Смотритель

Амен лежал на спине, закинув руки за голову и подложив ладони под затылок, сквозь полуприкрытые веки лениво наблюдал за тем, как по выбеленному потолку прыгают яркие, подвижные солнечные зайчики. Океан сегодня был благосклонен: за открытым окном башни не бушевало привычных шквалов, и ласковые, сонные волны лишь едва слышно шуршали по прибрежной гальке, создавая убаюкивающий, мирный фон. Вдоль мужских бёдер, едва прикрытых простыней, медленно скользила тонкая, юркая ладонь, и Питерсон, обычно такой суровый и собранный, сейчас просто не мог сдержать расслабленной улыбки, отдаваясь этим прикосновениям. Эва, прекрасная в своей наготе, сидела на постели совсем рядом, поджав под себя ноги и ничуть не заботясь о брошенной на пол одежде. Густые темные волосы тяжелым шелком спускались на плечи, частично прикрывая грудь, пока сама она сосредоточенно, с каким-то почти детским любопытством разглядывала Амена. Ладонь неторопливо вела по его крепкому, широкому торсу, задерживаясь на кубиках пресса и плавно поглаживая каждый рельефный выступ мышц со старыми шрамами, словно пыталась запомнить пальцами каждую линию. Смотритель маяка уже долгое время просто не мог оторвать от нее глаз, завороженный этой интимной, хрупкой картиной, залитой полуденным светом. — Ну и что ты там так внимательно изучаешь, Хоккинс? — хрипло, с усмешкой в голосе поинтересовался он, ловя ее блуждающий взгляд. — Неужели художница наконец снизошла до натуры и прорабатывает детали для своего будущего шедевра? — Исключительно в исследовательских целях, Питерсон, — тихо, в тон ему отозвалась Эва, и на губах мелькнула лукавая улыбка. — Пытаюсь понять, из какого камня тебя вытесали. Вместо дальнейших объяснений она медленно наклонилась ниже, позволяя волосам щекотать его кожу, и оставила мягкий, обжигающий поцелуй прямо посреди широкой груди, как раз туда, где под ребрами тяжело и размеренно билось сердце. Амен утробно, прерывисто выдохнул от этой ласки; вся ленивая нега испарилась за долю секунды. Он ловко, одним отточенным движением подхватил женщину под бедра и водрузил ее сверху на себя, заставляя удивленно охнуть и потянуться к его плечам, чтобы удержать равновесие. Их встречи за последнее время стали происходить разительно чаще, превращаясь из редких случайных вспышек в какую-то острую, почти жизненную необходимость. Виделись украдкой, урывками, выкраивая короткие часы в те моменты, когда Сет уезжал на дальние портовые склады или задерживался на разгрузке вечерних барж. Каждое такое свидание на вершине скалы было пропитано постоянным страхом быть застигнутыми врасплох, но именно эта опасная, вынужденная секретность делала близость такой отчаянно желанной. Сет резко открыл глаза и судорожно схватил ртом холодный ночной воздух, пока остатки одного и того же кошмара, мучившего его последние недели, медленно растворялись в густой темноте спальни. Сюжет не менялся: серая прибрежная скала, пронзительный свист ветра, Эва, которая теряет равновесие на самом краю обрыва, и ее пальцы, ускользающие из его собственных рук за секунду до того, как темная морская пучина безвозвратно поглощает ее тело. Логист тяжело сглотнул вязкий, горький остаток сна, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, и повернул голову к прикроватной тумбочке, где тускло светились цифры электронных часов. Надеясь обрести покой в привычном домашнем тепле, Сет машинально потянулся рукой в сторону жены, но его пальцы наткнулись лишь на разглаженную ткань пустой половины постели. Накинув на плечи домашний трикотажный джемпер, он тихо спустился по деревянной лестнице на первый этаж, откуда сквозь приоткрытую дверь кухни пробивался блеклый вольфрамовый свет лампы. Эва сидела за обеденным столом в одном халате, полностью ушедшая в свои мысли и увлеченно чиркающая по плотной бумаге планшета кусочком прессованного уголька. Чуть в стороне, возле деревянной подставки для посуды, то и дело беззвучно мерцал короткими матовыми вспышками ее телефон, принимая непрекращающиеся ночные уведомления. Хоккинс остановился в проходе, чувствуя, как в груди снова зашевелилась знакомая тревога, но он волевым усилием задавил этот импульс на корню, твердо пообещав себе не возвращаться к прежним необоснованным придиркам своей беспочвенной, изнуряющей ревности. В их отношениях после долгих месяцев отчуждения только-только начало всё налаживаться, и мужчина свято верил, что наконец-то идет по верному пути, постепенно отпуская бразды тотального контроля и учась доверять. Вместо расспросов он бесшумно подошел со спины, мягко опустился на соседний стул и прильнул губами к ее обнаженному плечу, одновременно заглядывая в раскрытый альбом. На листе бумаги, покрытом живыми угольными штрихами, удивительно четко и узнаваемо распознавались резкие, тяжелые черты лица Амена, в то время как его собственный портрет, начатый Эвой, так и остался лежать в папке блеклым, заброшенным наброском. — Ну конечно, у нашего смотрителя профиль куда более сложный и резкий, чистая портовая аристократия, — Сет негромко хмыкнул, стараясь перевести всё в привычную шутку и заглушить легкий укол самолюбия. — Такое резать на холсте одно удовольствие, а моя физиономия для тебя, видимо, слишком простая и скучная. Окончательно стряхивая с себя остатки ночного кошмара, мужчина стал действовать активнее: он перехватил жену за талию, притягивая ближе к себе, и уверенным движением распустил тугой узел пояса ее халата. Жарко, прерывисто выдыхая в ключицу, скользнул ладонью вниз по животу, уверенно заскакивая пальцами под тонкую ткань нижнего белья. Эва невольно издала тихий, надрывный стон и откинула голову на плечо мужа, пока его ладонь медленно двигалась вдоль нежных складок, умеренно играя и распаляя. Сет слегка прикусил зубами ее чувствительную мочку уха, с довольным, чисто мужским торжеством отмечая тот факт, что Эвтида уже была мокрой и горячей, точно сама ждала этого продолжения. Однако следующая фраза, произнесенная полушепотом в темноту кухни, начисто сбила весь наметившийся интимный настрой и заставила женщину внутренне заледенеть. Укладывая любимую удобнее на кухонный диванчик и нависая, Сет заглянул ей прямо в глаза и тихо, но очень весомо произнес: — Пожалуйста, Эв... больше не принимай эти противозачаточные. Мы готовы, слышишь? Эва совершенно растерялась, охнув от неожиданности, когда он плотно навалился сверху и одним уверенным движением вошел в нее. Под его медленные, но нарочито глубокие и резкие толчки женщина могла лишь бездумно, механически поглаживать мужа по рыжеватым волосам, неотрывно глядя в серый, безразличный потолок кухонной зоны и пытаясь совладать с паническим вихрем в собственной голове. Она была здесь, под ним, но мыслями блуждала далеко, когда край ее глаза отчетливо заметил, как на полированной поверхности стола в очередной раз беззвучно вспыхнул экран телефона, на котором высветилась короткая строчка нового сообщения от Питерсона.

***

Амен любил воскресенья, по которым Эва приходила в церковь одна. Нет, он не был против Сета и по-прежнему уважал их дружбу — ну, насколько это вообще возможно, если ты трахаешься с женой этого самого друга. Сегодня Хоккинс была сама не своя, чересчур молчаливая, когда выходила на главную улицу, направляясь к маяку. Она шла рядом, упрямо глядя себе под ноги и глубже пряча руки в карманы куртки. Амена уже не удивляло, насколько он за последнее время научился чувствовать эту женщину: хватало одного взгляда на её напряженные, скованные плечи, чтобы понять, что внутри зреет тяжелая буря. Когда они дошли до башни, Эва предсказуемо не захотела войти внутрь, и они молча завернули к берегу, где о серые валуны разбивалась вода. Хоккинс устало, словно внезапно подкосились колени, опустилась прямо на камни, и альбинос едва успел на ходу скинуть куртку, подкладывая под неё. Сев рядом и обхватив руками колени, он отчаянно боялся нарушить гнетущее молчание, но всем телом чувствовал, что разговор неизбежен. Эва нарушила его сама, бездумно глядя на воду, тихо и плоско сообщив: — Я не готова к ребенку, Амен. Я просто не хочу этого, я совершенно не уверена. Три, два, один. Плотину прорвало без предупреждения: женщина закрыла лицо ладонями и громко разрыдалась, после чего Амен без труда утянул её в объятия, крепко пряча у себя на груди и уперевшись подбородком в её макушку. Медленно, успокаивающе гладил её по голове и слушал сбивчивые, рваные всхлипы, которые быстро переросли в настоящую, отчаянную истерику: — Я ведь даже не знаю, Господи... Просто понятия не имею, смогу ли вообще стать толковой матерью, если я пустая внутри и панически боюсь этого! — кричала ему в плечо, крепче цепляясь пальцами за жесткую ткань рубашки и захлебываясь слезами. — Я смотрю на Сета, на то, как он радуется, как строит планы на эту жизнь и верит, и мне выть хочется от собственного бессилия! Я окончательно запуталась, я сама, сама во всем виновата, никто меня сюда насильно не тащил... Я своими руками натворила всё это дерьмо за его спиной, хожу к тебе, сплю с тобой, а теперь возвращаюсь домой и вру... Вру. Не знаю, куда мне деться и где найти выход из этого тупика, его же просто нет! Амен ничего не отвечал, понимая, что любые слова сейчас прозвучат фальшиво, и лишь мерно укачивал её в своих огромных руках, точно испуганно го ребёнка, безмолвно впитывая в себя всю боль женщины, которую успел глубоко полюбить. Частые исчезновения Эвтидына побережье Сет воспринимал спокойно, упрямо убеждая себя, что уединение у воды идет жене на пользу и помогает отдохнуть от портовой суеты. Но в это воскресенье им двигал чистый эгоизм — хотелось побыть вдвоем, запереться в доме и не делить редкий выходной ни с кем вокруг. С вечера план казался безупречным: Эва с утра отправляется на приходскую службу, он сам берет законный долгий сон после тяжелой недели на складах, а ближе к обеду переправляются на прогулочном пароме на другой берег залива ради пары туристических мест. Когда в полдень ладонь наткнулась на пустую, давно остывшую простыню, логист недовольно стиснул зубы. Тишина в комнатах раздражала — время неумолимо уходило, намеченный график трещал по швам, а терять редкий выходной день откровенно не хотелось. Дорога к мысу петляла мимо центральной площади, и Сет решил притормозить у рыночных рядов, рассчитывая перехватить охапку свежих цветов и просто порадовать Эву с порога. Но стоило зайти под душные навесы, как праздный гул толпы перекрыл вязкий, отчетливый шепот. Две торговки за угловым лотком, совершенно не смущаясь прохожих, смачно перемывали хвосты его семье, и в этом разговоре то и дело всплывало имя его жены. И Амена. — ...да ладно тебе, Гретта, в порту только слепой не видит, как она к смотрителю бегает, — донесся из-за ящиков ядовитый приглушенный смешок. — Каждое воскресенье на мысе ошивается, пока мужик её на разгрузке спину гнет. Альбинос быстро девку пригрел, а этот и ухом не ведет. Внутри мгновенно заворочалась тяжелая, темная агрессия. Хоккинс не стал устраивать базарный скандал — просто сделал широкий шаг вперед, нависая над обернувшейся женщиной всей массивной фигурой, и хмуро посмотрел ей в глаза, перехватывая стебли роз. — Рот свой прикрой, — процедил он так тихо и многообещающе, что сплетница подавилась выдохом и испуганно вжалась в весы. — Еще раз услышу этот грязный бред — заставлю букет проглотить вместе с шипами. Понятно? Швырнув купюру на прилавок, мужчина круто развернулся и поспешил к машине. Злая, дурная кровь колотила по вискам всю дорогу до побережья, заставляя сильнее обычного давить в педаль газа на поворотах. В контору смотрителя ворвался с ходу, толкнув тяжелую деревянную дверь гораздо резче, чем собирался изначально. Дубовое полотно с грохотом впечаталось в стену, но мирная картинка перед глазами заставила моментально поумерить пыл. Эва спокойно сидела за столом, обхватив ладонями глиняную чашку с чаем. Бледная, тихая, какая-то застывшая, она выглядела настолько далекой от рыночной грязи, что вся накопленная ярость разбилась об этот покой, оставив лишь смутное замешательство. Сет шумно выдохнул, быстро беря себя в руки, прошел в глубь комнаты и опустил цветы прямо на портовые бумаги. Уверенно перехватив ладонью затылок жены, притянул её к себе и чмокнул в губы — дерзко, горячо и по-хозяйски, как умел только он один. — Привет. Думал, дома давно, а ты тут чаи гоняешь. Паром через час, забыла? — Засиделась немного, — тихо отозвалась она, упрямо не поднимая глаз выше его куртки. — На улице ветрено. — Бывает, — мужчина натянуто улыбнулся, присел на край стола и повернулся к окну, где его приятель спокойно заполнял портовый журнал. — Здорово, Амен. Как тут у вас, без сюрпризов? Рейс по графику приняли? Альбинос даже не вздрогнул от его шумного появления. Он лениво перевернул страницу, изучая портовые строчки и оставаясь привычно невозмутимым. — Всё штатно, Сет. Погода спокойная, груз ушел четко по графику. Можешь за логистику не переживать. — Да я и не переживаю. За вас вот волнуюсь. Параллельно держа эту ленивую, ни к чему не обязывающую беседу, Хоккинс цепко, исподлобья следил за малейшими реакциями смотрителя. Он ловил каждый жест, разворот массивных плеч, заминку в движениях или интонации — безуспешно пытался выцепить хоть тень вины или минутную неловкость. Но Питерсон казался монолитным куском скалы, абсолютно равнодушным к чужим подозрениям, и ни один мускул не выдал его состояния. Внутри наконец окончательно отпустило. На смену злости пришло раздражение на самого себя: надо же было так по-идиотски накрутить себя из-за пустого трёпа какой-то дуры, которой просто нечего делать. Мужчина мысленно выругался, выметая чужой трёп из головы, и мягко подтолкнул жену к выходу. Плевать на портовую грязь, ведь впереди их ждала паромная переправа, солнце и целый день с Эвой, ради которого точно не стоило сворачивать себе кровь.