Смотритель

Тишина на вершине башни наконец-то стала абсолютной, но привычного облегчения она больше не приносила. Раньше одиночество было для Амена лучшей частью дня, а теперь казалось просто пустой комнатой. За те несколько месяцев, что чета Хоккинс обосновалась в пригороде, смотритель сам не понял, как позволил втянуть себя в их жизнь. Ладно Сет — с ним всё было просто: портовые дела, моторные лодки, пресловутая треска на отмели. Но кем Амен приходил самой Эве? Приятелем? Мужчина поморщился от этой мысли, потому что его внутренние мотивы уже давно ушли далеко в сторону от обычной дружбы. Ситуация выглядела дико: он всё чаще якшался с Сэтом, параллельно думая о его жене. Вся эта история планомерно превращалась в какую-то дешевую, абсурдную комедию, от которой разило двуличием. Впрочем, как говорила Скарлетт О'Хара: «Я подумаю об этом завтра». Сейчас копаться в себе не хотелось. Амен спустился с маяка и пошел в ту часть поселка, где за плотной зарослью кустарника стоял его старый дом. Их с Агнией дом. После похорон жены три года назад Питерсон наотрез отказался здесь оставаться и полностью перебрался в казенную башню, так что на собственном участке не появлялся месяцами. Внутри всё замерло, покрывшись тонким слоем пыли. Время словно выключили: на вешалке сиротливо висел ее шерстяной платок, на кухонном столе темнела забытая чашка, и казалось, будто хозяева просто вышли на воскресную службу и вот-вот вернутся. Смотритель бездумно бродил по темным комнатам, пока шаги сами не привели его в спальню. Открыв встроенный стенной шкаф, он принялся медленно перебирать скопившиеся на полках вещи. Пальцы наткнулись на тяжелый деревянный ящик. Внутри оказался старый ворох кистей, мастихины и десятки тюбиков. Амен вытащил несколько штук на свет — по срокам годности многие краски давно вышли и превратились в камень, но импортное масло и угольные карандаши в герметичных упаковках остались целы. В голове сразу мелькнул недавний образ Эвы — в светлом платье, задорной и смеющейся на ветру. Ей нужно было чем-то занять руки и голову в этой провинциальной изоляции, и Амен твердо знал, что такое занятие пришлось бы ей по вкусу. Он бережно отобрал всё уцелевшее, сложил в холщовую сумку и, прежде чем успел включить логику или передумать, достал телефон. Короткое смс с адресом заброшенного дома ушло Эве без каких-либо объяснений.

***

— И это всё хранилось здесь целых три года? — Эва с жадным, почти детским интересом вертела в руках старую деревянную палитру, сплошь покрытую окаменевшими разноцветными бляшками старой краски. — Поверить не могу, мастихины даже не заржавели, а дерево совсем не рассохлось. Амен, скажи, а почему вот на этой плашке пигмент лег такими густыми, неровными волнами? Это какая-то особая техника наложения мазков для объема, да? Питерсон лениво прислонился плечом к косяку открытого шкафа, скрестив руки на груди, и с тихой, непривычной для него усмешкой наблюдал за тем, как молодая женщина увлеченно ползает на коленях перед ящиком, напрочь позабыв о своей недавней бруклинской меланхолии. — Это техника под названием «кто-то забыл вовремя закрыть тюбик, и он намертво засох», Хоккинс, — хмыкнул смотритель, качая головoй. — Не ищи скрытый художественный замысел там, где есть только старая человеческая халатность. — Ничего ты не понимаешь, здесь совершенно отчетливо виден ранний экспрессионизм и бунт против ровных форм, — она задорно отмахнулась от него, хватая следующую палитру, поменьше. — А эти кисти? Боже, почему половина из них жесткие, как щетки для чистки обуви, а другие мягкие, словно беличий хвост? Какими из них ты сам делал первоначальные наброски, о великий мастер? Ты ведь выстраивал композицию от темного фона к светлому, верно? Ну не молчи, рассказывай! — Если бы я выстраивал композицию, мы бы сейчас созерцали исключительно кривой квадратный забор, — подколол он ее, но в низком голосе против воли проскользнули удивительно теплые, мягкие нотки. — Умерь пыл, Микеланджело. Я к этим вещам прикасался только тогда, когда их нужно было переставить с обеденного стола на верхнюю полку, чтобы они не мешали нормально ужинать. — Ну уж нет, ты сам прислал мне адрес, сам притащил эту холщовую сумку, так что теперь тебе не отвертеться от роли великого наставника, — Эва резко вскинула голову, заваливая его вопросами без умолку, словно боялась остановиться. — Расскажи лучше, как правильно разбавлять это масло, чтобы холст со временем не пошел трещинами? И зачем вообще нужен дорогой льняной холст, если для первых проб можно взять обычный плотный картон? — Картон быстро размокнет от твоих столичных слез, если ты снова решишь закрыться в доме и загрустить, — Амен неторопливо прошел вглубь комнаты и присел на край старого деревянного сундука, не сводя с нее внимательного взгляда. — А если серьезно, то картон просто безбожно крадет цвет, так Агния всегда говорила. Бери нормальные подрамники, они вон там в углу стоят, если их пауки не сгрызли за эти годы. — О, так тут еще и готовые чистые холсты остались! — Глаза Эвы загорелись с новой силой, и она мгновенно переключилась на пыльные деревянные рамки, аккуратно составленные у стены. — Амен, а как ты думаешь, с чего мне вообще стоит начать? С какого-нибудь простого натюрморта с яблоками? Или сразу замахнуться на твою железную башню во время шторма? — Начни с того, чтобы не испачкать себе лоб угольным карандашом, ты уже сейчас похожа на чумазого кочегара из портовой котельной, — он подался вперед, протянул руку и слегка, совершенно беззлобно щелкнул ее по кончику носа, оставляя на бледной коже крошечный серый след от грифеля. — И потише ты, у меня от твоего треска скоро уши заложит. На моем маяке чайки ведут себя скромнее, когда рыбу делят. — Я не трещу, я фонтанирую творческими идеями! — рассмеялась она, даже не подумав обидеться на его грубоватое подтрунивание, и принялась усердно тереть нос рукавом кофты, только сильнее размазывая черноту по лицу. — Ты просто отчаянно завидуешь моему скрытому потенциалу. Ну так что, маэстро Питерсон, поможешь мне дотащить этот тяжеленный ящик до машины, или мне придется нанимать Сета в качестве бесплатного грузчика? При упоминании мужа в прохладной комнате на секунду повисла легкая, едва уловимая пауза, но Амен лишь спокойно покачал головой, и та странная, бережная теплота из его взгляда никуда не исчезла. — Твой логист надорвется таскать старую засохшую глину, — ровно отозвался смотритель, поднимаясь со своего места и забирая у нее из рук тяжелую коробку. — Собирай свои палитры, художница. Самое приличное и уцелевшее я тебе уже отложил.

***

— Эв, ну серьезно, мне еще долго работать памятником самому себе? Сет картинно закатил глаза, шумно выдохнул и одним решительным движением расправил затекшие, ссутулившиеся плечи, которые уже откровенно ломило от долгой неподвижности. Он сидел на жестком табурете посреди гостиной уже второй час, старательно удерживая заданную позу, пока за окнами коттеджа медленно густели глубокие вечерние сумерки. Эва, внезапно обнаружившая в себе страсть к новому увлечению, подошла к делу со всей возможной ответственностью. Вместо того чтобы практиковаться на бездушных натюрмортах, в один из уединенных вечеров она твердо решила попробовать свои силы на сложном жанре и набросать первый полноценный эскиз портрета собственного мужа. Первый час Хоккинс держался поистине стоически, практически не шевелясь и преданно глядя в сторону каминной полки, но затем его привычное нетерпение взяло верх, и мужчина весь изворчался, то и дело меняя наклон головы и жалуясь на сквозняк. — Не крутись, я только-только поймала правильный свет от лампы, — строго прикрикнула Эва, даже не глядя в его сторону. Она прикусила кончик языка от усердия, точным, уверенным штрихом выводя линию его упрямой челюсти на миниатюрном холсте. Из-под пальцев, испачканных мягким грифелем, рождалось что-то действительно осязаемое, и эта сосредоточенность делала ее лицо невероятно красивым. Наблюдая за тем, какой ожившей, увлеченной и по-настоящему азартной выглядела сейчас его любимая женщина, Сет мысленно ловил себя на мысли, что все нынешние телесные мучения — это мизерная, ничтожная плата за ее улыбку. Внутри нее больше не было той пугающей, мертвенной бруклинской пустоты; теперь перед ним снова сидела его Эва, у которой горели глаза, а мысли были заняты пропорциями лица, а не старым горем. Логист невольно усмехнулся про себя, подумав, что за подобный фантастический подгон он теперь торчит угрюмому Питерсону как минимум хороший ящик импортного пива. Ведь именно заброшенный дом смотрителя и его старые запасы сотворили это маленькое чудо, вернувшее в их семью подобие жизни. — Ну вот и всё, на сегодня мучения окончены, — наконец объявила Эвтида, с тихим вздохом облегчения откладывая в сторону угольный карандаш и подрамник. Она поднялась со своего места и с покровительственной улыбкой кивнула мужу, официально освобождая свою послушную модель от тяжелой повинности. — Можешь идти, Хоккинс. Для первого раза вышло очень даже недурно, ты заслужил свой ужин. Однако у Сета, который последние двадцать минут позирования практически не отрывал взгляда от глубокого, дразнящего выреза ее легкого домашнего сарафана, на остаток этого вечера были совсем другие, далекие от искусства планы. Стоило жене подойти ближе, как он резко протянул руку, перехватывая ее за талию и одним мощным движением утягивая к себе на колени. — Ну уж нет, просто так ты от меня теперь не отделаешься, — хрипло рассмеялся Сет, уткнувшись носом в изгиб ее шеи и вдыхая родной запах. — Я работал натурщиком сверхурочно, художница. И теперь намерен потребовать у своего мастера полноценную натуру в ответ. Посреди ночи Эва проснулась от резкого чувства бодрствования — сон ушел мгновенно, оставив отрезвляющую ясность в голове. Она лежала неподвижно под боком мирно посапывающего Сета, уткнувшегося носом в ее плечо, и отчетливо ощущала, как его теплое семя медленно стекает между ног, напоминая о недавней вспышке страсти. Осторожно, стараясь не потревожить мужа, выскользнула из-под тяжелого одеяла. На обнаженное, все еще горячее тело Эва накинула легкий шелковый халат и на цыпочках спустилась на темную кухню. Сланцы тихо шлепали по прохладному паркету. Она налила в стакан воды из-под крана, достала из кармана блистер и привычным движением выдавила противозачаточную таблетку. Проглотив ее, Эва присела на стул у окна, поджав под себя одну ногу, и бездумно уставилась на темный двор. В руках она крутила выключенный телефон, собираясь просто посидеть в тишине пару минут перед тем, как вернуться в постель, когда экран неожиданно ожил и гаджет коротко завибрировал. На дисплее высветилось уведомление от Амена. Поздновато — часы показывали начало второго ночи. Эвтида вообще в последнее время посмеивалась и искренне умилялась их текстовому общению со смотрителем. Насколько этот великан был монументальным и суровым в жизни, настолько же забавным он оказывался в переписке. Писал Питерсон всегда кратко, рубил фразы, начисто игнорировал смайлики, но в этой его сухой манере сквозило какое-то особое, понятное только им двоим очарование. Вот и сейчас на экране высветилось размытое фото баклана, сидящего на перилах смотровой площадки в свете прожектора. Птица выглядела невероятно взъерошенной, сонной и злой. Амен: Твой приятель прилетел. Орет. Требует рыбу. Время два часа ночи, у него совсем совести нет. Эва тихо хмыкнула, прикрывая рот ладонью, чтобы ее смех не разнесся по пустому дому, и быстро набрала ответ: Эва: Ты из-за него не спишь? Или сам его прикормил, а теперь жалуешься ночной инстанции? Поделись с ним сухарями. Ответ прилетел почти сразу, будто смотритель сидел с телефоном в руке у того самого окна: Амен: Сухари он не жалует. Скинул его шваброй. Вернулся и теперь клюет в стекло. Громко. Проще пойти наловить мелких крабов, чем слушать этот стук. Эва: Не знала, что грозный смотритель маяка находится в заложниках у одной пернатой бестии. Ладно, признайся, тебе просто было скучно. Амен: Мне было отлично, пока не начался этот барабанный бой. Как портрет? Логист выжил? Эва улыбнулась, поудобнее перехватывая телефон. Воспоминание о ворчащем на стуле Сете вызвало у нее теплое чувство. Эва: Выжил. Стоически продержался целый час, а потом изнылся, что у него затекли плечи, шея и вообще я над ним издеваюсь. Но эскиз готов! По крайней мере, челюсть получилась похожей. Амен: Упрямая? Это его главное качество. Если забор вместо лица не получился, значит, краски еще работают. Эва: Работают идеально. Кстати, Сет сказал, что за такой подарок он торчит тебе как минимум ящик хорошего пива. Наступила небольшая пауза, длившаяся около минуты, после чего экран снова мигнул: Амен: Пусть привозит. Темное. Но без него. Эва закусила губу, чувствуя, как по телу разливается опасный, но приятный азарт. Эта строчка балансировала на грани обычного подтрунивания и чего-то гораздо более личного. Эва: Это сейчас прозвучало как открытая дискриминация моего мужа. Или ты просто ревнуешь своего единственного приятеля по рыбалке ко мне? Амен: Я ревную пиво. Его лучше пить в тишине, а Хоккинс слишком много разговаривает. У меня от его цифр голова пухнет. Эва: Он просто пытается быть общительным. Здесь, знаете ли, не так много кандидатов в друзья. Хотя, признаться, я тоже устаю от его вечных графиков. Иногда хочется просто помолчать. Амен: Приходи молчать на маяк. Баклана я запру в сарае. Эвтида откинулась на спинку стула, глядя на светящиеся буквы. Сердце забилось чуть быстрее. В этой короткой, грубоватой фразе Питерсона было столько скрытого приглашения, что у нее перехватило дыхание. Она и сама не заметила, как минутная слабость переросла в полноценный ночной разговор. Строчка за строчкой, они цеплялись за слова, спорили о повадках местных птиц, обсуждали дурацкие привычки портовых рабочих и то, как сильно пахнет морем после захода солнца. Время пролетело совершенно незаметно. Когда Эва в очередной раз бросила взгляд на верхний угол экрана, часы показывали ровно три утра. За окном кухни небо начало едва заметно светлеть, приобретая глубокий черничный оттенок. Она почувствовала приятную, мягкую усталость в теле. Эва: Амен, уже три часа. Если я сейчас не уйду спать, то завтра вместо портрета нарисую на холсте черную дыру. Иди тоже. И прогони птицу. Амен: Птица улетела полчаса назад. Спокойной ночи, художница. Закрывай окна, под утро пойдет туман. Хоккинс ничего не ответила, лишь тепло улыбнулась экрану. Она заблокировала телефон, поднялась со стула и, сделав последний глоток воды, тихо направилась обратно наверх. Возвращаясь под теплое одеяло к спящему Сету, Эва чувствовала странное, давно позабытое умиротворение, будто эта тайная ночная переписка заполнила какую-то важную, пустующую до сих пор клетку в ее новой жизни.