Неприкаянные

Пустые окна пускали по темным артериям заброшки морозный ветер. Он выл, сметая пыль в углы и тупики, оседал колючими снежинками на неровных стенах, которые жили здесь своей жуткой, покинутой жизнью — тусклые цвета граффти скандировали оскорбления и клишированные фразы из хорроров, распахнутые алые глаза облепляли со всех сторон. Кто-нибудь обязательно назвал бы это искусством, но у нормальных людей такое, вообще-то, должно вызывать приступы неприязни и тирады про вандалов, замучивших труп здания никому не нужного завода. Обломки штукатурки и битое стекло противно визгнули под ногами. Холодный свет походной лампы резал глаза и кидался во все стороны резкими тенями. Над неестественно чистом для этого места участком пола склонился на четвереньках человек. Его дыхание идеально ровное, такое, какое можно только натренировать специально, готовясь к чему-то серьёзному, исключающему тряску рук и сердца. Мурашки царапали спину и плечи, температура здесь, кажется, ещё ниже, чем на улице, но никакой дрожи на нëм нет. Наоборот — какой-то нездорово блестящий, наполненный ожиданием взгляд, как у ребёнка, которому вот-вот вручат новогодний подарок. Свежая татуировка мишени на груди всё ещё прела болезненно-красными разводами по краям тонких чëрных линий. Небольшой, но острый стилет впился кончиком прямо в еë центр, жадно раздвигая плоть, медленно, неглубоко, но уверенно продвигаясь чуть дальше с каждой бесконечно долгой секундой. Яркие капельки крови оглушающе громко стукнулись об бетон, пачкая красными разводами ладонь, въедаясь в малейшие трещинки кожи. —Ты псих. —Но ведь поэтому ты и обратился ко мне, верно?

***

(Несколько дней назад)

Металлическая дужка очков неприятно впивалась холодом в висок. Пëстрый брендовый пуховик грел отлично, как и ещё более пëстрая, абсурдно тюнингованная «Жигули» под боком — капот отдавал чуть ли не жаром, паром из выхлопной трубы сигнализируя о том, что этот плод любви гоночного болида и российского автопрома нужно срочно отдать на техосмотр. Впрочем, дымовое сопровождение придавало ожиданию опаздывающего друга чуть более пафосные краски: из салона слышится приглушённый трек Фортуны, убитые осветлением желтоватые волосы послушно уложены назад влагой от снежинок, белое марево от машины скрывает не по погоде подобранные кроссовки. Хонджун почти похож на подростка с разбитым сердцем, который вот-вот начнет мазать краской по асфальту тупые признания из разряда «ЛИЗА ПРОСТИ» или «ПОЛИНА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ», но обстановка вокруг, к счастью, не располагает к такой ассоциации. В конце концов, он неправильно припарковался не около замызганной хрущëвки, а прямо напротив коллонады у старого университета на Ленинградке, чуть ли не в центре Москвы. Студентки оглядываются на него с интересом, работники на КПП уже заметно напряглись из-за нецензурного текста трека, гремящего в салоне, но опаздывающий уже минут на пятнадцать Чон Уëн соизволил выйти до того, как к Хонджуну появились бы устные претензии. —Чувствую себя, как в дешевом подростковом сериале, — констатирует Уëн, видом своим добавляя этому факту красок — сам одет гораздо легче Хонджуна, и тонюсенькая кожаная куртка едва ли спасает его от температур декабря, зато он выглядит так, будто только что играл главного плохиша школы. —Продолжишь гундеть, и до Балáшихи добираешься пешком. Я жду тебя тут уже хрен знает сколько. —Всё-всë, никаких претензий. И, кстати, ударение падает на «и». —Да что это за синдром такой, — теперь ворчать противным высоким тоном начинает уже Хонджун, бессовестно хлопая водительской дверью. — Как живешь в этом прекрасном городе, так на произношение плевать, а как уезжаешь учиться в место побольше — так зазнаешься и всех поправлять начинаешь. Уëн, ты восемнадцать лет прожил в Балáшихе, что вдруг поменялось? —Много чего, — хмыкает друг, хлопая пассажирской дверью так, что «Жигули» аж на секунду глохнет. В салоне знакомо пахнет прелой тканью и уже выветрившимся табачным ароматизатором, пустой флакончик которого безвольно болтается на зеркале заднего вида. Снежинки плотно липнут в лобовому стеклу, тут же сметаемые ветром и скрипящими дворниками. Хонджун услужливо сделал музыку потише, чтобы диалог вообще имел право зародиться. —Ну, Уëнка, рассказывай. Как учёба? Как взрослая жизнь? Надеюсь, не нашёл себе какого-нибудь недобросовестного мудака, который набил тебе партак, и тебе пришлось вспомнить про старого друга, чтобы ситуацию исправить? —Господи, ты действительно звучишь, как мой дед. А ведь раньше я имел право думать, что три года разницы между нами ничего не значат. Хонджун хрипло посмеялся, дергая вниз бегунок куртки, которая теперь создавала ненужную жару. Ох, былые времена, когда ещё девятиклассник Уëн чуть ли не жил под дверями тату-салона, умоляя исполнить ему на теле дурацкий самописный эскиз. Мастеру Ким буквально пришлось подружиться с ним и задавить авторитетом старшего, чтобы от этой затеи отговорить — родители, почему-то, никак на своего сыночку повлиять не смогли. Конечно, Хонджун мог просто сдаться и согласиться набить желаемое, но это шло вразрез с важными для него принципами. Во-первых, Хонджун хоть и любит риск, но исключительно контролируемый, дозированный и законный — ничего из этого списка не подходило под занятие «Покрыть татуировками несовершеннолетнего пацана без согласия его родителей». Кто знает, насколько безумна семейка Чон? Чем ограничится их недовольство — заявлением в полицию или личным преследованием с угрозами и тухлыми яйцами на машине? А во-вторых, для Хонджуна его работы — это искусство. Для него вообще много что искусство, что другие люди могли бы посчитать неприемлемым или как минимум странным: татуировки, граффити, дрифт, боль, да даже страйкбольные тактики и то, с каким звуком взводится курок и попадает пластиковый шарик по плотной камуфляжной одежде. Но всё это нужно рассчитать, прочувствовать и обернуть в красоту, прежде чем насладиться — а то какой толк от этой боли, риска и созерцания, если тебя корëбит изнутри страх неправильности и недоверия к происходящему? —В любом случае, нет, Джун, я ничего такого не имел ввиду, когда звонил тебе. Просто захотелось развлечься и расслабиться. —И пострелять по бутылкам? —И пострелять по бутылкам. Широкая, шумная М7 поддернулась эстакадой, которая плавно спустила машину в объятия крохотного, заснеженного микрорайона. Окраина самого большого города Московской области на самом деле была местом настолько удалëнным и утопленным в хвойном лесу, что казалась почти необитаемой — здесь нет даже названий улиц, только дюжина домов с квартирами социального найма, отделение МЧС по борьбе с лесными пожарами и скрытый от чужих глаз полигон, на котором тренировались стрелять кадеты. Туда Хонджун с Уëном и направлялись. Багажник жалобно проскрипел, открывая взору две увесистые сумки. Одна представляет собой пакет, доверху забитый алюминиевыми банками из-под дешевого кофе, колы и, гораздо реже, энергетиков. Вторая — черный плотный наплечный чехол, по форме которого нетрудно догадаться, что лежит внутри. —Хонджун, какого черта? Если бы нас менты остановили, мы бы до вечера выясняли, почему ты с собой такое возишь. Я думал мы домой к тебе зайдем за пушками. —Расслабся, это страйкбольные, на них не нужно разрешение, — закинул сумку за спину тот, попутно вручая ношу из импровизированных мишеней другу. — Да и ты просто не знаешь, сколько копий разрешения на владение пневматическим у меня распихано... везде. В бардачке, в паспорте, в электронном виде есть, дома штуки три, не включая оригинал. И ещё ни разу не пригодились, кстати. Вот, что бывает, когда ведешь себя по-умному и никому не доставляешь проблем. —Ладно, прости, я забыл, что в глубине души ты задрот и зануда, — боднул его кулаком в грудь Уëн. Хонджун на это скривился и сквозь зубы зашипел: —А вот так лучше не делай. У меня татуировка свежая. —Ой, прости. Не ожидал. На тебе что, ещё есть живое место без них? —Теперь нет, ха-ха, — багажник с треском захлопнулся. Уже через пару метров друзья шли не по асфальту, а по белëсому хрустящему подзолу. Сугробов в первый месяц зимы ещё не навалило, и лес был равномерно покрыт коркой, которая почти не мешала ходить — идеально для прогулки чуть глубже в чащу, чтобы предстоящие звуки выстрелов не тревожили жильцов райончика. — Решил увековечить свои достижения в обращении с оружием, мишень набил. —Ага, показать всем, что неплохо бегаешь по лесу за такими же, как ты, психами, и попадаешь по ним пластиковыми пульками. Ну точно задрот. —Всяко лучше, чем бесконечность, Memento Mori и иероглифы с неизвестным переводом. К тому же, — Хонджун сохранял непринужденный тон, но глазами сделался серьёзным, — для меня это в первую очередь память, а потом уже стрелялки. Ты знаешь. Уëн покачал головой, соглашаясь. Солнце прошло зенит и медленно, но неумолимо катилось к горизонту — дни сокращались и угасали, как бы рано не сбегал Уëн с пар. Поэтому, время на самостоятельные попытки разобраться с увесистой винтовкой он тратить не стал, доверив свои действия точным инструкциям Хонджуна. По тому сразу было видно, когда он начинал заниматься любимым делом: становился весь из себя сосредоточенный, не издавал ни одного лишнего звука или движения. Устроил приклад поближе к груди, чтобы отдача не проехалась болезненно по плечу, взял чужие пальцы в свою руку и показал, как взвести пружину, прицелиться и... —М-да, 4 мишени из 10. Пора бы тебе очки новые покупать, Уëнка. Уëн, недовольно стягивая со лба и глаз специальный защитный экран, который за время педантичных и не особо расторопных объснений Хонджуна успел запотеть и покрыться каплями талой воды, протянул винтовку владельцу: —Ну теперь ты давай доказывай, что можешь лучше. Хонджун надвинул на глаза уже свои очки и защиту, улыбнувшись. Точнее, ухмыльнувшись — той самой отвратительно самоуверенной белозубой гримасой, которую строил только когда точно знал, что победит. В такие моменты он становился похожим на дьяволëнка, или, как минимум, на черта, но именно в такие моменты он и вызывал это невольное восхищение, хотя, казалось бы, ещё ничего не сделал. Впрочем, уже секунд через двадцать все десять баночек пораженные валялись на снегу, а вместе с ними такой же поверженный Уëн. —Ладно, признаю. Ты крутой. —Бомджун был ещё круче, — невозмутимо подметил Хонджун, меняя магазин. — В два раза быстрее сбивал все мишени на расстоянии трижды большем. Причем мишени были почти белыми, а не как у нас, вырвиглазные. Ещё несколько раундов закончились тем, что результат Уëна безбожно уменьшался. Руки у того тряслись, дыхание сбивалось, и Хонджун, которому уже было не интересно тешить своё эго против кого-то, кто ему уж точно не соперник, предложил вернуться в тепло, пока друг полностью не окоченел. Но, кажется, Уëна сегодня волновал не только холод, сминавший до треска кожаную куртку. Он особенно долго молчит, хотя в другие разы будил своим вороньим смехом всех белок в округе, и в глаза почти не смотрит, обычно борзый и не считающийся со своим младшим положением. Хонджун уж было хотел задать другу парочку вопросов, но тот его опередил: —Часто думаешь о брате? —Почему спрашиваешь? Я, вроде, не похож на горюющего родственника. Столько лет уже прошло. —И всё же, — Уëн сунул руки в карман широких джинс, не переставая теребить их изнутри, — это сильно повлияло на тебя, судя по тому, что я знаю. Он был таким сильным, ценным и талантливым, но всё равно ушел. Как думаешь, что бы могло ему помочь? —Ты сегодня странный, — протянул Хонджун, поудобнее устраивая чехол с винтовкой на плече. — К чему этот разговор? Ничего не может уберечь человека от судьбы. —Ангелы-хранители. Только сейчас Хонджун вдруг заметил, насколько алый вокруг них закат. Силуэты деревьев чернели, между ними просачивалось насыщенное, вездесущее красное марево, подсвечивающее непривычно серьезное лицо Уëна. И странную, тонкую книжку у него в руке. —Выглядит ущербно, да? — скользнула в голосе ироничная нотка, когда их взгляды наконец встретились. — Тощий томик на непонятном языке, внутри которого пошаговая инструкция по призыву божественных нянек. Но, Хонджун, поверь, я видел их своими глазами. Ангелов. Которые спасают жизни. Делают их лучше. Делают людей счастливее. —Так, погоди, — Хонджун выставил руки вперед, как будто вежливо уговаривал бешеную собаку не набрасываться на него. — Это, конечно, звучит как отличная крипипаста из моих подростковых годов, но ты слишком уверенно всё это говоришь. В чём подвох? —В том, что я не вру. Уëн спародировал ту самую, победную ухмылочку Хонджуна. Вышло жутко и неестественно — притворство ему не шло. Открыл первую же страницу книги, испещрëнную незнакомыми символами, и прочитал: —«Мы, Первые Ангелы, направляем души ваши по циклу жизни и смерти. Блëклые души перерождаются, достойные возносятся, пополняя ряды Хранителей и Последних, и мы же указываем на тех, кого стоит оберегать и провожать на пути к погибели. Ритуал, описанный на этих страницах, позволяет призвать ничейных ангелов, но, будьте осторожны...» —Стоп. Повисла тишина. Хонджун не был заядлым скептиком. Вернее, ему было всё равно: очевидно, что все эти дешёвые истории с форумов и выдуманные ритуалы с призывом Пиковой Дамы — фейк, а ничего более сверхъестественного его жизнь никогда и не допускала. Конечно, будучи подростком, он какое-то время заслушивался историями о заброшках, призраках и таинственных, неразрешённых инцидентах смертей и пропажи людей, но это было не более, чем развлечением, привычкой, как засыпание под страшную, но ужасно монотонную документалку о каких-то далëких маньяках. И когда кто-то вроде Уëна вдруг начал продвигать Хонджуну какую-то сомнительную авантюру с мистикой, это закономерно должно было вызвать отторжение и желание посмеяться от души. Но дело было в контексте. Уëна нельзя было назвать глупым или бесчувсенным. Они были достаточно близки, чтобы друг осознавал тему погибшего брата Хонджуна достаточно тонкой и болезненной и никогда не давил на неё, не смел пользоваться этой травмой. Кроме того, интересным было именно то, что предлагал Уëн. А вернее, кого. Ангел-хранитель. Существо, которое по природе своей должно было минимизировать слепые зоны риска в жизни Хонджуна, сохранить его в безопасности. Уберечь от дерьмовых решений, капканы которых были расставлены по реальности на каждом шагу, и, возможно, даже от того, что от него не зависит. Это звучит... хорошо. Слишком хорошо, если быть честным. Настолько, что нужно было время на подумать. И не дать отходчивому Уëну слезть с этой авантюры в случае чего. —Мы идëм ко мне домой, Уëн. Спать. А на утро продолжим этот разговор. Квартира у Хонджуна небольшая, но обставлена полностью в характере хозяина. На стенах — плакаты и пластинки, вперемешку с особенно удачными эскизами татуировок. Блэкаут шторы не пускали ни единого закатного лучика в спальню, и только одиноко висящая под потолком лампочка скромно подсвечивала комнату тëплой желтизной. Тяжëлое зимнее одеяло легло на плечи Уëна, тут же погружая в сонливую жару: правда была в том, что Хонджун спал под ним даже летом, каким-то магическим образом не получая тепловой удар. —Проспись, Уëн-а. Может, мозги разморозятся. —Не заставляй меня чувствовать себя жалким. Утром изменишься только ты. Хонджун сухо посмеялся, издевательски-заботливо продолжая кутать младшего в одеяло, словно тот был расстроенным маленьким ребенком, которого нужно было срочно утешить отдыхом после насыщенного дня. Впрочем, Уëн не сопротивлялся: то ли смирился и обмяк, как тряпичная кукла, то ли был настолько уверен в своих словах, что позволял Хонджуну такое с собой делать. —Пойду на диван спать. Если что — кричи. —У тебя кровать кинг-сайз. Брезгуешь мной что-ли? —Нет, просто хочу побыть один. Спокойной ночи, Уëн. Выключатель щелкнул, погружая комнату во тьму. Гул холодильника напрягал уши. Тонкий клетчатый плед не грел, и Хонджун инстинктивно сжался в комочек, уткнувшись лбом в запястья. Размашистые, чернильные разводы блэкворка, покрывавшие предплечье, ныряли под растянутую футболку и выплывали около шеи, мягко огибая мышцы и косточки. В полутьме узоры татуировки казались живыми и подвижными, будто вот-вот затопят кожу, переберутся на костяшки и пальцы, закрасят ногти чëрным, выльются на подушку или наоборот, натекут в ямочки ключиц. Но это всë, конечно, невозможно — Хонджун лишь потерянно водил по «рукаву» пальцем, повторял контур светлых участков, глубоко закопавшись в своих мыслях. Он любит риск, новое и неизведанное, но только если знает, что у этого не будет плохих последствий. Он ценит оказанное себе доверие, но только если оно не напускное, искреннее, идëт от сердца. Эти условия накладываются на абсурдную, но, по заверениям, реальную идею Уëна, и создают полную кашу в голове. «В бездну всю эту хуйню», — Хонджун закрывает глаза, погружаясь в темноту. А наутро выныривает из неё уже другим. Уëн недовольно елозит на табуретке, служащей Хонджуну компьютерным стулом. Выкрученный на максимальную яркость экран ноутбука режет глаза. —Давай, как в первом классе, когда мама за почерк ругала, — нависает над ним Хонджун, постукивая пальцами по странице книги. — Переписывай перевод. Полностью. —Как-то раз меня попросили еë полностью прочитать. Но дальше первой страницы не дослушали. Душная книжонка, знаешь ли, — хмыкнул Уëн и зашуршал по клавиатуре. Хонджун чувствовал укол вины за резкость, но в остальном он считат себя абсолютно правым. Его друг утверждал, что понимает непонятные символы мемуара, и проверить это можно было только на практике. Важно было убедиться в том, что с его чувствами не играют дурацким затянувшимся пранком и не затягивают во что-то ещё более сомнительное, чем изначальная задумка. Но не успевает Уëн допечатать абзац, как экран ноутбука тухнет. —Разрядился что-ли? — тыкает Хонджун по кнопке «Пуск», не получая никакой реакции. —Это вряд ли. От сети питается же. А свет, кстати, работает. —Не дай бог он полетел... Ладно, не отвлекайся. Переводи в заметки. Уëн берет разблокированный телефон Хонджуна и вновь начинает набирать слова. На этот раз странности сыпятся практически с первых слов — клавиатура лагает, приложение зависает и в итоге вылетает, выдавая скромное уведомление с предложением обновить софт. Конечно же, никаких актуальных обновлений для него не находится. Губы Хонджуна зудят изнутри, измученные нервозным покусыванием. Он достаёт листок бумаги и ручку. Уëн старательно пыхтит и выводит каллиграфическим почерком слово «хуй», за что получает подзатыльник. —Вообще-то я ручку расписывал. Результат — положительный. Смотри фокус. Как только Уëн пытается записать перевод книги, чернила отказываются сотрудничать и вытекать из стержня. С карандашом дела обстоят ещё хуже — грифель моментально нагрелся и сломался, чуть ли не спалив до углей деревянную окантовку. Хонджун рухнул спиной на кровать, раскинув руки в стороны. Поправил съехавшие на лоб очки. Уëн скрипнул табуреткой и начал обмахиваться томиком, как веером: —Ну, веришь? Вопрос риторический. Слишком много фокусов и совпадений произошло за эти полчаса, чтобы отрицание паранормального было допустимо. «Не следует множить сущее без необходимости» — у Хонджуна на глазах загорелся блядский карандаш, которым он буквально вчера выводил список продуктов для похода в магазин, и это только одна из бед. Телефон и ноутбук тоже заработали, как ни в чем не бывало, когда с помощью них перестали переписывать книгу. —Ладно, я понял тебя. А теперь, рассказывай всë, что знаешь об ангелах. Хонджун был готов допустить существование мистики. Но знать о ней и пускать в свою жизнь — вещи очень разные. Он не успокоится, пока не выяснит всë до последней детали. Уëн задумчиво запрокинул голову: —Ну, не так уж и много я знаю, на самом деле. Я нечасто их замечаю. Ангелов-хранителей мало, и, насколько понимаю, изначально положены они только людям перспективным, вдохновляющим, нужным и бла-бла-бла. В остальном, выглядят они обычно, даже без крыльев. И пахнут сильно. Обычно я их сначала чую, а потом уже... —Это не совсем те детали, что мне нужны, — Хонджун сделался ещё серьëзнее. На притворно-расслабленном лице ни морщинки, но взгляд из-под опущенных ресниц такой тëмный, что невольно хочется отвернуться и извиниться. — В чëм их суть? Природа? Как с ними взаимодействовать? —Да не знаю я, — голос Уëна неожиданно дрогнул. Он заметно напряжëн: губы сжаты в линию, брови сведены, пальцы до треска сжимают корешок мемуара. Требуется несколько вдохов, чтобы продолжить говорить. — Но это не те, которые из человеческих религий. Из того, что видел, с ангелами нет никаких формальностей или запретов. У них у всех есть прошлая, земная жизнь и воспоминания о ней, так что они ближе к людям. Сверхспособности, конечно, тоже есть, но ничего крышесносного. Всё хорошее, чтобы оберегать от всего плохого, грубо говоря. Чутьё, сила и прочее. Что ж, услышанное не сгустило краски. Хоть это всё ещё звучит, как бред, ничего опасного или угрожающего Хонджун не уловил. Можно перестать играть в плохого полицейского. Остался последний вопрос. —Прости, что надавил. Это довольно волнительно, сам понимаешь, — пальцы скользнули под упоры очков и потëрли переносицу. — Уëн. —М? —Скажи, почему именно я? По Уëну прокатилось сразу несколько эмоций. Выбрать одну определëнную он не смог, поэтому прикрыл глаза ладонью и не сдержал нервный смешок: —Потому что я знал, что ты согласишься. Ты для этого... Договорить он не успел: Хонджун рывком встал с кровати, распахнул шкаф, вытянул из угла запылившуюся спортивную сумку, открыл еë и начал складывать вещи: —Прочитай вслух описание ритуала. Надеюсь, не закашляешься в процессе. Читать книга себя давала без проблем. Только вот Уëн всё равно постоянно сбивался с интонации, и отвлекался на вопросы о том, что перед своими глазами видел: —Итак, ритуальный круг, вроде без пентаграммы, и... Зачем тебе с собой трусы? —А ты можешь гарантировать, что мы призовëм ангела полностью одетого? — приподнял бровь Хонджун, закидывая в сумку тëплую спортивную кофту и свободные треники. —Допустим. Его нужно расчертить с помощью... Блять, а метла зачем? —Узнаешь. Не отвлекался. —Расчертить взвесью лазуритовой пыли. Ебать. И где мы еë возьмем? —Уëн, включи мозги, — в один из карманов отправляется походный светильник, — эта книга явно не вчера была написана. Скорее всего, тут имеется ввиду синий пигмент. Раньше его так и добывали, из камня. —Уверен? Думаешь, древний ритуал призыва ангела допускает замену драгоценной пыли на синюю краску для тату? —Смешанную с лазуритовым пигментом из ближайшего художественного магазина, — Хонджун упирает руки в боки и подмигивает. На абсолютное непонимание на лице Уëна, поясняет, — в том месте, где мы будем чертить круг, очень ветренно, поэтому в любом случае придëтся чем-то утяжелять взвесь, чтобы она не улетела. —И где же мы будем всё это делать? —На заброшенной фабрике в центре города, — в сумку отправились бинты, пластыри и зелëнка. — Идеально, как по мне. И безлюдно, и труп быстро найдут в случае чего. Уëн трагично вздыхает. Часть со сборами оставшихся "ингридиентов для призыва ангела" Хонджуну очень хотелось пропустить, прокликать, как скучный диалог в видеоигре, но, увы, не получилось. Поездка за нужной краской, алтарными свечами и свежей полынью, которую найти в разгар декабря было той ещё задачкой — дела закончились только под ночь. В процессе выяснилось ещё и то, что выучить книгу наизусть тоже нельзя — сколько бы Уëн не перечитывал вслух все аспекты ритуала, уже через пять минут Хонджун ничего не помнил. Ощущение отвратительное, и выхода, кроме как оставить друга при себе ещё на сутки, не нашлось. Утро началось мучительно рано. Диван на кухне не был комфортным местом для сна, особенно для человека, которому вот-вот предстоит испытать здравый смысл на прочность: мысли жужжат, тело не может расслабиться ни на минуту. Поэтому, на часах семь тридцать, и Хонджун занимается делом, за долгие годы ставшим для него заменой медитации — ухаживает за татуировкой. Раздраженная кожа пощипывает от мыла. Шелковое полотенце плоховато справляется с каплями воды, зато приятно холодит, прогоняя дискомфорт. В захламлëнной полутьме ванной влажное татуированное тело выглядит рельефным, как в очень хорошо поставленном кадре из фильма. Круг мишени на груди делает еë визуально больше, массивнее, и Хонджун жалеет, что не может видеть его так же часто, как рукава или ноги, а сейчас и вовсе будет вынужден замотать еë, как следует, чтобы зажила правильно. Но ещё десять минут до высыхания кожи у него есть. Поэтому, поразглядывать себя в утренней тишине, прерываемой лишь стуком капель из подтекающего крана, шанс есть. Хонджун опирается на раковину. Светлые волосы небрежно зачесаны назад. Глаза, карие и красноватые от недосыпа, кажутся чëрными. В ушах нет ни одной сережки, но растянутые проколы уже никогда не заживут. Он пытается представить ангела рядом с собой. Да, Уëн говорил, что все они в прошлом — люди, но какой-то стереотип, клише не отпускает Хонджуна, и в воображение лезут лишь невинные эфемерные девушки и хрупкие крылатые мальчики, которые в окружении желтоватой плитки, потрескавшейся чугунной ванны и покрытого татуировками парня выглядят инородно, неестественно. Если у Хонджуна всë получится... будут ли они оба, человек и ангел, счастливы? «Что за тупые мысли», — одëргивает себя он, перетягивая грудь плотной тканью поверх мази, — «Это же будет мой ангел, а значит, у нас будет какая-то связь, принятие друг друга. Вряд ли судьба пошлёт мне кого-то, с кем у меня не будет шанса ужиться, верно?» —Хуйнëй страдаешь, — констатирует Уëн, неизвестно какой промежуток времени наблюдавший за Хонджуном, стоя в дверном проëме. — Ты забыл, но во время ритуала тебе придётся ножом себя пырнуть. Можешь даже не стараться. —Уëн, ты в курсе, что такое личное пространство? Я тут вообще-то голый, — ворчит тот, борясь с пищевой плëнкой. — До ночи ещё есть время, успею снять. —Как знаешь, — пожимает плечами друг и шаркает на кухню. Хонджун обречëнно качает головой. Ночка предстоит интересная. День тянулся долго, со скоростью капли пека. Томительное ожидание задавало всему неприятный тонус. Бровь начала предательски дëргаться каждые пару секунд, ноги затекали каждые полчаса от неудобного полулежания на диване, а совершенно обычные в любое другое время звуки существования Уëна сводили с ума: то сахар в кофе он мешает слишком громко, то вздыхает слишком глубоко, то чихает чаще положенного. Хонджуном было принято волевое решение все-таки вышвырнуть друга с кровати на кухню, всучив ноутбук с парой видеоигр в качестве утешения, и поспать пару часов в родной комнате. Благо, это вышло удачно, и по пробуждении он уже не чувствовал себя таким разбитым. Размяв затëкшие плечи, снова уж было отправился в ванну, чтобы поменять повязку, но был вовремя остановлен Уëном: —Умоляю, не трать плëнку. Тебе. Нужно. Будет. Пырнуть. Себя. Ножом. В грудак, — чуть ли не по слогам повторил друг, пытаясь вбить истину из книги Хонджуну в голову. Это не помогло. Ближайший час Уëн чувствовал себя сиделкой для деда с деменцией, который всё порывался замотать татуировку в тысячу слоëв защиты. Хонджун сверлил взглядом из окна черный тонированный пикап, наматывающий круги вокруг его дома. «Ищет место для парковки. Снова», — безразлично ведет бровями он, касаясь непривычно голой, чувствительной от раздражения груди. Кажется, он что-то забыл... —Ещё раз ты до себя там дотронешься, и я сойду с ума. Точно. Ритуал. К позднему вечеру, всё было готово как внешне, так и внутренне. Хонджун обвëл взглядом сумку со всеми нужными вещами, некоторые из которых смутно интерпретировал как «ингредиенты для ритуала», иначе почему бы здесь быть странной синей смеси, свечам и цветкам полыни. На душе и в мыслях была чуть зудящая, практически незаметная рябь предвкушения, но ничего более. Он знал, зачем всё это делал, а получится ли всё на самом деле, или каким-то магическим образом все-таки окажется глупым розыгрышем — уже не важно. Тот факт, что вероятность масштабной шутки казалась ему меньше, чем шанс действительно призвать ангела, уже сам по себе абсурден до той степени, что эмоций просто не остаётся, как и причин медлить. Ранняя ночь была полностью чëрной, без единого проблеска звëзд или луны — всё занавешено тяжелыми облаками, отравленными оранжевым светом города. Плотные, тëмно-камуфляжные штаны Хонджуна шуршат при каждом шаге. Снег под ногами похрустывает, падая с неба медленными, ровными хлопьями. Сумка отправляется на заднее сиденье. Водительская дверь хлопает, ключи гремят брелками, заводя машину. Уëн устраивается на пассажирском, пристëгиваясь. —Уëн, возможно, я впервые в своей жизни задам тупой вопрос, но, — Хонджун пару раз включает и выключает телефон, словно хочет убедиться в том, что показанное на экране — правда, — ты суеверный? —Иронично, но нет. Черные кошки и разбитые зеркала паники не вызвают. А что? —Да так. Сегодня ночь с 21 на 22 декабря. Зимнее солнцестояние, самый короткий день в году. Уëн неопределённо дëргает бровями: —Мы едем жечь полынь и пускать тебе кровь на заброшку в центр Балашихи, чтобы призвать потусторонюю хтонь. Хочешь выбрать дату получше? До Нового года отложить? Или, думаешь, на Рождество сам Бог явится к тебе? —Ой, всë, я тебя понял, — хлопает по рулю Хонджун, посмеявшись облачком пара. Непосредственность друга убивала и ободряла одновременно. Машина недовольно забурчала, стоило тяжелому ботинку вдавить педаль газа. Здание заброшенной фабрики, кирпичное и изрядно посыпавшееся, даже ночью горело пятнами граффити разной степени привлекательности. Потрескавшийся мурал с военными самолëтами и чистым голубым небом многие наверняка бы оценили по достоинству, если бы на соседней стене не красовалась вырвиглазное: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Пëстрый жигуль почти не выделяется на фоне этой картины, что, определенно, пригодилось бы на случай, если придется отсюда сбегать. Холод заползал за шиворот, придавая ходьбе темпа. Под ногами ощущался гул местной реки, которая здесь была нещадно заточена в широкие, ржавые трубы. Фонарь в руках Хонджуна зажëгся, призвав резкие тени от колонн, арматуры и углов, в которые Уëн, ещё молчаливее последних дней, всё норовил вписаться. Найдя более-менее чистую комнату, Хонджун закрепил фонарь у окна, чтобы свет не бил прямо на улицу. Пальцы уже не гнулись, но виду он не подавал: как в тумане достал метлу и начал быстро, но методично смахивать пыль и снег прочь от центра помещения. —Такой щепетильный, Джун-а, — протянул Уëн, но голос, то ли от холода, то ли напряжения, его не слушался. — Как будто на свидание сюда кого-то приглашаешь. —Ну, отчасти так оно и есть. На первое и самое волнительное, — отшучивается тот, продолжая шелестеть по полу. —Чувствуешь себя самцом богомола? —Сплюнь. Точнее, не надо, но, нет, не чувствую, — Хонджун закончил с первым этапом подготовки и извлек из сумки что-то, что изначально распознал как «вещи для ритуала». — Ощущения, скорее, как у дальнего родственника на гендер-пати. Смущение от происходящего, смешанное с легким любопытством: мальчик или девочка? Улыбка, легкая и неуместная, прямо как и весь этот шутливый диалог прямо сейчас, тронула его лицо. Повисло неловкое молчание, и Уëн наконец понял, что от него ждут указаний. —Черти синий круг. Средний, ну, может, метр диаметром. Хонджун натянул резиновую перчатку и, не жалея пигмента, принялся выводить ровную линию. Сердцебиение медленно учащалось, глаза щипало, и процесс это легче не делало, но такой знакомый запах чернил успокаивал на подсознательном уровне. —Насыпь полынь в центр и подожги свечой. Перчатка была отброшена в сторону. Белесые лепестки дрожали на сквозняке, но не улетали прочь. Длинная, ребристая свеча неохотно переняла пламя искрящейся в непослушных руках зажигалки. Уëн резко оборвал Хонджуна, когда тот уже был готов подпалить растение: —Стой! Разденься сначала по пояс. Следующим шагом нужно «пролить кровь твоего сердца на полынь»... Боюсь, она сгорит, пока ты будешь стягивать с себя куртку. Хонджун молча кивнул, и меньше чем через минуту борьбы с пуховиком и водолазкой уже стоял на четвереньках над тлеющей горсточкой полыни. Пламя поедало еë медленно, дым щекотливым теплом облизывал живот и бока. Мурашки пробегались по голой спине волнами, и сладкий мандраж, до этого лишь зарождавшийся в солнечном сплетении, наконец дорвался до головы. Знакомое чувство. Опасность. Эйфория. Адреналин. Тревожный запах гари и горечи оставался на нёбе. Сознание ещё держало в себе грядущий этап ритуала. Пальцы нащупали сбоку рукоять стилета. Нельзя было ошибиться. Хонджун вдыхает полные лëгкие дыма и мороза. Напрягает каждую мышцу, мысленно обрисовывает контур каждой татуировки на себе, прикрывает глаза, унимая дрожь и инстинкт самосохранения. Усилием воли он возвращает себе твёрдость, превозмогая в этой маленькой схватке с самим собой. Лезвие плавно натягивает кожу там, где чернеет точка центра мишени. Пробует на прочность. И в следующее мгновение пронзает, как масло. Пробивается внутрь. Кровь медленно, почти лениво, начинает скользить по ладони вниз. Дыхание идеально ровное. На губах та самая ухмылочка. Хонджун уже победил. —Ты псих, — слышится сдавленный, загнанный полушëпот Уëна в углу. Первые капли стукнулись об бетон чуть ниже тлеющих листочков. Ответом ему был лëгкий, как от удачной шутки, смех: —Но ведь поэтому ты и обратился ко мне, верно? Кровь обагряет полынь, и пламя, холодное, белое, почти материальное, отталкивает ладонь Хонджуна от груди. Тот от неожиданности выронил нож, но быстро поставил руку на пол, сохраняя равновесие. Полупрозрачные язычки забираются в рану. От чувства инородности внутри хочется закричать, но он лишь сжимает до скрипа зубы, позволяя исследовать себя, потрогать сердце, переползти по позвоночнику прямо в мозг, облепить трещинки внутри, зжать мозжечок до головокружения. Это происходит лишь пару мгновений, но ощущается как вечность, поэтому, когда белый огонь покидает тело, Хонджун не сдерживает облегченный выдох. Спокойствие не продлились и миллисекунды. Пламя вдруг собирается и с силой швыряет лепестки в сторону, куда-то вбок от Уëна. Тот шарахается очень вовремя. Кажется, законы физики перестали работать, иначе объяснить, как хрупкие истлевшие частицы оставили след как от дроби, невозможно. Хонджун не успевает обеспокоиться состоянием друга — от синего круга вверх начинает бить яркий свет, мерным, оглушающии звоном отдающийся в ушах. Он слышит, как внутри перетекает кровь, как она бьëтся в жилах, и не может пошевелиться, выпустить воздух из лëгких. Кажется, сознание вот-вот рассыпется на мириады частиц и разлетится по всему бытию, стерев существование Кима Хонджуна в порошок... Щëлк! Всё резко заканчивается. Рваное дыхание снова клубится паром, жар отступает. Декабрьский мороз напоминает о себе, и кожу саднит от колючего ветра. Хонджун отчëтливо чувствует, как кровь вытекает из ранки на груди, но почему-то не слышит стука капель об бетон. Открывает глаза. Под ним лежал... человек. Незнакомый. Нет, не человек — так быстро и неощутимо здесь не мог оказаться обнаженный парень с потерянным, туманным взглядом и взмокшими чëрными волосами. По его груди расплывается блестящая алая лужица, натëкшая от раны человека сверху. «Ангел», — констатирует мозг Хонджуна, но это всë, на что его хватает. Ситуацию более дикую придумать сложно, поэтому ещё несколько мгновений бездействия и "перезагрузки" он себе даёт, продолжая щупать глазами незнакомца. Но у того, видимо, другой способ переживать стресс. Безмолвно заметавшись, он инстинктивно прикрыл рану рукой, чтобы кровь перестала капать на него. От этого прикосновения, последняя вспышка белого огня прокатилась по обоим, и ангел потерял сознание.