Трудные дети Портовой мафии

Идея пришла Мори на второй неделе в три часа ночи, когда он в очередной раз поймал Дазая за чтением в библиотеке и обнаружил, что тот пытается вычислить площадь портового района по карте, нарисованной от руки, используя метод, отдалённо напоминающий интегрирование. На салфетке. Мальчику было десять. Он не знал слова «интегрирование». Не знал, что то, что он делает, имеет какое-то название. Он просто делал, потому что ему было интересно. Дазай не мог не обратить внимание на большую красивую карту, висящую на стене. А ещё в три часа ночи больше нечем заняться, если ты не спишь. А Осаму не спал, потому что сон — это потерянное время. Дазай был объективно, неоспоримо и пугающе умён. Но ум без образования — это нож без рукояти: режет всё, к чему прикасается, но в первую очередь того, кто держит. Мори видел это каждый день в разговорах, записках на салфетках, в провокационных вопросах. Мальчик схватывал на лету, анализировал мгновенно, просчитывал на три хода вперёд, но его знания были хаотичными, случайными, собранными на улице, из обрывков книг и подслушанных разговоров, как мозаика, составленная из осколков десяти разных картин. Он знал Сунь-цзы, но не знал таблицу умножения. Мог прочитать человека за минуту — по мимике, по жестам, по запаху одеколона и сбитому каблуку левого ботинка, — но не мог написать сочинение, потому что считал грамматику «бессмысленной системой условностей, придуманной людьми, которым нечем было заняться». Цитировал Харуки Мураками (в десять лет!) но путал, в каком веке тот жил, и искренне не понимал, почему это важно. Ребёнку нужен был учитель. После случая на крыше Мори начал наблюдать тихо, системно, словно наблюдает за реакцией в лабораторной колбе: не вмешивается, не ускоряет, только фиксирует. Результаты были интересными. Дазай не знал о своей способности — или, точнее, не знал, что то, что он чувствует, называется «способностью» и имеет название, классификацию и границы. Но тело его знало, возможно, всегда. Он обходил Элис на расстоянии тридцати сантиметров, не прикасаясь к ней никогда, ни разу, даже случайно. Он чувствовал «другой воздух» вокруг неё и реагировал на это инстинктивно, как животное реагирует на магнитное поле. Мори провёл несколько осторожных тестов. Однажды за ужином, невзначай попросил Дазая передать книгу Элис. Мальчик протянул книгу через стол и выпустил её из пальцев за мгновение до того, как Элис за неё взялась. Между их пальцами осталось два сантиметра пустоты. Другой раз Мори намеренно прошёл мимо Дазая в узком коридоре, коснувшись его плеча. Элис, шедшая рядом, мерцнула — едва заметно, как пламя свечи на сквозняке. Дазай не заметил. Или заметил, но не понял. Или понял, но не показал. Мори не мог быть уверен. С этим мальчиком нельзя было быть уверенным ни в чём. Ребёнку нужен был учитель. И ребёнку нужно было объяснить, что он такое. Мори решил начать с учителя, потому что это было проще. Танака Кэйитиро — бывший преподаватель элитной частной школы «Аояма Гакуин», вышедший на пенсию шесть лет назад, с сорока годами педагогического стажа, тремя правительственными наградами за вклад в образование и репутацией человека, способного научить кого угодно чему угодно. Его рекомендовали трижды — три разных источника, не связанных друг с другом, и все трое использовали слово «непоколебимый». Безупречный послужной список. Терпение буддийского монаха. Опыт работы с «одарёнными детьми со сложным характером» — так было написано в его резюме, и Мори задержался на этой формулировке, потому что «сложный характер» — это одно, а «Дазай Осаму» — это совершенно другое. Мори прочитал резюме, кивнул и подумал: Бедный человек. Он не знает, что его ждёт. Но вслух, разумеется, сказал: — Мальчик очень способный, но немного… своеобразный. — Мори помедлил, подбирая слова с особой тщательностью, будто составлял дипломатическую ноту. — Он быстро учится, задаёт много вопросов и… иногда интерпретирует задания творчески. Я уверен, что с вашим опытом вы найдёте подход. Танака-сэнсэй улыбнулся мягко, уверенно, с мудростью человека, повидавшего всё. Первый урок начался в девять утра, в специально отведённой комнате на третьем этаже — там, где раньше проводили допросы, но Мори благоразумно убрал оттуда всё, что напоминало о предыдущем функционале, и поставил стол, два стула и доску. Получилось почти по-школьному. Если не считать решёток на вентиляции. Мори лично привёл Дазая. Тот был сонный: глаза полузакрыты, волосы торчат в четыре стороны, вялая походка. На нём была новая белая, чистая, аккуратная рубашка, которую он уже успел расстегнуть на две пуговицы сверху и вытащить из брюк. Весь его вид говорил: я здесь против своей воли, и весь мир об этом пожалеет. — Дазай-кун, это Танака-сэнсэй. Он будет заниматься с тобой. Дазай посмотрел на Танаку. Танака посмотрел на Дазая. Мори знал этот взгляд — видел его десятки раз, когда Дазай встречал нового человека. Мальчик не просто смотрел, он сканировал, считывал, разбирал на составные части. Три секунды и он уже знал: возраст, здоровье, уровень уверенности, слабые точки, привычки. Три секунды и человек перед ним превращался из незнакомца в файл с данными. Мори ощутил в воздухе лёгкое электрическое напряжение, как перед грозой, когда небо ещё чистое, но волосы на руках уже встают. — Заниматься чем? — спросил Дазай, не сводя глаз с учителя. — Математикой, японским, историей, естествознанием, — перечислил Мори. — Базовая программа. — Зачем? — Затем, что ты не умеешь умножать. — Я умею умножать. — Семью восемь? — Пятьдесят шесть, — сказал Дазай с лёгкой задержкой, которая выдавала, что он только что это подсчитал, а не извлёк из памяти. Вычислил на лету, по какому-то собственному алгоритму, но именно вычислил, не вспомнил. — Это бесполезное знание. Для этого есть калькулятор. — Калькулятор не всегда под рукой. — Тогда я украду чей-нибудь телефон. В современном мире это занимает двенадцать секунд. Мори повернулся к Танаке. Тот стоял с таким выражением лица, будто начал подозревать, что «одарённый ребёнок со сложным характером» было преуменьшением тысячелетия. — Удачи, — сказал Мори. И вышел, прежде чем Танака успел передумать. Через сорок минут в кабинет Мори постучали. Стук был тихий, вежливый, почти извиняющийся, культурно деликатно. Танака-сэнсэй стоял в дверях. Улыбка буддийского монаха была всё ещё на месте формально, но подрагивала, как лампочка в старом доме. — Мори-сан, — сказал он осторожно. — Могу я задать вопрос? — Конечно. — Где именно вы нашли этого ребёнка? Мори указал на стул. Танака сел аккуратно, прямо, со сложенными на коленях руками и продолжил. — Я начал с диагностического теста, — сказал он. — Стандартный, для определения уровня. — Пауза, в которой поместились, кажется, все сорок лет стажа и все три правительственные награды. — Математика: он решил всё, что касалось логики, и ни одного примера на вычисления. На вопрос «почему» ответил, что «механические вычисления — удел машин, а не людей, и тратить на них биологический ресурс мозга — эволюционное расточительство». Ему десять, Мори-сан. Он использовал слово «эволюционное». Мори кивнул. Он не был удивлён. — Японский, — продолжил Танака. — Он пишет с ошибками — грубыми, систематическими, как будто правила орфографии для него рекомендательные, а не обязательные. Но при этом использует слова, которых нет в программе средней школы. Он написал «экстраполяция» в ответе на вопрос о сезонных изменениях. В контексте это было уместно. Грамматически — неправильно. Мори почувствовал знакомое ощущение — смесь иррациональной гордости и надвигающейся мигрени. Как будто эти два чувства заключили между собой пакт и теперь являлись только вместе. — Это ещё не всё, — сказал Танака. — Я слушаю. — На тесте по истории он не ответил ни на один вопрос из программы четвёртого класса. Ни на один. Он не знает, в каком году было восстановление Мэйдзи, не помнит порядок периодов японской истории и, по его собственному признанию, «не видит смысла запоминать даты, потому что они не меняют сути произошедшего». Зато — зато, Мори-доно, — он написал эссе. О стратегических ошибках сёгуната Токугава. На трёх страницах. С анализом логистики, военной тактики и политических просчётов, который мой бывший коллега, профессор университета Кэйо, мог бы предложить аспирантам как образец. Мори молчал. Танака тоже молчал — они смотрели друг на друга, и между ними висело понимание: что-то, что оба знали, но оба не знали, как назвать. — Это ещё не всё, — повторил Танака, и Мори подумал, что эти слова, видимо, станут рефреном их общения. — Когда я попросил его решить стандартную задачу из учебника для учеников четвёртого класс: «два поезда едут навстречу друг другу из пункта А и пункта Б, когда они встретятся», — он посмотрел на меня, посмотрел на задачу и спросил: «А зачем мне знать, когда они встретятся, если можно просто пустить один под откос?» Тишина. Тяжёлая. — Это была шутка, — сказал Мори. Не столько утвердительно, сколько с надеждой. — Я в этом не уверен, — ответил Танака. — Он сказал это совершенно серьёзно. А потом добавил, что если всё-таки нужно, чтобы они встретились, то эффективнее будет просто остановить оба поезда и дождаться утра, потому что «ни один здравомыслящий пассажир не хочет ехать навстречу другому поезду». Мори налил Танаке чай. Танака взял чашку обеими руками и глубоко вздохнул, осознавая свою участь. Танака-сэнсэй вернулся на следующий день. Мори уважал это. Не каждый профессионал с сорокалетним стажем, тремя наградами и репутацией вернулся бы после вчерашнего. Но Танака — вернулся. С новой папкой, новым планом и слегка другим настроем: буддийский монах превратился в самурая перед битвой. — Я подготовил индивидуальную программу, — объявил он с энтузиазмом ветерана, который проиграл первый раунд, но не войну. — Раз стандартный подход не работает, мы пойдём от его интересов. Стратегия, логика, анализ — всё это можно превратить в учебный материал. Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе. Мори кивнул. Мысль была здравой, подход разумным. Вот только шансы на успех — спорными. На этот раз Танака продержался два часа. Мори знал это точно, потому что следил по часам. Два часа и четырнадцать минут. Новый рекорд. — Он решил все задачи, — сказал репетитор. — Это же хорошо? — Он решил их неправильно. — Танака поднял палец. — То есть — правильно. Ответы правильные. Все до единого. Но он решил каждую задачу методом, которого нет в учебнике. Ни в одном учебнике. Некоторые из этих методов — я проверил, Мори-доно, я пришёл домой и проверил — используются в университетской программе, на втором-третьем курсе математического факультета. Один метод я не опознал вообще. Я подозреваю — и мне больно это говорить, потому что я сорок лет преподаю математику — я подозреваю, что он его изобрёл. Сам. На месте. За тридцать секунд. — И? — И когда я попросил его решить стандартным способом — тем, которому учат в школе, который существует именно для того, чтобы дети учились мыслить последовательно, — он посмотрел на меня и сказал — и я снова цитирую, потому что это, видимо, моя судьба, цитировать десятилетнего ребёнка — «Если правильный ответ один, какая разница, каким путём я к нему пришёл? Или в математике важна не истина, а послушание?» Танака помолчал. Допил чай. Поставил чашку — ровно, аккуратно, по центру блюдца. — Мори-доно, — сказал он. — Этому ребёнку не нужен репетитор. Ему нужен… — Он поискал слово, как ищут нужный ключ в связке. — Оппонент. К концу первой недели между Танакой и Дазаем установилось нечто, что Мори мог описать только как «вооружённое перемирие» — хрупкое, парадоксальное, подвешенное между взаимным уважением и взаимным раздражением, как мост, который одновременно строят и поджигают с обеих сторон. Танака приходил в девять. Ровно, минута в минуту. Дазай являлся в девять тридцать — иногда через дверь (чаще), через вентиляцию (иногда), несмотря на новые решётки, которые он, видимо, снял и поставил обратно, потому что Мори проверил, и они были на месте, все винты закручены, как будто ничего не было. Само опоздание со стороны Дазая было принципиальным. Занимались они три часа, если слово «занимались» применимо к тому, что происходило за закрытой дверью. Со стороны это звучало так: пожилой учитель и десятилетний ребёнок яростно, увлечённо, почти азартно спорят о вещах, которые не входят ни в одну школьную программу ни одной страны мира. — Вы утверждаете, что закон всемирного тяготения — фундаментальный закон. А если я скажу, что он не работает на квантовом уровне? — Мы сейчас проходим силу тяжести для четвёртого класса, Дазай-кун. — Зачем мне четвёртый класс, если я могу задавать вопросы уровня университета? — Затем, что ты не умеешь писать «тяготение» без ошибок. Пауза. Дазай посмотрел на свою тетрадь, на строчку, где красивым (нет), но уверенным почерком было выведены неправильные иероглифы. Два раза. Оба раза неправильно. — Это несущественная деталь, — сказал он, но голос дрогнул. — Орфография — это система, — сказал Танака, и Мори за дверью почувствовал, как в воздухе что-то сдвинулось — тонко, точно, как щелчок правильно подобранного ключа. — А ты у нас любишь системы. Каждое слово — это маленькая головоломка с правилами, исключениями и логикой. Считай, что грамотность — это взлом кода. Языкового кода. Ты ведь любишь взламывать коды, Дазай-кун? Мори не видел лица Дазая, только слышал тишину, которая наступила после этих слов. Тишину механизма, который нашёл новую шестерёнку. — Хм, — сказал Дазай. — Допустим. Шорох бумаги. Скрип карандаша. — Правильно. Ещё раз. Правильно. Ещё. Правильно. — Пауза. — Дазай-кун, ты только что написал шестнадцать слов, в которых раньше делал ошибки. Все — правильно. За тридцать секунд. — Двадцать четыре, — поправил Дазай. — Я считал. Танака посмотрел через стеклянную вставку в двери на Мори — который, конечно, стоял в коридоре с видом человека, случайно проходившего мимо четвёртый раз за час. Поднял бровь. Мори кивнул. Нащупал. Проблема была не в интеллекте, а в скуке. Дазай скучал — глубоко, хронически, экзистенциально. Его мозг был создан для скорости, сложности, для тех задач, которые заставляют обычных людей тереть переносицу и просить перерыв, — а ему предлагали четвёртый класс, таблицу умножения и задачу про поезда. Всё, что было недостаточно сложным, вызывало у него не просто скуку — физическое, почти болезненное отвращение. Простые задачи — это было ниже его. А что ниже его — то неинтересно. А что неинтересно — то не существует. Точка. Танака понял это на пятый день, или, точнее, признал то, что подозревал с первого, и перестроил всю программу. Математика стала теорией игр — настоящей теорией, с матрицами решений и стратегиями Нэша, упрощёнными до уровня, который десятилетний мог понять, но не настолько упрощёнными, чтобы ему стало скучно. История превратилась в анализ стратегических решений — почему Наполеон проиграл при Ватерлоо, какие ошибки допустил Токугава, что бы ты сделал на месте Цезаря в мартовские иды. Японский стал дешифровкой текстов — старинных свитков, военных шифров, литературных головоломок, где каждое слово имело двойное дно. Естествознание обернулось серией экспериментов, половина которых была потенциально опасна для мебели, а четверть для здоровья, но Танака справедливо рассудил, что контролируемый риск при свете дня лучше, чем Дазай, проводящий те же эксперименты самостоятельно в три часа ночи в оружейной. Мори с ужасом и с тем самым чувством гордости-пополам-с-мигренью обнаружил, что это работает. Дазай по-прежнему спорил. Опаздывал. Отказывался писать «нормальным почерком», продолжал писать мелким, острым, наклонённым вправо и похожим на кардиограмму человека в состоянии хронического возбуждения. Но он занимался. Решал задачи своими методами, но решал. Читал книги, которые рекомендовал Танака, а не только те, которые воровал из библиотеки среди ночи. Писал коряво, неохотно, но писал, и с каждым днём ошибок становилось меньше, потому что он действительно взломал код, и теперь язык был для него не скучной системой правил, а головоломкой, у которой есть решение. На десятый день Танака задал ему сочинение. Тема: «Человек, который произвёл на меня впечатление». Танака ожидал, что Дазай выберет историческую фигуру — Наполеона, которого он цитировал через слово, или Сунь-цзы, чью книгу он прочитал дважды и разрисовал пометками на полях. Дазай написал четыре страницы мелким, острым, кардиограммным почерком. Без единой орфографической ошибки — впервые. Про Мори. Точнее — это не было хвалебной одой. И не было критикой. Это был холодный, детальный, пугающе точный анализ. Такой мог бы написать разведчик или психолог. Мори как стратег — его методы принятия решений, привычка взвешивать каждое слово, способность видеть на три хода вперёд. Мори как лидер — как он управляет людьми не страхом, а пониманием, как подбирает ключ к каждому, создаёт иллюзию выбора там, где выбора нет. Мори как манипулятор — и это слово Дазай использовал без осуждения, как нейтральный термин. Мори как человек, который — цитата, подчёркнутая дважды — «умеет носить доброту как инструмент, но иногда забывает, что некоторые инструменты становятся настоящими от частого использования». Танака принёс сочинение Мори. Это можно было посчитать предательством, если бы Дазаю не было все равно. Мори прочитал. Перечитал. Прочитал третий раз медленно, по строчке, останавливаясь на каждом предложении. Потом сложил листки ровно, аккуратно, по линиям сгиба, и убрал в ящик стола. В тот ящик, где уже лежала записка из оружейной и где скоро окажется рисунок Элис. Десять лет. Четыре страницы. Ни одной ошибки — ни орфографической, ни фактической, ни логической. Сорок слов Танаке о том, как работает язык — и мальчик написал безупречный текст о человеке, которого знает от силы три недели, и увидел в нём больше, чем тот хотел бы показать. «Некоторые инструменты становятся настоящими от частого использования». Мори закрыл ящик. Налил себе чай. Пил, глядя на Йокогаму за окном, и думал о том, что через пару лет этот ребёнок будет либо самым ценным человеком в его организации, либо самой большой проблемой в его жизни. Скорее всего — и тем, и другим. Одновременно. Неразделимо. Как две стороны одной монеты, которую он сам подобрал на улице и положил в карман. На третьей неделе Мори решил, что пора. Он выбрал тихий, будний, обычный вечер. Дазай сидел в библиотеке, в кресле Мори, с ногами, и читал «Записки из подполья» — бог знает, где он их нашёл, бог знает, что он в них понимал, и бог знает, что пугало Мори больше: то, что десятилетний ребёнок читает Достоевского, или то, что он, кажется, с ним согласен. — Дазай, — сказал Мори, садясь напротив. — Помнишь, я обещал рассказать тебе кое-что? Дазай поднял глаза мгновенно, цепко, как хищник, услышавший шорох. Книга осталась открытой, но он уже не читал, а ждал всем телом, каждой клеткой. — Про Элис, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Про Элис. И про тебя. Мори рассказал. Не всё — далеко не всё, потому что «всё» было бы слишком, даже для Дазая. Но основное. Что в мире существуют люди с необычными способностями. Что Элис — его, Мори, способность: проявление его силы, которая принимает форму девочки. Что способности бывают разные — атакующие, защитные, вспомогательные. Что в Йокогаме таких людей больше, чем где-либо, и что Портовая мафия, кроме среди прочего, преимущественно состоит из них. Дазай слушал. Не перебивая — впервые на памяти Мори. Просто слушал, и глаза его темнели с каждым словом не от страха, а от концентрации, как темнеет небо перед тем, как заполниться звёздами. — Теперь — про тебя, — сказал Мори. — Ты помнишь, что ты чувствуешь рядом с Элис? — Странные ощущения, — сказал Дазай сразу. — Это ты чувствуешь чужую способность. Ты ощущаешь присутствие силы — любой силы, не только моей. — Мори помедлил. Следующая фраза была ключевой, и он взвешивал каждое слово, как хирург взвешивает давление скальпеля. — И ты можешь её отключать. Пауза. — На крыше, — сказал Дазай тихо. — Когда вы положили руку мне на плечо. Что-то случилось, да? Мори смотрел на него — на десятилетнего мальчика, который за три недели разобрал его организацию, его библиотеку, его систему безопасности и теперь, сидя в слишком большом кресле, разбирал природу собственного существования. — Элис исчезла, — сказал Мори коротко. Дазай посмотрел на свои руки. Маленькие, тонкие, с обкусанными ногтями и чернильным пятном на среднем пальце правой. — Я могу стереть её, — сказал он. — Прикосновением. Я могу стереть любую способность. — Нейтрализовать, — мягко поправил Мори. — Не стереть — нейтрализовать. Временно. Пока длится контакт. — Как это называется? Мори помедлил, потому что название было красивым и страшным одновременно, и говорить его десятилетнему мальчику в библиотеке, под лампой с зелёным абажуром, было похоже на то, чтобы вложить заряженный пистолет в детские руки. — «Исповедь», — сказал он. — «Исповедь неполноценного человека». Дазай повторил беззвучно, одними губами: «Неполноценный человек». Примерил. Как он примерял чужие жесты, чужие слова и чужие привычки — пока не находил те, что сидят как свои. — Поэтому я не трогаю Элис, — сказал он. Понял. Сложил. — Моё тело знало это раньше меня. — Да. — И поэтому вы меня подобрали. Мори молчал. Но он ждал этот вопрос. И знал ответ, но он был сложным, многослойным, не помещающийся в одно слово. Он молчал, потому что этот мальчик заслуживал честности, а честность требовала паузы. — Я подобрал тебя, — сказал Мори наконец, — потому что увидел ребёнка на улице. Способность я обнаружил потом. Но — да. Она имеет значение. Было бы нечестно говорить, что нет. — Значит, я — оружие. — Ты — мальчик, у которого есть способность. Это не одно и то же. — Мори наклонился вперёд. — Нож — это инструмент. Он становится оружием, когда кто-то решает его так использовать. Я хочу, чтобы ты сам решил, чем будет твоя сила. Но для этого тебе нужно научиться ею пользоваться. Дазай смотрел на него — долго, внимательно, сканируя каждую микроэмоцию, каждое движение мышц вокруг глаз, каждую паузу между словами. Ища ложь, расчёт, подвох. — Вы будете учить меня? — спросил он. — Да. Это будет частью твоего образования. Наравне с математикой, историей и орфографией. — Орфография нужна мне меньше, чем контроль над способностью, которая может стереть чужую силу прикосновением. — Орфография нужна тебе ровно столько же. — Мори позволил себе улыбку. — Человек, который не может грамотно написать отчёт, бесполезен в любой организации, с суперспособностями или без. Дазай открыл рот, чтобы возразить, но передумал. Закрыл. Чуть улыбнулся — той маленькой, настоящей улыбкой, которая появлялась всё чаще. — Ладно, — сказал он. — Когда начнём? — После того, как я вернусь из командировки. В пятницу. Через три недели Танака-сэнсэй объявил, что уходит. Мори, если честно, ждал этого раньше — три недели были подвигом, олимпийским достижением. — Он больше не нуждается во мне, — сказал Танака, и в его голосе не было ни обиды, ни усталости. — Я дал ему метод и структуру. Дал ему понять, что знания — не враг, а инструмент, и что единственный способ не скучать — усложнять задачу. Дальше он справится сам. Он учится быстрее, чем я могу учить, и, если совсем честно, я начал бояться, что скоро он начнёт учить меня. — Вы уверены? — Мори-доно, — сказал он и улыбнулся, — за сорок лет я работал со многими детьми. Одарёнными, трудными, невозможными. С теми, кого все считали гениями, и с теми, кого все считали безнадёжными, и с теми — самыми сложными, — кого считали и тем, и другим одновременно. Но такого… — Он покачал головой, и в этом жесте было больше уважения, чем в любых словах. — Этот мальчик видит мир иначе. Не лучше, не хуже — именно иначе. Как будто все мы смотрим на картину спереди, а он видит и обратную сторону холста, и гвоздь, на котором она висит, и трещину в стене за ней, и комнату за стеной, и человека в комнате, который повесил картину и забыл зачем. Это дар. Но это и… — И? — Одиночество, — тихо сказал Танака. — Когда ты видишь больше всех — ты всегда один. Всегда немного в стороне, немного выше, немного дальше. Ему нужен не учитель, Мори-доно. Ему нужен кто-то, кто сможет за ним угнаться. Бежать рядом. На той же скорости. В ту же сторону. Или хотя бы в противоположную, но с той же силой. Мори проводил Танаку до двери. Заплатил втрое больше оговорённой суммы — за моральный ущерб, за три недели на передовой, за мужество, которое не пишут в педагогических учебниках. В квитанции, впрочем, это было записано как «премия за выдающийся педагогический результат». Вечером Мори зашёл к Дазаю. Тот лежал на кровати, закинув ноги на стену. Голова свешивалась с края, волосы касались пола. В руках учебник по теории вероятностей, университетский, тяжёлый, из библиотеки штаба. — Танака-сэнсэй ушёл, — сказал Мори, прислонившись к дверному косяку. — Я знаю. — Дазай не изменил позы. Учебник висел над его перевёрнутым лицом, как странная крыша. — Тебе жаль? Дазай перевернул страницу. Подумал. Перевернул ещё одну — и Мори не мог понять, ищет ли он ответ на вопрос или на теорему. — Он был неплохой, — сказал Дазай наконец. — Для учителя. Он не пытался сделать меня нормальным. Это… редкость. — Высокая оценка. — Не преувеличивайте. — Пауза. Дазай закрыл учебник и сел — нормально, по-человечески, с ногами на полу. Посмотрел на Мори. — Он сказал, что мне нужен кто-то, кто сможет за мной угнаться. Я слышал через стену. Разумеется, слышал. Мори давно перестал удивляться. — И что ты думаешь? — Я думаю, что таких людей не существует, — сказал он. И впервые это прозвучало не как хвастовство, а как жалоба. Мори сел на край кровати на расстоянии вытянутой руки. — Может быть, ты просто ещё не встретил нужного человека. — Вы оптимист, Мори-сан? — Я реалист. И я знаю, что в этом городе много интересных людей. — Он мягко забрал у Дазая учебник и положил на тумбочку. — А сейчас — спать. Правило номер пять. — Я не соглашался с правилами. — Спокойной ночи, Дазай-кун. Дазай натянул одеяло до подбородка и отвернулся к стене. Мори уже стоял в дверях и уже поднес руку к выключателю — когда услышал тихое: — Мори-сан. — Да? — Если вы найдёте такого человека… Который угонится… — Пауза долгая, хрупкая. — Покажете мне? Мори улыбнулся. — Обязательно, — сказал он. И закрыл дверь.