Смотритель

Июльский полдень выдался на редкость душным и сухим. Миссис Хемптон и миссис Коуш — две главные перечницы пригородного округа — плотно насели на Амена, заполонив крошечный палисадник своими противоречивыми указаниями. Смотритель маяка вот уже больше часа балансировал на старой лестнице, перестилая и латая прохудившуюся крышу дома миссис Хемптон, и за это время успел закатить глаза добрую сотню раз. Старухи умудрялись комментировать каждый его удар молотком, причитая то о кривизне досок, то о дороговизне гвоздей. Масла в огонь подливала Эва. Она с абсолютным комфортом устроилась неподалеку в плетеном кресле-качалке на тенистом крыльце и откровенно добавляла жару своими ехидными комментариями, заставляя Питерсона сжимать зубы сильнее обычного. — Питерсон, тебе отсюда кричат, что левый край завален! — весело летело с веранды под мерный скрип кресла. — Прислушайся к экспертам, иначе первый же осенний шторм смоет плоды твоего полуторачасового позора. Амен лишь тяжело выдохнул, загоняя очередной гвоздь в сухую древесину одним мощным ударом, и хмуро зыркнул на нее сверху вниз. Эва в ответ задорно блеснула глазами, обмахиваясь краем легкой шляпы. Когда с ремонтом наконец было покончено, разгоряченный и покрытый мелкой древесной пылью альбинос тяжело спустился по шатким ступеням лестницы на землю. День окончательно раскалился, и футболка Амена местами потемнела от пота. Заметив, как тяжело он дышит, Хоккинс поднялась со своего места и сошла с крыльца, держа в руках запотевший, покрытый крупными каплями бокал с домашним ледяным лимонадом. — Держи, труженик. Пока тебя окончательно не хватил удар на этой крыше, — Эва протянула ему стакан, мягко улыбаясь. Мужчина перехватил холодное стекло, жадно осушил бокал наполовину и, поддавшись какому-то необъяснимому внутреннему порыву, свободной рукой приобнял Эву за плечо, коротко и уверенно чмокнул ее прямо в лоб. В последнее время между ними все чаще, словно сами собой, просачивались подобные жесты. Границы дозволенного незаметно размывались, превращая редкие прикосновения в нечто естественное и необходимой обоим тактильности. Разумеется, бдящие на лавочке подружки моментально подсекли эту перемену. Миссис Коуш толкнула Хемптон локтем в бок, и обе старухи хитро, заговорщицки переглянулись, будто знали обо всем наперед и уже мысленно перемывали косточки приезжей чете Хоккинс. В знак благодарности за проделанную работу Амена и Эву настойчиво пригласили к обеду. Стол накрыли прямо в прохладной веранде, и пока управлялись с простым пирогом и холодным мясом, хозяйки не сводили с гостей оценивающих взглядов. Они сидели друг напротив друга, точно коршуны, наблюдая за каждым мимолетным мимическим движением смотрителя и тем, как Хоккинс передавала ему приборы. — Эва, милочка, Сет на днях в лавке хвастался, что вы теперь целыми вечерами пропадаете за мольбертом, — завела издалека миссис Хемптон, подливая чай. — Говорит, у вас поразительные художественные навыки. Неужели в нашей глуши нашлась настоящая художница? — Ну что вы, я только учусь, — Эва слегка смутилась под этим перекрестным допросом, крутя в пальцах чайную ложку. — Сет преувеличивает. Пока это просто наброски углем, балуюсь от скуки. Портрет мужа вот попробовала сделать. Миссис Коуш, до этого внимательно жевавшая пирог, вдруг хмыкнула, отставила чашку и как бы невзначай подмигнула Эвтиде, бросив многозначительный взгляд в сторону молчаливого мужчины. — Портрет мужа — это, конечно, семейный долг, дорогая, — протянула старуха с лукавой усмешкой. — Но раз уж у тебя такой талант, ты бы обратила внимание на фактуру посерьезнее. Нарисовала бы нашего смотрителя маяка. Посмотри, какой мужчина — вылитый мраморный памятник, только неотесанный. И плата за крышу была бы отличная, а, Амен?

***

В просторной кухне Хоккинсов субботний вечер вовсю набирал обороты. Стол был завален картами, чипсами и пустыми пивными бутылками. — Король! Крой, Питерсон, или сдавайся на милость победителя! — Сет с размаху шлепнул карту на стол и победно откинулся на спинку стула. — Я этот расклад три кона высчитывал. — Ты эти правила на ходу придумываешь, Хоккинс, — Амен лениво пригубил пиво, разглядывая свои карты. — Минуту назад у тебя козырем были черви. Откуда теперь взялись бубны? — Это портовый регламент, вольный перевод! — расхохотался Сет, пихая смотрителя локтем. — Эв, скажи ему! Я чист как слеза. Эва, пригубившая из своего бокала, хитро прищурилась на мужа: — Не верь ему, Амен. Он всегда начинает изобретать новые правила, когда выпивает больше двух бутылок. В Бруклине его за такое из-за стола просто выставляли. — Семейный заговор, не иначе, — Сет шутливо поднял руки вверх. — Ладно, сдаюсь. Ходите, гроссмейстеры. Амен, у тебя что там? Опять шестерки копишь? — У меня то, чем я сейчас накрою твоего короля, — хмыкнул смотритель и уверенно выложил туза. — Забирай свои портовые правила, Хоккинс. С тебя следующая бутылка. — Ну ты и жук, Питерсон, — Сет покачал головой, но послушно потянулся к ящику. — Ладно, признаю поражение. Эв, тебе обновить? — Мне пока хватит, — она подперла кулаком щеку, неотрывно наблюдая за Аменом. В теплом свете кухонной лампы его светлые волосы казались почти серебряными. — Кстати, пока вы тут делите пиво... Я приняла решение. На следующей неделе официально берусь за твой портрет, Амен. Смотритель замер с открытой бутылкой в руке. — Зачем это? — Старуха Коуш на обеде сказала, что у тебя фактура неотесанного памятника, — весело подмигнула она. — Грех пропадать такому материалу. Я уже и холст подготовила. Амен фыркнул, пряча улыбку в бокале: — Из меня натурщик паршивый. Я на одном месте дольше десяти минут сидеть не умею. — Ничего, я тебя привяжу к стулу, — рассмеялась Эва и повернулась к мужу: — Сет, ты как? Отпускаешь смотрителя на сеансы анатомического искусства? Хоккинс, чьи радары ревности за последние месяцы плотного общения с альбиносом окончательно притупились, лениво махнул рукой: — Да я только за! Обоими руками, Питерсон. Хоть посидишь смирно, узнаешь мою боль. А то всё я да я. Крась его во все цвета, Эв, даю официальный зеленый. Только чур на картине сделай ему лицо подобрее, а то он вечно смотрит так, будто у него баржу угнали. — Я запомнил это, Хоккинс, — отозвался Амен, но внутри от этого легкого, благословенного Сетом разговора почему-то завязался тугой, горячий узел. К полуночи карты были отложены. Эва, собрав со стола остатки ужина, сладко потянулась. — Всё, мальчики, я пас. Глаза слипаются. Пойду в душ и спать. Вы допивайте, только не разнесите мне кухню. — Иди, дорогая, мы тихо, — Сет поцеловал ее в щеку, когда она проходила мимо. Наверху зашумела вода. Мужчины остались вдвоем, лениво перекидываясь фразами о предстоящем ремонте причала и портовых пошлинах на понедельник. Напряжения больше не было — алкоголь и общие темы сделали свое дело. Однако, когда разговор затих, Сет вдруг резко посерьезнел. Он покрутил в пальцах бутылку, уставившись на темное стекло, а затем поднял на альбиноса прямой, трезвый взгляд. — Слушай, Амен... Я ведь так толком и не сказал тебе. — О чем? — смотритель поднял бровь. — Спасибо тебе. За всё, — Сет заговорил тише. — За то, что тогда в конторе не послал меня с этой чертовой рыбалкой. За краски эти... Да и вообще, за то, что общаешься с нами. Мне здесь, если честно, поначалу выть хотелось от тоски. Думал, с ума сойду в этой глуши. А сейчас смотрю на Эву — и вроде как дышать можно. Она ожила. Спасибо за дружбу, мужик. Рад, что ты у нас есть. Логист с теплой, чисто мужской благодарностью крепко положил ладонь Амену на плечо. Смотритель мысленно вздрогнул. Ему показалось, что его со всего размаху ударили под дых. Каждое слово Сета, наполненное абсолютным доверием, жгло кожу сквозь рубашку. Альбинос сидел неподвижно, не зная, куда деть взгляд. Дверь ванной наверху хлопнула, и на кухню спустилась Эва в простом махровом халате, накинутом прямо на влажное тело. С мокрых темных волос, пахнущих лавандовым мылом, на воротник падали крупные капли. Она неслышно подошла к мужу со спины, мягко оперлась ладонями о его плечи и, чуть наклонив голову, сонно улыбнулась Амену. — Еще не всё пиво уничтожили, полуночники? — Почти всё, милая, — Сет перехватил ее руку, целуя ладонь. — Амен как раз собирался рассказать мне, как правильно чистить генераторы. Питерсон тяжело сглотнул. От этого домашнего, интимного зрелища, от душного аромата разогретой кожи и вида ее ключиц в вырезе халата, в штанах мгновенно и мучительно стало тесно. Физиологическая реакция была дикой, но следом за ней пришла ментальная пощечина. Наблюдая за тем, насколько нежна, ласкова и естественна была Эвтида с мужем, как доверчиво она прижималась, он ощутил, как внутри заскреблось что-то липкое и грязное. Он только что принимал благодарность в дружбе от парня, чью жену сейчас пожирал глазами, желая сорвать с нее этот халат. Поняв, что еще секунда — и окончательно пробьет дно, Амен резко, с грохотом отодвинул стул и поднялся. — Мне пора. Сет удивленно поднял голову: — Эй, куда? Еще ж полбутылки осталось. Посиди. — Нет, — отрезал смотритель непривычно хрипло и жестко. Он поспешно подхватил куртку. — Время позднее. Прилив начнется скоро, надо автоматику на башне проверить. Спокойной ночи. — Ну, хозяин — барин, — Хоккинс поднялся, провожая его до двери. — В понедельник увидимся в порту! Эва тихо переступила с ноги на ногу, внимательно и как-то слишком пристально посмотрев Амену вслед. Она ничего не сказала. Спустя час Питерсон стоял на самой верхней смотровой площадке маяка, подставив лицо ледяному, пронизывающему ночному ветру. Пальцы слегка подрагивали, когда он чиркал спичкой, прикуривая крепкую сигарету. Мужчина затянулся до хрипа в легких, глядя на то, как черные волны внизу с грохотом разбиваются о скалы. Огонек слабо светился в темноте, а перед глазами все еще стоял один и тот же фрагмент: мокрые темные локоны, запах лаванды и рука Сета на его плече. Выпустив густой дым в пустоту, Амен закрыл глаза и с пугающей, тошнотворной ясностью осознал то, от чего так отчаянно бежал все эти месяцы. Он влюбился. Влюбился окончательно, бесповоротно и совершенно безнадежно — в жену своего единственного друга.

***

— Чуть ниже подбородок, Амен. Нет, теперь слишком низко, верни как было. И поверни голову к окну, мне нужен этот боковой свет. Эва то и дело суетилась вокруг смотрителя, то отходя на пару шагов назад, то приближаясь почти вплотную. Она всматривалась в его лицо с до смешного серьезным, даже суровым выражением, прищуривая один глаз и делая в воздухе быстрые замеры угольным карандашом. Амену стоило отдать должное — вопреки собственным словам о невыносимости долгого сидения на месте, послушно выполнял любой ее каприз. Он замер на жестком стуле посреди своей конторы, послушно поднимал и опускал голову по первому требованию и старался почти не дышать. Но стоило Эве в очередной раз задумчиво прикусить нижнюю губу, застыв на месте и слегка покачивая карандашом в такт своим мыслям, как мужчина невольно поплыл. Пальцы, испачканные угольной пылью, то и дело касались его кожи, когда она поправляла наклон головы. Короткие, невесомые прикосновения к челюсти и скулам отзывались внутри Амена разрядами. В этот момент он ясно понимал: просидел бы здесь чертову тысячу лет, застыв каменным изваянием, лишь бы Эвтида продолжала вот так же близко стоять рядом и касаться его лица. Смотритель резко, раздраженно выдохнул через нос, заставив Эву удивленно моргнуть. Внутри него мгновенно поднялась волна удушающей злости на самого себя. В памяти, как назло, слишком живо всплыл вчерашний вечер. Спасибо за дружбу, мужик. Рад, что ты у нас есть. Питерсон мысленно выругался. Когда именно он успел записаться в редкостные, первостатейные мудаки? Сидеть в доме приятеля, пить его пиво и параллельно сходить с ума по его женщине, глазами раздевая ее при каждой встрече. Отвращение к собственному двуличию обожгло изнутри. Из мрачного омута мыслей его внезапно выдернул звонкий голос. — Так, ладно, маэстро. Вижу, ты сейчас или уснешь, или меня взглядом испепелишь. Давай сделаем перерыв на чай, как раз термос с собой. Хоккинс отложила планшет на рабочий стол и потянулась, разминая затекшую спину. Амен поднялся со стула, хрустнув суставами, и против воли сделал шаг к мольберту, чтобы взглянуть на результат первого часа мучений. — Ну как? — Эва с легким вызовом вскинула подбородок, разливая горячий травяной чай по пластиковым стаканчикам. — Сильно страшно? Смотритель долго всматривался в рваные, живые линии на плотной бумаге. Уголь ложился дерзко, широкими мазками, но Эве каким-то невероятным образом удалось поймать его настоящий взгляд — тяжелый, немного усталый и глубокий. Альбинос не смог сдержать скупой похвалы: — Вышло весьма недурно, Хоккинс. Учитывая тот факт, что ты самоучка, у тебя чертовски хороший излом линий получился. Я думал, будет хуже. — Какое примитивное неверие в мои скрытые таланты, я прямо польщена, — фыркнула художница, но глаза довольно блеснули. Она протянула ему стаканчик. — Держи. Заслужил за примерное поведение. Прихлебывая горячий, пахнущий чабрецом чай, оба как-то незаметно погрузились в собственные думы и разговор затих, уступая место уютной, но странно натянутой тишине. Амен крутил в пальцах стакан, глядя в открытое окно на блеклое дневное море, а Эва стояла чуть в стороне, внимательно разглядывая его профиль. Вдруг она бесшумно шагнула вперед. — Погоди, у тебя тут... — тихо произнесла Хоккинс, ставя свой стаканчик на край стола. Она подошла разительно близко, настолько, что Амен почувствовал тонкий, уже знакомый аромат лавандового мыла. Эвтида подняла руку и потянулась к его лицу, чтобы поправить несколько непослушных белесых прядей, которые растрепались от ветра и опустились на самый лоб. Она опасно склонила голову над его собственной, и ее темные локоны почти коснулись плеча альбиноса. Дыхание щекотало кожу. Это была точка невозврата, последняя капля, перевесившая всю хваленую выдержку, остатки совести и пресловутый портовый регламент. Будь оно все проклято, — пронеслось в голове у смотрителя. Амен резко перехватил тонкое запястье. Эва не успела даже вскрикнуть от неожиданности, как он одним резвым движением притянул ее к себе вплотную, заставляя выпустить из пальцев несчастную прядь волос. Свободной ладонью он жестко зафиксировал ее за талию, вжимая в свое тело, и, не давая опомниться, резко наклонился, накрывая ее губы своими в голодном, отчаянном и давно выстраданном поцелуе.