Смотритель

Сет спал так глубоко, что даже не пошевелился, когда Эва тихо встала и натянула свитер. Оставив на кухонном столе записку, она вышла в утреннюю прохладу. Городок только просыпался: туман лениво полз по каменистым переулкам, а со стороны причала тянуло солью и мокрыми канатами. В церкви было сыро и почти пусто, несколько стариков на задних рядах, негромкое, монотонное пение хора под высокими деревянными сводами и густой запах оплывших свечей. Эва сразу увидела светлую макушку Питерсона у правого нефа. Она прошла мимо пустых скамей и без лишних церемоний села рядом, положив руки на колени. Амен не повернулся. Он сидел прямо, уставившись куда-то в район алтаря, но его плечи чуть опустились. Когда хор затянул длинную, тягучую молитву, он слегка наклонился к ней и заговорил — тихо, едва слышно сквозь пение: — Зря я... И на дороге тоже. Не надо было лезть. Эва коротко посмотрела на жесткий профиль, для человека его склада даже такие скупые слова весили прилично. — Ладно, — так же тихо ответила она. — Забыли. Остаток службы провели молча. Просто сидели на узкой доске, едва соприкасаясь краями курток. В этой тишине и темноте каменного зала не было никакого подтекста, только странный покой, которого обоим давно не хватало. Когда служба закончилась, они вместе вышли на главную улицу. Солнце едва пробивалось сквозь серую пелену, лавки стояли закрытыми, под ногами шуршала сухая галька. Они шли не торопясь, подстраиваясь под шаг друг друга. — Здесь всегда по воскресеньям так глухо? — спросила Эва, убирая руки в карманы. — Ни души вокруг. — Порт за неделю всех выматывает, — Амен смотрел прямо перед собой, заложив руки за спину. — Рыбаки, грузчики, матросы — они в воскресенье отсыпаются или пьют по домам. На побережье, если не умеешь вовремя притормозить и просто полежать пластом, надолго тебя не хватит. Быстро выдохнешься. — Сет не умеет, — Эва покачала головой, вспоминая осунувшееся лицо мужа. — Ему кажется, что если он остановится хоть на день, то мир рухнет. — Всё равно рухнет, — спокойно отозвался смотритель. — Рано или поздно у всех рушится, как ни держись за стены. Вопрос в том, что ты потом будешь делать на развалинах. Они миновали закрытую пекарню, откуда всё еще доносился густой, теплый запах утреннего ржаного хлеба. Некоторое время шли молча, слушая только отдаленный крик чаек у пирса. Потом Амен заговорил снова — ровно, буднично, будто рассказывал о портовых накладных: — Ее Агния звали. Та девчонка с карточки. Эва замедлила шаг, внимательно слушая. — Десять лет назад сюда приехала, — продолжал он, глядя куда-то поверх крыш. — Она художницей была, с глиной возилась. Купила здесь старый круг, крутила кувшины, чашки всякие кособокие. Постоянно ругалась, что в этой сырости ничего не сохнет, а дрова в печи паршивые, шипят только. Три года назад чахотка ее сожрала за пару месяцев. Здешние туманы кого угодно добьют, если легкие слабые. Говорил ей — уезжай обратно на юг, к тетке, а она ни в какую. Заладила: не оставлю тебя одного. Так и осталась тут, на холме за церковью. Он замолчал, так же ровно глядя вперед. Эва ничего не ответила и не стала выдавливать из себя дежурные слова соболезнования. Ей не нужно было объяснять, почему этот неразговорчивый великан вдруг решил все это рассказать. В его сухом, приземленном монологе не было попытки разжалобить — он просто показал свою изнанку, потому что знал: у нее внутри сидит точно такая же неотболевшая пустота. Необходимость в очередной раз утрясти обновленные портовые графики и лично согласовать время прибытия тяжелых грузовых барж вынудила Сета снова подняться к конторе смотрителя, хотя мысль о неизбежной встрече вызывала у него липкое раздражение. Застав Питерсона за проверкой записей в навигационном журнале, Хоккинс молча выложил на рабочий стол свои таблицы, стараясь сохранять подчеркнуто деловой, отстраненный вид, однако витавшее в тесном помещении напряжение откровенно мешало сосредоточиться на цифрах. Сет долго всматривался в ровные колонки дат, чувствуя, как внутри отчаянно борется привычное упрямство с рациональным пониманием того, что эффективно работать в подобной удушливой атмосфере дальше просто невозможно. Вопреки своим жестким внутренним устоям и негласной привычке никогда не отступать и не признавать неправоту перед посторонними людьми, он шумно выдохнул, решительно отодвинул ведомости в сторону и заставил себя прямо посмотреть на спокойного альбиноса. — Насчет того случая на дороге... — Сет заговорил ровно, хотя его челюсти все еще оставались напряженными от неловкости момента. — Я тогда откровенно перегнул палку. Наговорил глупостей, которых говорить не следовало, так что не бери в голову. Амен даже не оторвался от заполнения очередной страницы, тяжелая перьевая ручка на секунду замерла над плотной бумагой, оставив крошечную темную кляксу на полях журнала. Хвала богам, смотритель маяка не стал развивать опасную тему, устраивать лишних допросов или как-то упиваться чужим вынужденным извинением, а лишь равнодушно пожал широкими плечами, наглядно демонстрируя, что этот приграничный инцидент полностью исчерпан. — Я уже забыл об этом, Хоккинс, — отозвался Питерсон, неторопливо переворачивая страницу и возвращаясь к прерванной работе. — В порту и без твоего крика хватает чужого шума, чтобы я еще тратил память на каждую перепалку. Давай сюда свои графики, нужно закончить с ними до начала вечернего отлива. С этого момента между мужчинами словно лопнула невидимая, натянутая до предела струна, и дышать в бревенчатом кабинете сразу стало значительно легче. Налаживать контакт поначалу казалось делом почти безнадежным, но общая практичность, трезвый ум и профессиональная дотошность обоих постепенно сглаживали прежние острые углы. Они больше ни разу не возвращались к личным темам и уж тем более не упоминали Эву, сосредоточившись исключительно на рабочих вопросах, однако Сет с удивлением поймал себя на мысли, что теперь их споры вокруг портовых схем лишились первоначальной враждебности, постепенно уступая место нормальному, человеческому взаимодействию.

***

Настежь открытая дверь на смотровую площадку впускала в прохладную башню сухой, пахнущий нагретой солью воздух. Эва стояла у самого ограждения, закинув голову и задорно хохоча на всю галерею. День выдался погожим и по-настоящему теплым, так что плотные свитеры наконец сменило милое льняное платье, подол которого обдувался и взмывал от резких порывов ветра. Брюнетка ловко подбрасывала вверх мелкую серебристую рыбешку, а наглый одноглазый баклан с жадным клекотом перехватывал угощение прямо на лету, едва не задевая крылом ее лицо. — Эй, поаккуратнее, он от такой роскоши разучится сам в море нырять, — глуховатый голос Амена раздался из дверного проема, заставив птицу недовольно каркнуть. Смотритель стоял, прислонившись широким плечом к косяку, и лениво наблюдал за этой картиной. Эва обернулась, точным движением сдувая с лица непослушную темную прядь, и улыбнулась еще шире: — Не разучится, у него отличная координация. Смотри, как караулит! Давай еще рыбы, у тебя ведь наверняка есть заначка в подвале. — Рыба кончилась, это были последние запасы для вяления, — Амен сделал несколько шагов вперед, выходя на залитую солнцем площадку. Его взгляд против воли скользнул по ее открытым плечам, задерживаясь на ключицах, и мужчина поймал себя на том, что с большим трудом заставляет себя смотреть куда-то в сторону моря, а не на Эвтиду. Она пришла сама, без предупреждения и повода. Захотела снова сбежать от домашних стен, соскучилась по тишине маяка или по нему самому? Черт бы его знал. Но ее присутствие здесь, посреди рабочего дня, ломало весь привычный, выверенный годами уединенный ритм. Эва отряхнула ладони от мелкой чешуи и оперлась спиной о кованый парапет, глядя снизу вверх с легким, лукавым вызовом. — И часто к тебе на башню приходят без официального приглашения? — Вообще никто не приходит, — честно ответил Амен, останавливаясь в двух шагах и пряча руки в карманы брюк. — Местные знают, что я гостей на дух не переношу. А ты, выходит, здешних правил принципиально не учишь. — Я их игнорирую, так интереснее жить, — Эва чуть прищурилась от яркого света, разглядывая его светлые ресницы. — Сет сегодня с раннего утра уехал в соседний округ, у них там какая-то накладка с портовыми пошлинами, так что коттедж в моем распоряжении. Но сидеть в четырех стенах оказалось невыносимо. Вот я и подумала... — Что подумала? — тихо переспросил он, ловя ее взгляд. Хоккинс на секунду замялась, и этот мимолетный жест выдал ее легкое замешательство, напрочь сбив прежний задорный тон. — Подумала, что твой пернатый друг точно проголодался, — наконец нашлась она, кивнув на баклана, который преспокойно чистил перья на каменном выступе. — А ты, я вижу, не особо рад компании. — Рад, — коротко отрезал Питерсон, и в его обычно сухом тоне проскользнула непривычная мягкость, от которой Эва невольно замерла, перестав улыбаться. Ветер продолжал трепать ткань ее светлого платья, бросая темные локоны на щеки, и в установившейся тишине, нарушаемой далеким шумом прибоя, оба отчетливо поняли, что этот погожий день затягивает их в какую-то новую, совершенно неизведанную глубину. Амен до конца не понимал, какого черта он вообще согласился на эту авантюру. Субботнее утро только начиналось, над сонной зеркальной гладью залива стелился редкий, рваный туман, а он уже сидел в узкой деревянной лодке на приличном расстоянии от берега. Напротив устроился Хоккинс, сосредоточенно проверяющий узлы на леске. Смотритель маяка обычно близко не подпускал к себе людей, особенно приезжих, но когда накануне вечером рыжий логист заглянул к нему в контору и неловко предложил половить треску на старой отмели, Питерсон почему-то не отказал. Когда солнце чуть приподнялось, разогнав серую дымку, Сет отложил удилище и полез в брезентовую сумку, стоявшую у его ног. — Эва сэндвичей с собой накрутила, целую гору, — тихо произнес Хоккинс, вытаскивая плотные свертки в серебристой фольге. — Одному мне точно не справиться. Держи, тут с ветчиной и сыром. Амен молча перехватил тяжелый бутерброд. Сет достал из ящика две бутылки темного пива, ловко сбил крышки об уключину и протянул одну смотрителю. Оба мужчины принялись молча жевать, запивая простую еду прохладным алкоголем. Утро выдалось на редкость сносным: море стояло спокойным, без единой лишней волны, а легкий южный ветер не обжигал пальцы привычной сыростью. Вскоре начался клев. Рыба шла охотно, крупными косяками, и в этот момент Сет изменился до неузнаваемости. От столичной спеси, натянутой вежливости и вечного желания все контролировать не осталось и следа. Вытаскивая из воды очередную жирную, бьющуюся хвостом треску, Хоккинс выглядел восторженным мальчишкой, у которого наконец-то получилось задуманное. Его рыжие вихри растрепались от ветра, глаза азартно блестели, а на бледном лице проступила широкая, искренняя улыбка. — Смотри, какая туша! — Сет со смехом швырнул рыбину в ведро. — В Нью-Йорке мы за такое дерьмо в ресторанах платили кучу денег, а тут она сама на крючок прыгает. — Места надо знать, — Питерсон едва заметно усмехнулся, поправляя свою снасть. — К осени она еще крупнее пойдет, если шторма не разгонят. Разговор потек плавно, без прежнего напряжения — обо всем и ни о чем одновременно. Они лениво обсуждали устройство лодочного мотора, портовые сборы, капризы местной погоды и повадки бакланов. Сет оказался неплохим собеседником, когда не пытался казаться важным боссом, и Амен поймал себя на мысли, что присутствие этого человека его больше не раздражает. Пока лодку мерно покачивало на воде, Хоккинс сделал долгий глоток из бутылки и уставился куда-то поверх темных скал на берегу. Его запал постепенно угас, уступая место тяжелой, сонной задумчивости. — Эва ведь раньше совсем другой была, — негромко произнес он, не поворачивая головы. — До Бруклина, до всей этой чертовщины. Мы познакомились на выставке, она тогда носила дурацкие яркие шарфы и смеялась так, что на нее вся улица оборачивалась. Живая была, легкая. А потом... когда все случилось, внутри нее словно свет выключили. Я возвращался домой, а она сидит в темноте часами и на одну точку смотрит, да молчит так, что у меня кожа дыбом вставала. Смотритель замер, крепче сжимая ладонью холодное дерево удилища. Он не просил этих откровений, но Сет, размякший от пива и удачной рыбалки, кажется, просто нуждался в том, чтобы выговориться чужаку, который никак не был связан с их прошлой жизнью. — Я ведь этот переезд затеял только ради того, чтобы она дышать начала, — Сет потер лицо ладонью, и его голос окончательно сел. — Врачи то и дело повторяли: меняйте обстановку, иначе она себя заживо похоронит. Я бросил нормальную контору, притащил ее в эту глушь. Думал, море поможет. Она ведь первое время со мной вообще не разговаривала, только спали спина к спине. Сейчас хоть оттаивать начала. Улыбается иногда. К тебе вот на маяк ходить стала... Слушая рваный монолог, Амен почувствовал, как в грудной клетке резко сдавило, словно туда загнали тяжелый стальной клин. Ему стало тяжело дышать посреди этого бескрайнего водного пространства. Он слишком отчетливо представил себе ту, прежнюю Эву — разбитую, запертую в стенах бруклинской квартиры, медленно угасающую от невыносимого горя. И то, с какой отчаянной, уродливой и одновременно трогательной силой этот рыжий парень пытался склеить осколки разбитой жизни, отозвалось в душе смотрителя знакомой болью. Альбинос молча смотрел на воду, чувствуя, как внутри нарастает давление, от которого невозможно было скрыться.