я рисую. Злюсь. Обижаюсь на тебя, когда ты съедаешь мой торт. Это ведь делает меня настоящей? — Не знаю, — ответил Дазай. Искренне, сбросив все маски. — А что делает настоящим тебя? — спросила Элис. Дазай открыл было рот, но тут же закрыл его. Снова вздохнул: — Я не знаю, — повторил он, и на этот раз фраза означала не отсутствие ответа на ее вопрос, а пугающее непонимание самого себя. — Может, это одно и то же, — рассудила девочка. — Может, мы оба немного ненастоящие. Дазай неотрывно смотрел на существо, сотканное из чужой ментальной энергии, которое при этом умудрялось дуться из-за десертов, рисовать цветы и задавать вопросы, ставящие его гениальный мозг в тупик. — Да, — тихо вымолвил он. Элис довольно улыбнулась, потянулась за чистым листом и снова принялась за работу. Спустя час вернулся Мори в сопровождении Коё. Женщина несла поднос с чаем — зрелище настолько непривычное для этих стен, что Дазай на миг забыл, как дышать. — Чай, — коротко объявила Коё, опуская поднос на столик. На нем высились четыре чашки. Четыре. Для Мори, для нее самой, для Дазая и для Элис. Дазай уставился на четвертую чашку, затем перевел взгляд на Коё, а после — на Элис. На лице девочки застыло выражение, которого он никогда у нее не видел: полная, беззащитная растерянность существа, перед которым впервые в жизни поставили приборы. — Она не пьет, — подал голос Дазай. — Я знаю, — мягко отозвалась Коё, и в ее тоне послышались теплые нотки. — Но чашка — это не всегда про чай, Дазай. Чашка — это про законное место за столом. Элис робко обхватила фарфор обеими ладонями. Она не сделала ни глотка — просто держала его, впитывая тепло. Дазай завороженно наблюдал, как ее маленькие не-вполне-человеческие пальцы прижимаются к нагретой поверхности, а черты лица разглаживаются, становясь — лишь на краткий миг — по-детски мягкими. Коё царственно опустилась в соседнее кресло, прислонив верный зонт к подлокотнику. Мори занял свое рабочее место за столом. Дазай остался сидеть с ногами в кресле, а Элис устроилась на диване, баюкая чашку поверх альбома. Их было четверо. В библиотеке. За вечерним чаем. — Коё-сан, — нарушил тишину Дазай. — Да? — Вы ведь останетесь? — В штабе? Разумеется. Моя командировка окончена. — Нет. Я имею в виду… вообще. Здесь. С нами. Он не стал расшифровывать, что имеет в виду под словом «с нами», в этом не было нужды. Коё посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом — точно так же, как на набережной, когда он выспрашивал про ее одиночество. В ее темных, глубоких глазах что-то дрогнуло. — Да, — подтвердила она. — Я останусь. Дазай удовлетворенно кивнул и уткнулся в книгу. Читать он не мог — строчки расплывались, перед глазами стоял белый лист. Внутри него, в той ледяной пустоте, где раньше гулял ветер, что-то сдвинулось. Пространство не заполнилось в миг, но конфигурация изменилась. Это напоминало перестановку мебели в заброшенной комнате, которую внезапно решили обжить: еще не уютный дом, но уже и не мертвый склеп. Мори. Элис. Коё. Повар Ямамото-сан с его неизменными крабовыми чипсами. Хигучи с ее до нелепости честными глазами. И даже Мацуда, хоть от того и было меньше толку, чем от дверной ручки. «Люди», — подумал Дазай. И оборвал мысль, не желая анализировать дальше. Поздним вечером, уже перед самым сном, Дазай заглянул в кабинет босса. Коё уже поднялась к себе на четвертый этаж, куда мальчик еще не успел наведаться с ревизией (но твердо держал это в планах). Элис устроилась на диване, рисуя в уютном круге света от настольной лампы. — Мори-сан. — Да? — Она — это вы, верно? — Он замер на пороге в пижаме, растрепанный, с зажатой под мышкой книгой. — Элис. Она принадлежит вам. Не дочь, не воспитанница. Она соткана из вас. Вы упоминали термин «способность». Так вот, она и есть эта способность. Ваше воплощение. Кабинет накрыло тишиной. Мори не спеша отложил перьевую ручку, выравнивая ее строго параллельно краю стола. — Ты поразительный ребенок, Дазай, — негромко произнес он. — Это не ответ. — Ответ. Просто не тот, который ты рассчитывал услышать. Дазай пристально вглядывался в лицо босса, считывая микромимику. Лжи не обнаружилось. Он коротко, рубящим движением кивнул, ставя точку: — Хорошо. Но вы обещали рассказать подробнее. — Я помню свои обещания. — И еще, Мори-сан. — Дазай вдруг замялся. Мори зафиксировал этот редкий момент: мальчик, который никогда не колебался и всегда имел в запасе колкость, внезапно замер, словно следующая фраза весила слишком много. — Это ощущение рядом с ней… Другой воздух. Это ведь ненормально? Обычные люди не чувствуют того, что чувствую я. И с Коё-сан было так же. Чуть слабее, по-другому, но было. Я физически ощущаю каждого обладателя дара. Будто мне в череп встроили антенну, о которой я не просил. Мори помолчал, взвешивая каждое слово, после чего произнес: — Да. Обычные люди этого не чувствуют. — Значит, я тоже… — Мы обязательно вернемся к этому разговору, — мягко перебил его Мори. — Я обещаю тебе. Очень скоро. Но не сегодня, Дазай. Мальчик потоптался у двери еще секунду. Скомканный рисунок Элис — тот самый, где у него было лицо, напоминающее расстройство желудка, — упрямо торчал из пижамного кармана. Дазай нащупал пальцами край листа. Бумага была осязаемой, в отличие от самой Элис. Ее можно было спокойно сжать в кулаке, спрятать, носить с собой; она не мерцала и не заставляла руки испуганно отшатываться. — Она хорошая, — едва слышно прошептал он. — Элис. Для не-человека. — И после короткой паузы добавил: — И Коё-сан тоже. Для человека. Он скрылся в коридоре прежде, чем Мори успел что-либо сказать. Дверь тихо щелкнула, легкие шаги быстро затихли в темноте. Глава мафии остался сидеть в кресле, гипнотизируя взглядом закрытую дверь. Элис продолжала увлеченно водить карандашом по бумаге, смешно высунув кончик языка. На ее новом эскизе красовались уже не трое, а четверо: мужчина в черном, девочка в розовом, темноволосый мальчик с огромными глазами и статная рыжая женщина с вишневым зонтом. Между фигурками мальчика и девочки по-прежнему оставалась пустая зона — те самые тридцать сантиметров, которые Элис выделила жирной белой полосой. Но женщина с зонтом на рисунке стояла к мальчику вплотную, без зазоров, надежно опустив руку ему на плечо. Элис не стала хвастаться рисунком перед Мори. Она просто перевернула лист картинкой вниз, оставив на краю стола, и бесшумно исчезла — спать? Или возвращаться в то невидимое ментальное пространство, где она обитала, пока босс в ней не нуждался? Мори протянул руку и перевернул бумагу. Внизу, аккуратным круглым почерком Элис, где вместо точек красовались легкомысленные сердечки, было выведено:

«Семья» (почти)

Почти — из-за этой белой разделительной полосы в тридцать сантиметров. Из-за невозможности коснуться. Из-за того, что мальчик, еще не подозревающий о скрытой в нем силе, способной в один щелчок стереть это существо из реальности, уже инстинктивно оберегал её от самого себя. Но это «почти» весило куда больше, чем категоричное «нет». И на бумаге их теперь было четверо. А в самом ближнем будущем — Мори знал это, чувствуя перемену ветра, — их неизбежно станет пятеро. Огай Мори аккуратно убрал эскиз в выдвижной ящик стола. Туда, где уже покоились школьное сочинение, старая записка и прочие случайные мелочи — осколки чужих жизней, которые медленно, вопреки всякой логике, складывались во что-то единое. Ящик постепенно заполнялся.