Неприкаянные

Повисла тишина, сопровождаемая лишь скрипом кресла под Минги, который обернулся назад в попытке разглядеть, о ком они вообще говорят. Сонхва лишь потерянно хлопал ресницами и опустил взгляд, словно обрабатывая все возможные последствия его положения. —Кем-то из них? То есть, это не будет его решением? — потëр Хонджун переносицу и явно о чем-то задумался. —Да, это случится само собой, — кивнул Юнхо, но, поняв, что его объяснения будет мало, решил продолжить, — на итоговый результат много что влияет. Сам человек и насколько он заслуживает хранителя, сложившиеся между вами отношения и, в основном, прошлая жизнь Неприкаянного. Кто-то, кто прожил еë во зле и ненависти едва ли станет ангелом. —Как моя прошлая жизнь может на это влиять, если я еë едва помню? — С каждой новой фразой Сонхва выглядел всё более нервным. —Не помнишь? Тебя что, призвали ритуалом? Повисла ещё одна пауза, послужившая достаточным ответом на вопрос Юнхо. —Кхм, не суть. Это побочный эффект, он пройдёт. И когда память вернется, счëт пойдет на дни, если не на часы или минуты, — ангел вернул себе непринужденный вид. Хонджун отвернулся от задних сидений и с непроницаемым видом положил руки на руль, бездумно покачав его из стороны в сторону. Минги присвистнул: —Да уж, а я думал это у меня было весело. Ну вы там это... Убивайте поменьше, обнимайтесь почаще, и всё пройдёт, наверное? Ух, вот вроде бы и не моя история, а курить захотелось, слишком много экшена на квадратный метр... — Глаза его ангела стали ещё чернее, и он тут же стушевался, — не буду, не буду. —Пойдём выйдем? — Хонджун потянул его за плечо, не оставляя выбора. Юнхо и Сонхва остались наедине. Ангел, насколько ему позволял не самый просторный салон автомобиля, потянулся всеми своими длинными конечностями и размял шею. Снова изучающе уставился на неприкаянную душу, начав как можно более вкрадчиво и мягко: —Он кажется неплохим человеком. Как минимум достаточно проницательным, раз дал тебе возможность спросить у меня что-нибудь тет-а-тет. И прости, что упомяну, но из того, что я видел в клубе, вы, вроде бы, хорошо ладите. Что тебя так волнует? —Не всегда было так. Мы знакомы всего ничего, и уже успели натворить делов друг с другом, особенно я. Да и Хонджун... не без тараканов. В очень серой зоне того, кого можно считать «неплохим человеком». —Но ты ведь и сам не считаешь, что он заслуживает худшего? — Ангел ободряюще улыбнулся и поправил его челку. От близости почувствовался сильный аромат свеч и тела, густой и обволакивающий. — Есть что-то ещё, что тебя беспокоит? Сонхва прикрыл глаза и обнял себя за плечи, с трудом признаваясь: —Моя связь с ним неприятная до боли. Он ушёл совсем недалеко, а я уже хочу вынуть себе мозг из черепа, чтобы не ощущать это назойливое гудение. —Ее характер изменится, когда окончательно обратишься. Ты привыкнешь, да и с новыми силами оставаться рядом станет проще. Минги мог показаться немного идиотом со своим "советом", но в чем-то он прав. Прошлого не воротить, остаётся лишь попытаться быть добрее и дать судьбе решить, чего вы действительно стоите. Тревогу не спугнуть так просто, но Сонхва благодарно кивает и чуть сползает по сиденью, всё это время напряженный, как струна. Юнхо уже потянулся к ручке двери, чтобы выйти, но в последний момент обернулся: —Кстати, может прозвучать абсурдно, но раз ты пока не можешь магически преследовать Хонджуна, попроси его купить тебе телефон. Хотя бы ментально будет проще оставаться на связи. —Ха-ха, хорошо. Спасибо. Юнхо подмигнул и вышел в темноту двора. Он уже перебрался на переднее сиденье, когда Хонджун вернулся в машину, с тяжелым выдохом захлопнув дверь. Сонхва старался звучать непринужденно: —О чём говорили с Минги? —Попросил его не трындеть об этой ситуации никому, и пообещал, что его секрет сохраню тоже. Контактами обменялись на всякий случай. Пообещал ему рассказать, чем всё в итоге обернётся. Сам-то как? —Если честно, не очень, — поëжившись, прислонился лбом к стеклу, провожая взглядом удаляющиеся силуэты их новых знакомых. — После такого трудно оставаться абсолютно спокойным, верно? —Хва, посмотри на меня. На лице Хонджуна тоже отражалось беспокойство, плещущееся внутри частой рябью. Он нашёл в себе силы улыбнуться, настолько тепло, насколько это было возможно ледяной январской ночью: —Сейчас нет смысла загадывать. А если захочешь отвлечься, то моë предложение всё ещё в силе. —Глотнуть ствол и проверить, можно ли меня застрелить пока не поздно? —Блять, Сонхва! —Прости-прости, я шучу...

***

Приглушенный свет спальни нагоняет небольшую сонливость. Тëплый воздух пахнет духами и спокойствием. Подушки и одеяло раскиданы хаотично, но удобно — подоткнуть бы их под руку и ногу, закрыть глаза и закончить этот день. Но тут Хонджун выходит из душа в одних домашних шортах, и настроение меняется. Сонхва уже не в первый раз рассматривает татуировку пистолета у него на плече, но после сегодняшнего разговора в клубе это ощущается по-другому. Он вдруг ловит себя на мысли, что хорошо знает, как тот устроен — рисунок технически очень точный и правильный, и если можно было бы достать предмет из кожи, его с легкостью можно было бы использовать. —Хонджун, а куда ты убрал оружие? —Ещё одной шуточки про застрелиться я от тебя не вынесу, — он скептически заламывает брови, но в голосе проскальзывает нотка любопытства. — На балконе они все, в коробке. А что? —Можешь принести что-нибудь оттуда? —Ты уверен? —Да. Не для секса, если ты устал. Просто хочу кое-что проверить. Через минуту, на кровати оказывается небольшой чëрный пистолет, очень похожий на тот, что изображен на плече. Сонхва подползает к нему на коленях и берет в руки — металл тяжелит и начинает отдавать характерным, сладковатым запахом. Это ощущается слишком привычно, и, к еще большему удивлению, не вызывает страха — видимо, в тот раз именно всплывшее в голове воспоминание сыграло свою роль. —Так и будешь гипнотизировать меня, сидя полуголым с огнестрелом в руках? — закинул Хонджун ногу на ногу, наблюдая за его действиями. А потом и вправду не смог оторвать взгляд от того, что он сделал. Быстрые звонкие щелчки рассыпались в ловких руках Сонхва, когда детальки пистолета одна за другой отцепились друг от друга. Он разбирал оружие быстро, методично и чуть ли не вслепую, вместо этого уставившись в ошарашенные глаза Хонджуна. Самодовольно хмыкнул, чувствуя, какой реакции добился, глянул на пустой магазин и уже медленее, нарочито долго водя пальцами по пружине и затвору, собрал его обратно. —Вау. Ты откуда это умеешь? —Не знаю. Сам только что обнаружил в себе этот навык. —Я не думал, что это возможно, но ты только что стал ещё сексуальнее в моих глазах. Сонхва расплылся в ещё большей улыбке, подошёл к Хонджуну и мушкой скинул верхнюю ногу с другой, заставляя сесть прямо. Тот наблюдал за этим больше с трепетным интересом, чем с возбуждением, но оно тоже начало вмешиваться в эту игру, когда его крепко оседлали и с нажимом опрокинули на спину, приставив дуло к центру мишени на груди. —Всё ещё не отказываешься от своего предложения? — кошкой изогнулся в спине Сонхва, продвигаясь ближе к его лицу. Пистолет проскользил по едва влажной после душа коже и остановился на скуле, приманивая Хонджуна почти вплотную к его губам. —Отказаться от секса с тобой? С таким тобой? Да ты шутишь. В груди что-то ëкнуло и рухнуло, задушило всю тревогу этих дней, разговора о судьбе и предназначении. Невозможно думать о далеком и тяжёлом, когда в миллиметрах перед тобой такой раскрытый и жаждущий тебя любимый человек, которого так легко поцеловать. Стоит лишь двинуть пистолетом ещё чуть вверх, чтобы стереть остатки расстояния. Поцелуй с Хонджуном всегда глубокий, тягучий. Он тëплый и терпкий, как мëд, от чего Сонхва толкается языком немного нетерпеливо, становясь жадным быстро, желая больше получить. Хонджун едва отстраняется, чтобы прошептать: —Власть у тебя, звëздочка, у меня ещё никогда не было power bottom-а. Я могу сам тебя касаться, или всë только по твоему велению? —Для меня это и вовсе впервые, — Сонхва ведёт чуть нагретым металлом по всей длине его руки, призывая положить еë на бедро, — так что твоя инициатива не помешает. Хонджун согласно кивает и самыми кончиками пальцев залезает под край его шорт, оглаживая ляжки там, где с ними соприкасается ткань. Кожа проминается и розовеет, чувствительная по внутренней стороне. Забираясь руками повыше, прижимает его ближе к себе и свой таз приподнимает, чтобы они притëрлись тесно там, где под одеждой уже наливается возбуждением плоть. Сонхва от такого сполз щекой рядом с его головой, и обнаружил, что в проколах всё ещё мерцает пирсинг. Проходит пистолетом по ободку второго уха — оттуда тоже доносится слабый, приятный звон. Хонджун чувствительный и отзывчивый, и это заводит быстрее, чем что-либо ещё — стоит только прикусить красноватую мочку, и из него уже вырывается короткий, почти смущенный стон. Пройтись языком по кромке, задевая и оттягивая слабо зубами серёжки — ещё один, и очаровательная попытка отвернуться, остановленная приставленным к виску дулом. Сонхва заставляет себя оторваться от него только чтобы дотянуться до смазки, а когда возвращается обратно, Хонджун тут же скользит рукой между их животами, снимая у обоих шорты вместе с бельем. Его взгляд застревает на плавных, но плотных и крепких изгибах тела Сонхва, и он не может удержаться — садится, за колени ближе к себе притягивая, и снова целует: —Самый прекрасный. Только мой. В ответ Сонхва сжимает его в объятиях, нечаянно прокатываясь пистолетом по позвонкам, и льнет своим членом к его, от желания и переполненности чувств чуть ли не изнывая. Заводит его ладони к себе на ягодицы, но тот не торопится: оглаживает беспорядочно, сжимает, сводит ближе и разводит, чуть ли не царапаясь. Пальцы проникают между складок, надавливая рядом со входом быстро и дразняще, и Сонхва подаётся навстречу, скуля почти капризно: —Раз твой — возьми, Ким Хонджун, а то я не чувствую тебя внутри. —Слушаюсь и повинуюсь, звëздочка. Вопреки своим словам, из объятий его выпустил неохотно, а Хонджун смазку так и не взял — только развернул его к себе спиной и притянул назад, скользнув языком к тугому колечку мышц. Сонхва был застан врасплох такой лаской. С высокими и откровенными стонами, даже для самого себя неожиданно громкими, он выдыхал остатки своего контроля. Этого не хотелось — так сладко будоражила что-то внутри власть над этим человеком, пусть и образная, но всё ещё плетущая под ребрами новые ниточки, что их связывали. После всего, что было, после всех сомнений снова ощущать, как тебе доверяют, как готовы занежить до беспамятства, до горячих слез в уголках глаз. Хочется владеть его любовью и самому обладаемым быть до беспамятства, до такой степени затраханным, что ни о чём, кроме Хонджуна рядом, думать будет невозможно. Сонхва выгнулся дугой, запустив одну руку в его волосы, а второй рассеянно водил мушкой пистолета по кругам мишени. Хонджун прижался ещё теснее, мокро обводя вход, забираясь внутрь всё глубже. Там горячо и тесно, язык с нажимом расталкивает упругие стенки. Он довольно мычит каждый раз, когда Сонхва слабо дëргает его, задавая темп. Голос низкой вибрацией расплывается по низу живота, от чего вести начинает только сильнее. Хонджун прерывается, чтобы набрать побольше воздуха, и кусает чувствительную раскрасневшуюся половинку, чем выбивает ещё один дрожащий стон и решает, что может позволить себе несильный шлепок по округлой задние. Сонхва с притворным, но довольно убедительным недовольством зыркает назад: —Вовсе не послушный. Ты же хочешь получить разрядку, Хонджун? Тот кивает, облизывая раскрасневшиеся губы. —Тогда хватит баловаться и растяни меня как следует. Он выпутывается из светлой копны и прогибается в пояснице так, что член Хонджуна, потемневший от возбуждения, оказывается перед лицом. Запах тела, влаги после душа и сладковатого железа сводит с ума. Сонхва прижимается мягкими губами к головке, слизывая солоноватый жар смазки, и в следующее мгновение прикладывает к стволу прохладный металл, чем заставляет Хонджуна судорожно втянуть воздух от контраста. Тот снова ведёт себя покладисто, обильно смазывая уже чуть расслабленное отверстие и с мокрым звуком проникает пальцем внутрь. Надавливает волной, хаотичным темпом то ли от нетерпения, то ли от всё ещё тлеющего желания дразнить, выбивает хлюпанье громче, целует тонкую кожу рядом. Сонхва сквозь сдавленные стоны обхватывает под головкой губами, посасывает еë нарочито медленно. Покачивается, своим желанием одержимый, то глубже втягивая в себя член, то ощущая, как упираются в него сзади костяшки. С Хонджуна всё терпение срывается быстро — тот прибавляет палец за пальцем, мстительно не доставая ими до самого чувствительного места. Чувство наполненности приятно распирает, и хоть этого недостаточно, сдаваться первым не хочется — Сонхва несколько раз дергает рукой вдоль члена, ловя ещё несколько капелек предъякулята кончиком языка, дразнится, с нажимом проходясь ещё пару торопливых раз по стволу, и слышит умоляющий всхлип, внутренне ликуя от своей маленькой победы: —Боже, звездочка, ещё немного и не выдержу... Я хочу кончить вместе, пожалуйста, я хочу войти в тебя. —Хорошо, заслужил. Сонхва едва справляется с собственными дрожащими ногами, когда ложится на спину и притягивает Хонджуна к себе. Тот закидывает одно его колено себе на плечо, бегло мазнув губами. Уставился вниз, заворожённый — прислонил горячую головку в влажному податливому входу и проник внутрь всего на пару сантиметров. Качнулся назад и сделал так ещё раз, наблюдая, как легко проваливается в обволакивающий жар, с мокрым звуком его принимающий. Сонхва непослушными от напряжения руками звенит затвором: —Если ты сейчас не начнешь двигаться... Хонджун толкается в него на всю длину одним плавным движением. Они оба, кажется, видят звезды в этот момент. Туннельное зрение сосредоточено друг на друге, на двух совершенно осоловелых парах глаз, настолько вниманиями сплетенных, что это сближает больше, чем пульсирующее возбуждением место соединения их тел. Хонджун так и застывает, упавший в глубокие дебри своих мыслей, пока Сонхва, давящим жаром наполненный, не проводит пистолетом по его челюсти: —Пожалуйста, — вырывается срывающийся на мольбу шёпот. Хонджун резко подаётся вперёд, загоняя себя ещё глубже, и впивается поцелуем в пухлые губы. Сонхва едва успевает обнять его за плечи, когда размашистый, сильный до шлепков кожи друг об друга темп не начинает выбивать последние мысли из головы. Только одержимое «люблю, люблю, люблю» порхает в груди, когда раскатистые движения члена внутри попадают прямо по комочку нервов, простреливая острым удовольствием каждую клеточку тела. Хонджун ловит губами все стоны отчаянно, словно только ими дышать и может, сбито и загнанно от того, насколько густое вожделение накопилось между ними. Оргазм нарастающей лëгкостью и в то же время штормом настигает их одновременно. Сонхва чувствует, как его заполняет изнутри жаром до самого входа, настолько растянутого, что несколько капель просачиваются и скатываются вниз по ложбинке, пачкая простыни. Но Хонджун не останавливается — смазывает рукой белые подтëки на его животе и двигается ещё несколько раз, взбивая сперму внутри. У Сонхва слёзы наворачиваются от сверхстимуляции, и Хонджун выскальзывает из него, любуясь проделанной работой — собирает пальцами вытекшие струйки и заталкивает обратно, чем лишь проливает ещё несколько капель на простыни. Сонхва выпускает пистолет из рук, откладывая на тумбочку, и поверженно обмякает, не в силах сказать ни слова. Хонджун, ложится повыше него на бок и обнимает, к своей груди прижимая: —Ты молодец, Хва. Самый лучший. Просто чудесный. Сонхва как никогда сильно хочется в это верить.

***

Ночь проникает своими чернильными жилами в комнату, заполняя всё вокруг. Только их общий запах, всё ещё взвешенный в воздухе, противится клубящейся внутри тяжести. В прошлый раз он полностью отключился после огразма. В этот раз — едва ли. Нега сошла ещё в душе, хоть из-за заботы Хонджуна это ощущалось не так неприятно. Измотанный, тот уснул моментально, как только голова коснулась подушки, с Сонхва, сжавшимся в комочек у него под рукой. Они не разу не сказали прямо, что любят друг друга, и хоть это и было очевидно до смешного, услышать это хотелось бы именно в таком, неприкрытом виде. Да, глупая потребность, но ведь тогда это значило бы ещё нечто большее, чем согласие на секс или признание симпатии. А может и не значило бы — кто знает, какую цену Хонджун придаёт слову «люблю»? Но если именно ту, которая нужна Сонхва, то это непременно закрепляло бы их вместе навсегда. Даже если он станет демоном. Тому незнакомцу с красноватыми зрачками и кошачьей улыбкой, кажется, было вовсе всё равно на жизнь и сохранность своего подопечного. Он предполагал возможность травм или смерти с такой простотой, что колючие мурашки липли к спине против воли, холодом обдавая. Сонхва точно знает, что его отношение к Хонджуну — полностью противоположное этому. Он не хочет боли. Но сам Хонджун? Что он сделал с тем парнем, у которого забрал книгу? Был ли прав, не отказавшись от сомнительных отношений с прошлым своего брата? Не совершил ли ошибку, растоптав связь с семьей? А главное — не делает ли его желание и попытка призвать ангела самонадеянным эгоистом в глазах судьбы? Не возвышенным избранным уж точно. Долго можно думать о том, посчитают ли небеса, или что бы там не решало конечную сущность Неприкаянного, Хонджуна достойным. И у Сонхва есть целая безмолвная ночь впереди, чтобы терзаться мыслями об этом. Плавно позволить своему сознанию тонуть в фантазиях о том, что будет, если его глаза тоже станут красными. Они и вправду начнут ненавидеть друг друга? Демоническая природа просто вытеснит все светлые чувства, или заставит болезненно творить зло вопреки им, разрушая душу и разум? Это отравляло, навязчиво давило на глаза и переносицу, неприятной тяжестью щипало и стучало в голове. Нужно успокоиться, но пока беда не миновала, невозможно выпутаться из предчувствия еë приближения. —Я знаю, о чем ты думаешь, — пощекотал макушку сонный шепот. Хонджун влажным отчего-то запястьем стëр слезу с виска Сонхва — тот даже и не заметил, как начал плакать, но подушка под ним уже ощутимо намокла. Он вдруг понял, что не может ничего ответить — горло, наполненное комком тревоги, свело. —Ужасно, когда земля уходит из-под ног, правда? Когда не можешь ничего контролировать. Душишь сам себя страхом будущего. Сонхва захотелось сжаться ещё сильнее, и ему позволили — Хонджун лишь прислонил его спину ближе к своей груди, обдавая теплом сердцебиения. —Я тоже когда-то таким был. Неприкаянным, разве что не мëртвым. И думал, что дальше ждёт только пустота. Но это не так. Тебе не будет больно, я же обещал, что ты не один, правда? —А вдруг это изменится, если я стану демоном? — Он и вправду звучит задушено. Находит дрожащей рукой ладонь, мягко за талию его придерживающую, и не может сжать еë в своей, хотя это сейчас необходимо, как спасательный круг утопающему. Хонджун сам переплетает их пальцы и нависает чуть сверху, пытаясь в глаза заглянуть: —Мне не важно, кем ты будешь. Я не собираюсь меняться только для того, чтобы ты стал ангелом, ведь люблю себя таким, какой есть. И ты будешь, нет, уже именно такой, какой мне нужен. И плевать, в каком виде, если просто будешь всегда рядом. Я люблю тебя, Сонхва, уже говорил тебе это и скажу ещё раз. —Уже говорил? — чувственный монолог пробрался в душу, но не успел осесть, как странная фраза вырвала Сонхва из омута распирающих эмоций. Хонджун неловко поморгал, уставившись на него в ответ: —Ну да. Ещё в тот день, точнее, в новогоднюю ночь. «Поистине «маленькая смерть» — ангел, обмякает, не в силах больше на ногах удержаться, но Хонджун, придерживая, кладёт его грудью на кровать и вжимается в последний раз, вязким жаром наполняя до краёв. Хонджун говорит ещё что-то и целует нежно, но Сонхва уже мало что помнит, кроме того, что из объятий выпускать его не хотел.» Сонхва неверяще вздыхает, прикрывая глаза дрожащей рукой: —Я ж тогда не слышал уже ничего. —Да я так и понял, — неверяще смеётся Хонджун, тыкаясь своим лбом в его. —Но сам, если честно, не лучше. Я в любви к тебе тоже уже признавался. Только другому человеку... —... —Не важно. Эмоции снова берут вверх. Спутанный, тëмный клубок внутри развязывается и растворяется, перестаёт давить на грудь. Легкость настолько ошеломляет, что придется носить еë в себе ещё долгое время, хрупкую и едва осязаемую, чтобы привыкнуть и поверить. Сонхва всем телом разворачивается к Хонджуну и оплетает руками шею, еле слышно шепча прямо в губы: —Обещаешь, что никогда не откажешься от меня? —Обещаю. Я люблю тебя, Хва, слышишь? —Я тоже тебя люблю. И этот поцелуй, наконец, смог утолить его, казалось, неисчерпаемую жажду.

***

—Телефон? Серьёзно? Довольно забавен тот факт, что Хонджун по пробуждении выглядит более помятым, чем Сонхва. Это неудивительно — тот по природе своей восстанавливается быстрее, и этим поздним утром уже меняет календарь на следующий год, передвигая бегунок актуальной датой на третье января. —Да. Так мне будет проще с тобой связаться, если ты вдруг окажешься далеко. Я же всё ещё обладаю никакими сверхъестественными способностями, ну, почти. Переживаю каждый раз. —Ладно, одевайся тогда. В магазине электроники и салоне связи вежливо не рады были видеть клиентов утром новогодних праздников. Работники не торопились, оформляя документы, и Хонджун в ожидании развлекал себя, играясь в волосами Сонхва. Обидно было узнать, что связь на его новом телефоне удивительным образом работала и без уже купленной сим-карты, и его милое прозвище «звëздочка» уж было хотели поменять на «роутер», но весьма болезненный щелбан заставил передумать. Остальной день прошёл расслабленно и даже немного лениво — Сонхва подгонял под себя новый гаджет, а Хонджун загадочно прятал от него экран планшета каждый раз, когда тот мог попасть в поле зрения. Очевидно, что-то рисовал. Поэтому вечером, когда тот пригласил его в тату-салон на «тайное ночное свидание», Сонхва пришлось изобразить удивление. «NO1-studio» будет закрыта для обычных клиентов ещё неделю, но у мастера Кима, как у совладельца, есть от неё ключи. Лампы под потолком натужно гудят, впервые за несколько дней освещая зал, и темнота за окнами даёт о себе знать — изнутри не видно ни зги. Но это и не нужно — Хонджун притащил с собой подушки и плед, включил чайник и доверил Сонхва выбор музыки, пока сам начал возиться с принтером. —Вы сегодня такой загадочный, мастер Ким, — игриво тянет Сонхва, когда его руку тщательно измеряют сантиметровой лентой от запястья до кончиков указательного и среднего пальцев. —Всё никак не могу отойти от твоего вчерашнего перформанса. Мне кажется, ты обращаешься с оружием даже лучше, чем я. —Это впечатлило тебя больше, чем секс и последующее признание в любви? — он осуждающе заломил брови, на что получил напористый поцелуй, отбивающий желание дразниться. —Не говори глупостей. Просто хороший секс и сильные чувства я мог ожидать, а то, что ты разберешь пистолет быстрее моей лучшей попытки — нет. До сих пор гадаю, чем ты таким в прошлой жизни занимался, что твоё тело это помнит. —А я вот не уверен, что хочу знать, — Сонхва запрокидывает голову на спинку дивана, вытягивая шею. — Но как вспомню — расскажу, никуда не денусь. Надеюсь, эта информация сделает меня сильнее, а не наоборот. Хонджун оставляет ещё несколько поцелуев у него на кадыке и ключицах, оттянув ворот черной водолазки вниз, и снова достает планшет, стилусом стуча по экрану. Сонхва не пытается подглядывать, лишь расслабляя висящий наискось ремень на джинсах и обводя глазами их отражение в зеркальной стене напротив. Трансферный принтер выдает лист с синим контуром, и Хонджун кланяется, приглашая на кушетку. После мягких подушек требуется некоторое время, чтобы устроиться на ней поудобнее, но Сонхва справляется и кладет правую руку на подлокотник, закрывая глаза. —Настолько мне доверяешь? — Щелкает мастер Ким перчатками, готовый переводить эскиз на кожу. —А не должен? —Люблю контролировать что-то, что может сопротивляться, — шепот обжигает висок, когда он наклоняется ближе. — Это одна из причин, по которым ты меня так сильно заводишь. —И одна из причин, почему проконтролировать порядок на кухне ты не способен? Она недостаточно возражает? —Ой, да пошёл ты, — смеётся Хонджун. — Правда, глянь хотя бы. Я уже достаточно далеко зашёл своим сюрпризом. Сонхва открывает глаза, но его внимание привлекает вовсе не рисунок. Стеклянная дверь открывается, и в помещение заходят трое людей в бронежилетах и полицейской форме. —Ким Хонджун, вы задержаны по подозрению в нелегальном обороте огнестрельного оружия. Наручники защелкнулись на его запястьях, когда белая дымка подëрнула глаза Неприкаянного.

Can you remember when the last time was

You felt safe in the dark?

***

У него даже нет погонов, но он всё ещё поправляет идеально отглаженный воротник перед зеркалом, готовясь выдвигаться в часть. Это — последний месяц, когда в пропуске выведено звание «Полицейский стажер» — уже в апреле, прямо в его день рождения, оно сменится на «Рядовой полиции», и лейтенанту Чехову больше не придётся возиться с ним, как с учеником. Бомджун роль наставника исполнял лучше, с бóльшим энтузиазмом, и Сонхва не мог не скучать — вид бездушной бумаги о его смерти всё ещё маячил перед глазами. Не то чтобы они были очень близки, но Ким Бомджун в качестве начальника и просто друга никогда не подводил его — не перегружал работой, учил тонкостям службы, постоянно обещал выгораживать и отмазывать Сонхва в случае чего, хотя тот, примерный и педантичный до мозга костей, ничего и не нарушал. Наоборот — склад и полки с документацией обретали порядок только под его руководством, хотя другие сотрудники всё равно уже через пару дней сводили все старания на «нет». Рабочий день начинался спокойно, пока очень нервный секретарь не забежал в архив с просьбой в который раз достать бумаги по делу Ким Бомджуна. Сонхва, только успевший задвинуть их на прежнее место, сдержанно выдохнул и прислушался — и вправду, в приёмной снова стоял крик отца семейства. Он никогда не говорил с ними и не пытался утешить — просто не подворачивался под руку случай, когда родителей можно было застать хотя бы в относительном спокойствии и расположении. Тот факт, что они так рьяно хотели докопаться до каждой детали в странном, скомканном деле смерти сына, был, наверное, похвальным, но лейтенант явно дал понять Сонхва, что эти люди просто слегка не в себе от горя, ничего нового в «обычном несчастном случае» не откопают, и стажеру тоже не следует в это лезть. Что ж, себе дороже — Сонхва просто хочет должность и делает, как ему велят. Но в тот день он понял, что, наверное, не стоит так слепо следовать этим указаниям. Ким Бомджун очень часто говорил о своём младшем брате. О том, как они близки, как сильно он его любит и как гордится этим славным парнем. Сонхва ни разу его не видел, но представлял похожим на своего старшего товарища — улыбчивым, болтливым, светлым и жизнерадостным. Вот только он не учел, что этот «славный парень» тоже потерял Бомджуна, и это отразилось на нём стократ сильнее. Хонджун напоминает призрака. Посеревший, расфокусированный взгляд. Взмокшие от снега волосы, отдающие ржавой медной рыжиной. Руки в карманах, и поза настолько неподвижная, что боковое зрение не сразу его замечает — Сонхва шарахается, чуть не выпуская папку с документами из рук. —Стажёр Пак, передайте, пожалуйста, дело, — басит лейтенант Чехов, протягивая руку, и бумаги оказываются у него в ту же секунду. Родители продолжают впустую качать права, срывая глотки, и теперь это выглядит ещё трагичнее. Сонхва стоит за мутной стеклянной ширмой, не в силах обернуться в приемную и снова увидеть эти мëртвые изнутри глаза. Души касается осознание, что все-таки его работа должна быть сильно больше, чем просто должностью — спасать людей, давать им надежду, обеспечивать правосудие. Он и так это знал, но понять это до конца получилось только сейчас, когда последствия игнорирования и бездействия сидят не дыша на скрипучей металлической лавке и вынуждены выслушивать эту драму вместо того, чтобы жить яркую и беззаботную юношескую жизнь. Сонхва хочет сделать хоть что-нибудь, но дело Ким Бомджуна, умершего от выстрела в лоб при загадочных обстоятельствах, не окажется у него в руках до самого вечера. Тогда, наверное, стоит всё же попробовать выйти к младшему Киму и хотя бы не оставлять одного в эту минуту? Увести подальше от хаоса разборок, отвлечь и поговорить по душам, чтобы хоть какую-то жизнь вернуть в потухший взгляд. Но когда Сонхва решается вернуться в приёмную, Хонджуна там уже нет. —С полноценным принятием на должность вы стали работать ещё усерднее, рядовой Пак, — хвалит его лейтенант, не глядя опуская дело о смерти Ким Бомджуна в шредер. — Но вы занимаетесь не тем. Если направить вашу дисциплину и исполнительность в нужное русло, то по карьерной лестнице можно продвинуться гораздо быстрее, чем кажется. Сонхва сдержанно улыбается, внутренне дрожа. С каждым месяцем эта затея обретала всё больше подозрительности, по инерции затягивая его в пучину очень мутных событий. «Не соглашайся на предложение, если оно звучит слишком хорошо», — как-то раз слишком серьезно посоветовал ему Бомджун, и он решил последовать. —Спасибо, Олег Андреевич, но мне пока и на складе с архивом неплохо работается. Предпочитаю набираться опыта постепенно. —Ну, хорошо. Главное дурью не майся, ладно? Съезди лучше на дежурство с коллегами, а не пылью дыши. Пыль, впрочем, хранила куда более интересную историю, чем бестолковые ночные вызовы на бунтующих алкашей или шумных соседей. Благо, рядовой Пак додумался сделать копии дела Ким Бомджуна, как только детали начали сплетаться в единое целое. Их схема была проста. Небольшой наряд, часто состоявший только из Бомджуна и лейтенанта Чехова, выезжал на вызов о стрельбе в лесу в микрорайоне неподалеку. Вызов каждый раз с одного и того же номера, принадлежавшего некой Александре Шуровой, чьё имя не упоминалось более ни в каких документах о преступлениях. По приезде обнаруживалось, что это всего лишь очередной матч страйкбольного клуба, чтобы прекратить который полицейским требовалось сделать несколько громких заявлений и предупредительных выстрелов из-за того, что обстановка не сразу располагала к пониманию участниками происходящего. Их осматривали и отпускали, а после каждой такой вылазки служебные пистолеты вдруг оказывались списаны: «повреждены при эксплуатации». Такое оружие должно было отправляться на склад и утилизироваться, но когда Сонхва удавалось найти коробки, в которых подобное должно было храниться, они либо пылились пустыми в самых дальних углах, либо были забиты неотличимыми, но страйкбольными репликами. Вылазки и сотрудничество с Шуровой, оккупировавшей теперь другое, менее рискованное отделение, прекратились примерно в тот период, когда в финансовых отчетах странная надбавка к выплатам Бомджуну, подписанная как «премия за особые отличия на службе», стала резко трëхкратно выше. Похоже, его сгубила жадность — из-за слишком заметной несостыковки в финансах, в участок должна была нагрянуть проверка, но сержант Ким умер от пулевого ранения совсем незадолго до этого. Проверка всё же была, но самим отделением полиции и только для виду — посадили лишь несколько участников страйкбольного клуба, обвинив их в сговоре почившим с Бомджуном, без упоминания лейтенанта. Его смерть списали на несчастный случай при обращении с огнестрельным оружием, но плохо подделанный отчет коронера при изучении дополнительных методов судмедэкспертизы доказывал, что под таким углом самостоятельно вышибить себе мозги просто невозможно. Все эти знания не дались Сонхва легко. Он три года собирал по крупицам мельчайшие факты, детали, странные вылазки лейтенанта Олега Чехова и многое, многое другое. И цельная картина имела в себе достаточно доказательств, чтобы спровоцировать ещё одну проверку и, возможно, искоренить этот беспредел, рушащий чужие жизни. Но оставался последний нюанс — Ким Хонджун. Сонхва знал, что его родители покинули город, скрываясь от постоянных внеплановых проверок полиции — лейтенант после потери главного сообщника постепенно становился одержимым параноиком, и шанс того, что семья Бомджуна была погружена в его дела и могла сдать сообщников в потрохами, сводил его с ума. Но Хонджун не только остался на месте, но ещё и продолжил общение с друзьями брата, некоторые из которых, например та самая Александра Шурова, явно оставались подконтрольны силам, в этой схеме погрязшим по уши. И правда, если Сонхва еë вскроет, иронично, но может повредить человеку, который на свое тайное расследование его и сподвигнул — если и не упечь за решетку как продолжателя дела в случае, если младший брат действительно стал каким-то образом замешан в нелегальном бизнесе, то как минимум лишить друзей и того, что держало этого мальчишку на плаву после потери семьи. Ведь страйкбольный клуб и тату-бизнес, который открыла Александра для отмывания денег и в котором зарабатывал себе на жизнь Хонджун, потерпят в этом случае крах. Поэтому, сначала Сонхва хочет поговорить с ним. Не как с подозреваемым, а как с другом — объяснить ситуацию, сказать, что знает больше, чем остальные, и основать свой выбор не только на информации, но и на доверии. Правда должна сделать жизнь лучше, а не ставить еë под угрозу, хоть и решении о сокрытии повлечет за собой только больше нарушенных протоколов и поставленных под угрозу судеб. Но всё это изначально не было прописано ни в каком из трудовых договоров Сонхва, не относилось теперь напрямую к его участку и уж тем более ни к нему самому, чистому в своей совести, как белый лист — единственное, что двигало рядовым, это воспоминание о пустом, замученном взгляде, в который очень хотелось вернуть искорки. Дверь служебной машины хлопнула, но фары не успели озарить своим светом пустую ночную парковку. —Ты никуда не едешь, рядовой Пак. Последний шанс отказаться, — доносится с переднего пассажирского голос лейтенанта. Сонхва молчит на доли секунды дольше положенного, и это становится ему вердиктом. Дуло служебного пистолета холодит лоб, и на этом жизнь обрывается.

***

—Итак, мой дорогой Ким Хонджун. Лейтенант загораживает собой свет, но по бокам всё равно тянутся косые тени решётки. Холодные лампы редко мигают. Металл наручников тяжелит запястья, врезается в них болезненно из-за веса. Низкая скамейка скрипит от самых незаметных телодвижений, но камеры едва ли пишут звук, если они вообще включены — потухший красный индикатор не добавляет в это веры. —Я долго держался, но попытка купить на твои документы оружие прямо у Шуры — это уже слишком. —Да вы же знаете, что я писал заявление о краже, — Хонджун возражает без особого энтузиазма. Человек перед ним, очевидно, слегка не в себе, и сопротивление может привести к пугающим последствиям. Сонхва очень некстати потерял сознание именно в момент задержания. —Знаю. Это заставило меня задаться вопросом «зачем», поэтому я всё ещё с тобой говорю, а не приступаю к действию. Скажи, сегодняшняя попытка сменить телефон явно была не просто так. Понял, что влип? Какой же абсурд. И ведь не объяснить правду о том, зачем поперся в салон связи третьего января — разве что выдумать ложь о запоздалом дорогом подарке кому-нибудь, что тоже не особо убедительно. —Хотя, своё положение должен был понять, как только оставил свежий след от выстрела на старом заводе. Кто тот парень, кого пытался прикончить, если не секрет, м? И зачем связался с сынишкой Сонов, чья адвокатская конторка прикрывала зад брыкавшимся сообщникам твоего братца при аресте? Решил связями тряхнуть? Ещё и Минги приплели, ну просто прелесть. И не важно, что «сынишка Сонов» на грани отчисления с юрфака — слежка за Хонджуном важнее здравого смысла. Впрочем, до него всё ещё можно попытаться достучаться — мало ли? —Всё, что у вас есть, лейтенант, только беспочвенные обвинения и косвенные доказательства. Да, я всё ещё в том же месте, что и шесть лет назад, но это не делает меня преступником или заговорщиком. Мне плевать на ваши схемы и я уже смирился со смертью Бомджуна, почему просто не оставить меня в покое? —Твой дружок Пак Сонхва тоже клялся, что смирился и ничего не делал. И куда его это привело? Глаза Хонджуна округлились. Он не понимал, что имеет ввиду лейтенант, что он знает о Пак Сонхва и почему думает, что они связаны, но в одном он уверен точно — этот человек мëртв, и, похоже, Хонджуну предлагают его судьбу. Он мысленно рассчитал шанс достать пистолет с пояса полицейского. Вероятность успеха невелика, последствия успеха могут оказаться хуже смерти. —У тебя есть выбор, пацан. Либо заканчиваем всё здесь и сейчас, либо у тебя в квартире совершенно случайно обнаруживают партию нелегально списанных табельных огнестрелов, и ты молчишь в тюрьме до истечения срока давности всех преступлений. Что предпочтешь? —Вашу тушу в гробу, лейтенант, — раздаётся холодный до мурашек тон из-за его спины. Сонхва выхватывает пистолет из его кобуры, дергает затвор и направляет прямо между глаз. Бездыханное тело полицейского падает на бетонный пол. Глаза Сонхва больше никогда не будут серыми.

When I'm out of breath, she's my vitals

When I need to rev, she's my ride-or-die

When I'm out of faith, she's my idol

I just killed a man, she's my alibi

***

Ночь тлеет, холодом судорожно пытаясь обхватить округу. Воздух перед ним дрожит, и такому виду не помешали бы солнечные очки. Он опирается поясницей на чей-то позаимствованный с парковки байк и не без удовольствия наблюдает за содеянным. Раздаётся телефонный рингтон. Зелёный ползунок скользит вверх, но звонивший не спешит начинать диалог, лишь потерянно выдыхая. Сонхва говорит первым: —Твоей жизни очень идёт гореть в аду, Ким Хонджун. Даже больше, чем той книжке, которой ты меня призвал. Здание «NO1-studio», объятое пламенем — поистине захватывающее зрелище. /7 января, 2026 год/ Сонхва бы очень хотел посмотреть об этом по телевизору, чтобы беспристрастная ведущая начала этот год с новостей о череде событий, изменивших жизни многих людей буквально за пару ночей. Но по новостям эту историю никогда не расскажут во всех подробностях, поэтому сейчас он сидит в телефоне, на который то и дело прилипают крупные снежинки, и перебирает медицинские и полицейские отчёты, в тишине анализируя результат. Всё началось с того, что во время беседы с неким Ким Хонджуном лейтенант О. А. Чехов умер от сердечного приступа. Его немногочисленные родственники знали о проблемах со здоровьем ввиду крайне стрессовой работы, поэтому никто не удивился такому исходу. Кроме, пожалуй, самого полицейского, лицезревшего перед собой буквально призрака прошлого с пистолетом, ему в лоб нацеленным — Сонхва даже не прошлось жать на курок, чтобы избавиться от этой угрозы. Ещё одним удивленным человеком являлся тот самый Ким Хонджун. Эта история уж точно не для всеобщего обозрения, но в тот день он окончательно убедился в том, что цепляться за руины прошлого — плохая идея. Он всегда это подозревал, но отказаться от привычной реальности было сложно, ведь тогда Хонджун бы остался совсем один. Не сейчас. Сейчас у него есть какой-никакой хранитель, и он готов взять в свои руки миссию по сносу этого гнилого фундамента. И первым делом он, конечно, вновь запустил цепочку расследований в отношении пресловутой Шуровой. Не просто отправил анонимное письмо высшему начальству полиции округа, а оповестил все схожие инстанции, не постеснявшись загрузить доказательства причастности этой женщины к схеме оборота списанным табельным огнестрелом по всему региону на все важнейшие служебные компьютеры, чуть ли не по интернет-кабелям. И только удостоверившись, что еë поймали и заблокировали счёт с отмытыми через салон деньгами, приступил к ещё одной части плана. Весь «NO1-studio» — большое, нелепое и кровавое извенение за смерть брата, и каким бы проблеском света в человеческих грехах это можно было назвать, само существование этого места тянет Хонджуна на дно, как слишком большое напоминание о прошлом. И единственное, что ситуацию поправит — масштабный, зрелищный пожар, начавшийся якобы из-за того, что сотрудники салона так и не убрали новогоднюю елку во время уборки перед праздниками, оставив включенной гирлянду с неисправной электроникой. Вдалеке послышались пожарные сирены. Хонджун, набравший его номер как только появилась новость о крупном возгорании в до боли знакомом районе, всё ещё молчал. Сонхва длинно выдохнул, поставил телефон на седушку байка и нажал на кнопку видеозвонка: —Прими. В маленьком окошке слева сверху показалась темнота спальни, слегка рассеянная светом от экрана. Хонджун зарылся в одеяло по самый нос. В его мокрых глазах плясали огоньки от того, что происходило в камере напротив. В там Сонхва, очаровательно улыбнувшись, показывал рукой сердечко, пока раззадорившееся пламя пожирало здание тату-студии с потрохами. Хонджун неверяще рассмеялся, отчего картинка с ним затряслась. Он явно на грани тихой истерики, но мягкий голос, прорывающийся сквозь шум прибывшей пожарной бригады, смог немного вернуть в реальность: —Всё, я закончил с делами и еду обратно домой, — заверил Сонхва, перекидывая ногу через байк и убирая подножку. — Можешь остаться в звонке, а можешь пойти отправить своё резюме в пароку других салонов. —Сначала надо будет проверить их на связи со всякими сомнительными людьми, — утер он слёзы, переворачиваясь с бока на спину. — А то у меня будет дурная репутация мастера, после ухода которого студия обязательно сгорает. —Мне пообещать впредь быть более оригинальным? —Тебе пообещать не допускать больше такого. —Тогда тебе придется не влипать в неприятности. А то я, знаешь ли, всегда был очень эффективным сотрудником и добросовестно исполнял свои обязанности в правоохранительных органах. —Хва, во имя всего святого, ты и раньше иногда разбрасывался фразочками из процессуального кодекса, а сейчас стал вовсе невыносим, — Хонджун потëр переносицу и нашёл в себе силы улыбнуться. — Возвращайся скорее. Рёв мотора оглушил всю округу, когда байк понёсся по дороге домой. Чуть позже Сонхва увидел скриншот из этого звонка в качестве заставки телефона у Хонджуна и окончательно перестал сомневаться в том, что сделал все правильно. /4 февраля, 2026 год. Настоящее время./ —Как тебе мегаполис, Хва? — бормочет Хонджун откуда-то из-за спины. Его голос едва слышно из-за жужжания тату-машинки прямо за ухом — там появляются чернильные разводы с маленькими проблесками звëздочек. —Пока что я бываю в нём только чтобы приехать в эту студию и лечь под твои иголки. —И тебе не кажется, что дорога до нового места работы занимает как-то слишком много времени? Больше часа, с вечными пробками. Не бесит? —Мне всегда есть чем себя занять, — усмехнулся Сонхва, зачесывая чуть отросшие волосы назад. — В прошлый раз когда движение полностью встало из-за аварии кое-кому даже перепал минет в машине во время ожидания, разве это минус? Хонджун тяжело выдохнул, выключил тату-машинку и заточил тонкую талию хранителя в свои объятия, прижавшись пару раз губами к позвонкам: —Вообще-то я хотел склонить разговор в сторону переезда. С моим доходом через пару месяцев я смогу снять квартиру здесь, в столице, и решил узнать, против ли ты. —У меня нет ни одной причины быть против. —Вот и славно. В салоне сейчас пусто — они наедине, не считая уснувшего в паре комнат от зала администратора за стойкой регистрации. Окна выходят на улицу, но этаж высокий, а зеркало напротив так и манит продолжить вовсе не сеанс татуировки. Хонджун продолжает опускаться поцелуями ниже, но его останавливает мягкое прикосновение ко лбу. По тыльной стороне ладони Сонхва, от запястья до кончиков среднего и укалетельного пальцев, тянется татуировка пистолета. —Потерпи до клуба, пожалуйста. Я что, зря готовился для твоих влажных мечт о публичном месте? —Хорошо, звёздочка. В ту ночь они и вправду запланировали встречу с Сон Минги и Юнхо — в конце концов, Хонджун обещал им показать результат финального обращения Неприкаянного. Да, они с этим достаточно сильно затянули — первые недели нового образа жизни давались с не меньшим трудом, чем когда они только стали связаны. Хонджун не мог отделаться от мысли, что косвенно являлся причиной смерти Сонхва, и тот уже сотню раз пожалел, что рассказал всю свою предысторию, ничего не утаив. Справляться с новой реальностью оказалось нелегко даже для человека, для которого подобные меняющие судьбу потрясения не впервые, и выбивать меланхолию из мыслей приходилось долгими ночными разговорами, поцелуями и любовью. /9 января, 2026 год/ Вечереет. Закаты насыщенно-малиновые, и Сонхва рассматривает себя в отражении стеклянного шкафчика на кухне, подсвеченный этим розовым маревом: —Как думаешь, мне идёт новый цвет глаз? — интересуется искренне и без подтекста, надеясь, что в мягком тоне голоса это слышно. —Тебе всё идёт. Этот, наверное, даже напоминает тот, что был бы при жизни. Если не приглядываться. Хонджун подавлен с тех пор, как узнал всю правду. Ему непривычно не знать, что не нужно выходить на старую работу, не получится собраться с друзьями из страйкбольного клуба и что ещё тогда, три года назад, а то и все пять, он мог бы начать быть рядом с Сонхва. Пару раз он был пойман хранителем за перелистыванием старых фоток из мëртвого профиля в ВК, где на одной из них в морском закате переливались горячим янтарным светом карие радужки. Сонхва сел рядом с ним на колени, положил голову тому на живот, зрительный контакт не разрывая: —А что, если я хочу, чтобы ты приглядывался ко мне? Новому. Твоему. Это слишком сложно? Годы упущенных возможностей перекрывают всё, что у нас есть сейчас? —Нет, просто... — Хонджун сам себя перебивает, с трудом подбирая слова. — Я не могу перестать думать о том, что было бы, если всего несколько событий изменились на считанные миллисекунды. Если бы я не ушёл тогда из участка, или не приходил бы вовсе. Или уехал бы из города вместе с родителями, отказался от привычной жизни раньше. И так почти с каждым мгновением моего существования с тех пор, как умер брат. Сонхва обнимает его рассеянно, лекго поднимается ладонью к виску и убирает отросшие светлые волосы за ухо: —Знаешь, это одновременно грустно и ценно, что мы поменялись ролями, но я, пожалуй, верну тебе твои слова, хоть и немного в другом виде. Несмотря на количество этих «если бы»... я был бы рад оказаться любой точке в будущем, где мы любим друг друга. И сейчас я именно в такой. Так что сожалениям просто нет места в моем сердце. Хонджун в его руках наконец расслабляется. Тянет к себе, заставляя сверху забраться. И целует так долго, будто вместе с последним воздухом выдыхает из своих своих лëгких всю отраву тревоги. Порой Сонхва и сам почти сдавался тоске, рисуя в голове сценарии, как он не струсил ещё при жизни, увидев Хонджуна впервые. Но пройденного не изменить. Главное, что они снова вместе, и всё встало на свои места. /Настоящее время/ —А ещё он сжёг мой прошлый салон, и теперь я вынужден кататься в Москву на новое место работы. Причём получаю здесь трижды больше, что я нахожу удивительным, ведь Шура платила мне надбавку, походу, из денег с продажи оружия, — Хонджун демонстрирует им заставку на своëм телефоне, где Сонхва показывает сердечко на фоне пожара. —М-да, — тянет Минги, ошарашенно пялясь на фотку. — Если б не глаза такие же, как у Юнхо, в жизни бы не поверил, это — ангел. Мне стоит быть благодарным за то, что я сам не ловлю сердечный приступ, когда он показывается? —Мы только познакомились, — пожимает плечами Сонхва, пока другой ангел с любопытством рассматривает его покрытый татуировками обнажённый торс. — Кто знает, может, ещё успеешь повторить этот опыт. —Эй, не отбирай у меня работу! — возмущается Юнхо, тут же прекращая своё исследование чернильных рисунков. — Но, в любом случае, я рад за вас. Говоришь, собираетесь переехать сюда? —Да, в скором времени, — тянет Хонджун, обжигая язык виски с колой, плещущимся в граненом стакане. — Не будет рекомендаций по какому-нибудь зелёному району? Не хочется терять связь с природой. Диалог уходит в русло до приторности бытовое. До начала концерта ещё около получаса, и что-то не дает Сонхва покоя. Он накидывает прямо на оголенные плечи пушистую шубу и, скрипя новыми джинсами, выходит из подсобки.

***

—Тебе не идёт. Он знал, кого увидит снаружи бара, как только почувствовал неладное. Тот самый незнакомец с кошачьими глазами критично оглядывал его, заломив руки на груди. —Что, прости? —Тебе не идёт быть ангелом-хранителем. Почему ты им вообще стал? — в голосе демона сквозит недоверие. От былой самоуверенности в их последнюю встречу не осталось и следа. Сонхва, в свою очередь, смелеет и подходит ближе, поднимая голос в надменный тон: —Дело в мотивации, котик. Я его люблю без всяких но, и хоть грань между защитой и ошибкой тонка, я умею по ней ходить. Что скажешь о себе? Алые зрачки начинают искрить, но их слабый свет тонет в бездне глаз ангела. Чхве Сан молчит, плотно сжимая губы, и, оттененный мигающей вывеской клуба, выглядит мрачнее снежной тучи. —Лучше забирай своего человечишку и валите с вечеринки, если не хотите посмотреть на нашу с Хонджуном любовь в прямом эфире. Он, знаешь ли, просто обожает целовать меня у всех на глазах.