Смотритель

Простуда настигла внезапно, напрочь свалив Эву с ног. То ли затяжные прогулки под пронизывающим морским бризом дали о себе знать, то ли нервное истощение окончательно подкосило организм, но лихорадка скрутила за считаные часы. Сет, вопреки обычной резковатой манере, превратился в образец терпения. Он разве что с бубном вокруг постели не плясал, полностью окружив жену заботой. — Пей давай, пока горячий, — Хоккинс бережно приподнял её за плечи, поднося к губам кружку с обжигающим травяным отваром. — Говорил же, надует тебя на этом мысе. Доходилась. — Спасибо, — тихо прохрипела Эва, сделав глоток и откидываясь обратно на подушки. — Извини, что возиться со мной приходится. На складах ведь дел полно. — Справятся без меня пару дней, — отмахнулся муж, поправляя сползающее одеяло и трогая ладонью её горячий лоб. — Главное, поправляйся. Бульон на плите, захочешь есть — только позови. Первую половину недели она провела в четырех стенах. Смотритель предсказуемо не появлялся, и Эвтида, вопреки здравому смыслу, отчаянно тосковала по альбиносу. Мысли о нем накатывали волнами, сменяясь разъедающим чувством вины. Сет не заслужил этого обмана. Лучше бы сыпались бесконечные упрёки, чем его искренняя, бесхитростная доброта. Женщина понимала, что слишком глубоко увязла в том, на что пошла и просвета впереди не виднелось, а вариантов всё исправить попросту не оставалось. В среду глухую тишину дома нарушил вежливый стук в дверь, проведать захворавшую соседку заглянули старушки Хемптон и Коуш. — Ох, милая, совсем тебя лихорадка извела, — запричитала с порога миссис Коуш, выставляя на стол плетеную корзинку. — Мы вот пирог принесли, еще теплый, с брусникой. И листья дикой малины для чая — первейшее средство, всю хворь как рукой снимет. — Спасибо, что зашли, — Эва попыталась приподняться, натянув шаль на плечи. — Присаживайтесь, пожалуйста. — Лежи, лежи, не вздумай вскакивать! — замахала руками Марта Хемптон, устраиваясь на стуле возле кровати. — Сет твой — золото, а не муж. Встретили его у лавки, так он только о тебе и говорит, весь извелся. Бесконечные, уютные болталки женщин обо всем на свете неплохо отвлекли от тяжелого душевного груза. Слушая портовые новости и рецепты пирогов, Эвтида впервые за несколько дней по-настоящему улыбнулась. Однако, стоило миссис Коуш отлучиться на кухню, чтобы заварить принесенную малину, обстановка в комнате изменилась. Марта тихонько пододвинулась ближе к постели. Внимательно окинув взглядом разрумянившуюся от жара соседку, пожилая женщина понизила голос до заговорщицкого шепота: — Эва, деточка... Ты меня прости, старую, но не сказать не могу. Вчера на рынке у рыбных рядов мне такое пришлось услышать, что до сих пор в ушах звенит. Сердце Эвтиды пропустило удар. — О чем вы, миссис Хемптон? — едва слышно спросила она. — О тебе и смотрителе нашем, Амене, — Марта качнула головой, поджав губы. — Бабы портовые вовсю языками чешут, будто ты к нему на маяк совсем не за пейзажами ходишь. Сет-то парень простой, верит тебе как себе, а за спиной уже шепотки вовсю. Береги семью, до добра эти слухи не доведут. Кровь мгновенно отхлынула от лица Эвы, оставляя вместо лихорадочного румянца мертвенную бледность. Воздух в легких будто застыл и она с силой, до резкой боли закусила внутреннюю сторону щеки, отчаянно пытаясь сдержать слезы от подступающего стыда. Позор, которого так боялась, уже стал достоянием общественности. К пятнице внутреннее напряжение Амена дошло до того предела, когда игнорировать его дальше стало просто невозможно. Пять дней тишины со стороны дома Хоккинсов выбивали из колеи, превращая привычное дежурство на маяке в бессмысленное ожидание. Оставив журналы, смотритель застегнул куртку и пошел к жилым кварталам, больше не пытаясь найти логичное оправдание собственному порыву. Эва открыла дверь не сразу. В ее лице, осунувшемся после болезни, не было удивления — скорее тяжелое смирение человека, который слишком долго ждал этого визита. — Не прогонишь? — Питерсон прошел в прихожую, не дожидаясь приглашения, и затворил за собой дверь. — Или оставишь стоять на сквозняке? — Сет на работе, — тихо сказала она вместо приветствия, отступая на шаг. — Я знаю, где твой муж. На кухне было тепло, пахло сушеной малиной и лекарствами. Эвтида потянулась к металлическому чайнику, но Амен перехватил ее руку чуть выше запястья. Пальцы у нее были ледяными, но по коже пробежала мелкая, едва заметная дрожь. — Сядь, я сам, — он мягко забрал заварник, ладонью указывая на стул. — Тебя до сих пор трясет, садись. — Это остаточное, — Эва опустилась на край стула, кутаясь в шерстяную шаль. — Зачем ты пришел, Амен? Он ничего не ответил, пока заливал кипятком листья. Сухая, изматывающая тоска, которая мучила его всю неделю, сейчас требовала осязаемого подтверждения того, что эта женщина здесь, рядом. Поставив чашку на стол, Питерсон наклонился и прижался лбом к ее лбу. Горячая кожа обожгла, но этот жест мгновенно сломал остатки дистанции. Амен перехватил ее лицо ладонями, целуя жадно, глубоко, собирая губами ее прерывистый, слабый выдох. — Погоди… заразишься же, пусти, — попыталась оттолкнуть его Эва, но пальцы беспомощно увязли в плотной ткани его штормовки. Он не слушал. Его руки, обычно грубые от портовой работы, сейчас с какой-то отчаянной бережностью гладили ее плечи и спину, притягивая ближе, пока дыхание не стало общим, а поцелуй — требовательным и долгим. Когда Хоккинс все-таки нашла силы отстраниться, между ними повисла тяжелая, глухая пауза. На ее ресницах блестели слезы, в которых не было ни капли прежнего тепла. — Что с тобой? — Амен остался стоять рядом, всматриваясь в ее лицо. — В среду приходила Марта Хемптон, — Эва повернула голову к окну, судорожно сжимая пальцы на коленях. — И рассказала, о чем судачат на площади. Весь порт говорит о нас, Амен. Торговки в открытую обсуждают, почему я торчу на мысе каждое воскресенье, пока мой муж работает. Они всё знают. Питерсон молча перевел дыхание. Плечи едва заметно расслабились — по крайней мере, причиной ее слез были обычные сплетни, а не то, что происходило между ними секунду назад. Этот едва уловимый вздох облегчения заставил Эву резко подняться со стула. — Тебе всё равно, да? — голос сорвался на глухой, злой шепот. — Ты стоишь тут и радуешься? Сет возвращается поздно, у него руки черные от мазута, он приносит мне лекарства и верит каждому моему слову! Он ничего мне не сделал, кроме добра, а за его спиной уже пальцами тыкают. Я смотреть на себя не могу, мне тошно, Амен! — Пусть говорят что хотят, — отрезал он, приблизившись к ней. — Мне плевать на портовый сброд. И тебе должно быть плевать. — А мне не плевать! — она отступила, упираясь ладонями в край стола. — Хватит. Нам нужно остановиться. Не приходи сюда больше, это всё должно закончиться прямо сейчас. Питерсон промолчал, но желваки на его лице резко заострились. Не говоря больше ни слова, он вытащил из кармана небольшую бархатную коробку и резковато опустил на скатерть. Эва даже не посмотрела на подарок, с силой отодвинув на край стола, почти к самой раковине. — Забери. Я ничего от тебя не возьму. Наше общение закончено, слышишь? В этот момент в коридоре заскрежетал ключ в двери и тяжелые, уверенные шаги заставили обоих замолчать. Через секунду Сет вошел на кухню, на ходу стягивая рабочие перчатки. Он остановился у стола, перевел взгляд с Амена на Эву, а затем спокойно опустил ладонь жене на плечо, сжав пальцы чуть сильнее. — Питерсон, — логист кивнул буднично, без явной угрозы, но с той плотной вежливостью, за которой всегда скрывается напряжение. — Какими судьбами в городе посреди дня? На маяке перерыв объявили? — Зашел узнать, как Эва справляется с простудой, — Амен выпрямился, убирая руки в карманы куртки. — Раз уж пять дней от вас ничего не было слышно. — Справляется, как видишь, — Сет натянуто улыбнулся, не убирая руки с плеча жены. — Я сам за ней приглядываю, лекарства приношу. Ну раз уж заглянул — садись обедать. — Спасибо, Сет, но откажусь, — смотритель направился к выходу. — Дела не ждут. Рад, что тебе уже лучше, Эвтида. Он вышел из дома, не оборачиваясь и дверь за ним захлопнулась с коротким сухим стуком. Вечером в доме стало тихо. Из ванной доносился ровный шум воды — Сет смывал с себя тяжелую рабочую смену. Эва сидела на постели, подтянув колени к груди и кутаясь в плотное одеяло. Нарушив собственное слово, она медленно открыла ящик прикроватной тумбочки, куда успела спрятать коробку. Когда крышка поддалась, у нее перехватило дыхание — на темной подложке покоилась латунная музыкальная шкатулка, покрытая тонкой вязью гравировки. Та самая. В памяти ожил полумрак тесной лавки часовщика, запах старого масла и мерный стук маятников. Эва отчетливо вспомнила, как Амен бережно держал этот хрупкий деревянный коробок в огромных ладонях, осторожно поворачивая заводной ключ, и неторопливо рассказывал ей старую морскую легенду под качающийся перезвон механизма. Тогда, в мастерской, это казалось мимолетным наваждением, странной сказкой на двоих. Теперь же вещь лежала на одеяле в супружеской спальне, превратившись в осязаемое, бьющее наотмашь доказательство того, как глубоко они увязли в этом обмане.