Холодно и голодно

      У Луи есть небольшой секрет.       Никто не знает о его прошлом, никто не знает, откуда он и где его родные. Он имя собственное перечеркнул, пульсирующим алым закрасил весь свой род, мифом стал, сказанием и страшной сказкой, отказался от всего, только бы жить. Никто не знает, в какой момент он уходит и когда возвращается. Никто не знает, почему шторы не открывает и отчего постоянно закрыт в себе. В первую встречу — день был дождливый, пришел он с минимумом личных вещей и крайне скромными запросами. Во время переезда – тихое знакомство, а он зовет себя Луи, называет своей родиной ближайший город, любой, кроме своего родного, и остается надолго.       Ночью стоит на балконе.       В промежутке между полночью и временем, когда часы пробивали тройку. Иногда дольше, иногда меньше, а иногда и вовсе не попадался на глаза. Единственное, что наталкивало на любопытство, — манера не двигаться, манера быть в тишине, манера чашку держать — впрочем, не удостаивал он честью о нем что-либо знать.       Первая предрассветная нить рассекает небосвод — желтоватая, слабая, в дымке. Вершину стены обрисовывает, ложится на кожу ожогами, крошит — оттого ранним утром спешит в тень. Ему ли не знать, что иссохнет он без своей темноты.       Луи странный. Снова и снова как-то отчетливо вздрагивает, слишком резко, запуганно, слишком неправильно; иногда руки его – также в царапинах – немного дрожат – это все холод, страх или, может быть, что-то еще.       Где-то у старых развален его видели.       Где-то на кладбище под плакучей ивой у лабиринтов из безликих-безымянных надгробий, на которые уже наложило свой отпечаток забвение.       Никто туда не ходит. Никто, кроме одного темноволосого мужчины в черном пальто и с безмятежной полуулыбкой, не сопровождающего визиты слезами и сожалениями — только спокойствием и завистью к земле, в которой умерли все и остались гнить, покуда не останутся одни кости.       Тоска его — материальное воплощение, которое можно коснуться, но которое способно уничтожить рискнувшего. Тоска — совсем не то же самое, что привыкли испытывать несчастные, скорбя по покинувшим этот мир. Совершенно не та, которой ожидают от человека, сидящего на могиле родного, чьи руки когда-то с нежностью гладил и чьими эмоциями любовался в солнечном свете.       Он приходит туда, чтобы помнить о том, что случается с теми, чьи жизни он и ему подобные забирают.       Такая тоска всегда наступают внезапно: обрушиваются как снег на голову, нет, скорее как пепел – остатки, обрывки почти истлевшего и знакомого. От него ускользающих воспоминаний.       Надпись на плите – «Покойся с миром».       Ты всегда мечтал насладиться покоем, Луи.       Он стоит посреди грязной, пыльной дороги и вдыхает в легкие этот пепел. Вдыхает, но не может дышать.       Луи странный — находится в вечном трауре об утерянной неиспорченного.       Странный, одинокий, нелюдимый.       Может, из-за того, что случилось с ним что-то. И может, как раз из-за этого он осторожно, почти робко, но оставляет цветы у незнакомых могильных камней.

***

      У Луи есть секрет.       От прошлого не выйдет сбежать. Прошлое не выйдет отрицать. Перечеркнуть нельзя, как имя и родословную, и социальные связи. Прошлое возможно только принять – потому как ни на секунду Луи не забудет смесь торжества, ужаса и озлобленности, которую застать успел в себе, размышляя за мораль да нравы, – нечисть, злой дух, если не демон, то его слуга, этот надломанный, проржавевший Лестат Луи.       Веками это не исправить – и оттого Луи не колеблется и больше не станет бояться, когда дело касается е-г-о.       Его разум кричит, и крики эти – не то счастье, не то злость, не то страх или же, быть может, все сразу. Он слышит это, и ему хочется провалиться в забвение, чтобы не отвлекаться и случайно не сойти с ума. Луи знает, каково это – сталкивался; сталкивался с подобным, когда выгрызал себе возможность следовать понятию «нормальность», когда, наконец, стал «человеком», а не предметом, желанным то одним, то другим.       Ты выглядишь слишком счастливым для того, кто меня ненавидит.       Он ложится на рассвете и встает на закате, чаще выделяет время ночью, когда улицы накрывает тьма, или выбирает дни пасмурные, когда солнце уходит за тучи, не смея светить. Тогда Луи принимает гостей, тогда Луи дружит, делает вид, что у него сбит режим, что страдает давлением и мигренью, что здоровье его – хрупкая иллюзия, в которой давно все нехорошо.       Для него ночь уродлива – и он хотел бы ее возненавидеть так же, как и все ей принадлежащее; существа ночи черны и страшны, ужасны и только внешне хороши. Ночь отражала всю суть его, становление монстром, о которых читала она – руки, детские и слабые, обнимают легко; пусть будущее станет прошлым, пусть вернется назад, и снова они будут вместе.       Все поменялось, когда утекло время. Луи легче в новой эре, Луи проще притворяться в относительно спокойной мирной рутине. И зачем ему только все это нужно в необратимом бессмертии?       Друзья не могут заглянуть в гости, но принимают его за интроверта. Пару месяцев назад приходили поздравить с праздником, пару недель назад – на одного меньше, пару дней назад – еще на одного, в этот раз – не пришел никто.       У Луи есть секрет.       Мечты о счастливой старости прикопаны рядом с мечтами о семье: даже если возможность полюбить дарят ему, даже если признаются, принять этот подарок не разрешает дар, которому Луи не имеет права перечить.       Каждый раз, в час, когда небо становилось то того чернильным, что луна светила ослепительнее всего, она восседала на низком подоконнике — прямиком под самым широким из окон — и, выделяясь белизной силуэта и платья в темноте,громко постукивала ложкой по желтоватой чашке, сколотой у ручки, оставляя рядом фонарик, и то хрипло смеялась, запрокинув голову, то ругала книгу, раскрытую на молочных бёдрах в плотных гетрах; закрывала ее, дочитав, а после вновь открывала на первой странице, — и все повторялось заново.       Этап странный безмолвных встреч прервался. Луи помнил, как непозволительно долго смотрел на нее – и вымолвил только: «Что же тебя веселит настолько из прочитанного?». На что она, медленно поднимая голову, начала жарко рассказывать о бородатых леших, соблазнительных мавках, когтистых ворожеях, василисках с длиннющими змеиными языками, вампирах – боже правый, Луи не мог вымолвить ни слова! – и прочем непотребстве.       Она чудаковатая.       Луи смотрит сквозь и думает: она кажется счастливой. Односложно Луи ей отвечает, а сердце не греется — холодно и хочется есть — и на радостях тех он, хоть и безразлично, просит её еще беседу поддержать       Глупый, глупый Луи.       Надломленно-тихо, воркующе достигает слух шепот бесшумно, предвкушающе-осторожно растаяв на полуслове, припав к губам холодной, бесформенной пустотой – ни дыхания, ни запаха, ни кружащего голову вкуса.       Каково это: обрести, пускай и на время, того, кто тебя не примет?       Луна светит холодным оттенком по волне букв, и она от чтения отвлекается, прежде чем рассмеяться.       — О, — она артистично прокашливается, спускает ноги с подоконника, поправляя ночную рубашку. — И у нас в городе такое творится, знаешь, ты о подобном и не слышал, уверяю.       — Охотно верю, — он тактично отводит глаза, но без особого желания.       – Не, я серьезно! Тут у нас тело обескровленное нашли, а на шее – две проколотые точки-шрама, как от змеиного укуса.       – Загадочно .       У нее живые глаза, сияющие горячо и переливчато, и яркая улыбка, медово-рыжие волосы, совсем не кудрявые. Она – эта девушка – странная, но все же делает вдох и выдох, вдох – и снова выдох: ее голова лежит у него на коленях, все также при ночных встречах, пока природа искажается новым временем года, пока подобие нормальности не нарушает чужой – отсутствующий – голос.       – Зачем ты не спишь ночами?       – Кажется, без суматохи думается лучше.       – Почему не взаимодействуешь ни с кем?       – А разве есть с кем?       – Почему ходишь по улицам, как призрак?       Настолько легкая она и воздушная, что не замечает, насколько он совершеннее и опаснее. Однако он видит, что искрится в ней нечто из того, что он извечно позабыл в своей природе – жалость для него. До чего же болезненно смыкаются ее ресницы, когда Луи норовит скрыться, уйти, спрятаться меж слоев шаткого мира и не чувствовать распирающего чувства под горлом – лишь бы не сорваться, лишь бы не уничтожить себя.       Холодно. Голодно.       – Жалкая невинность, друг мой. Такая же, как и все — думает, что знает, с какими неисправностями ты, считает, что понимает, какой ты вид паразита, Кажется тебе, что ты что-то значишь для нее и можешь чего-то возжелать, но на свой вопрос о том, чем болен ты, бедняжка вскоре найдет ответ.       «Прости».       Он чувствует себя неважно, оттого она еще ни разу не задерживалась надолго – «Крем от солнца, очки и шляпы не помогут, прости, лекарствами это не исправить», «Я болен, госпожа, не хочу, чтобы тебя также избегали», «Мне плохо, госпожа, не рискуй заразиться».       Дыхание — прости, тебе такая цена не нужна, прости, я тебя не люблю — к дыханию. Плохо только, что у Луи в оранжево-илистой радужке пульсирует отнюдь не сердце.       «Прости, прости. Мне слишком холодно».       Холодно. Виной не непогода.

***

      Луи невыносимо холодно — этот холод сковывает изнутри и, кажется, не тает под теплом меди на губах, кровь от холода — густой, вязкий сироп, сладость которого он не помнит.       Голодно. Скверное чувство, чуждое чувство, и растекается по венам оно, как холод, как яд, парализуя волю и раскрывая все чудовищное, что искусно скрыто.       Слух о вегетарианстве и неприхотливости слегка подточен ценой пропавших животных. Впрочем, оправданно: уж лучше так, чем люди. В остальном аскеза не менялась – за гранью необходимого лежит пропасть, в которую Луи не ступает ни ногой – протест перед собой.       И снова перед ним.       Просто потому, что слушать совесть страшно и плохо. Все равно что пальцы ломать, слыша отчетливый хруст, и не тянуться за обезболивающим.       Несложно скрывать это там, где у стен есть уши.       Чужое присутствие, нежеланное, колет между лопаток. Луи пытается упасть, но не выходит: его спину поддерживают как будто по-настоящему, упершись холодной ладонью прямо в позвоночник, пройдя сквозь шубу, кожу и мышцы, как сквозь топленое масло. Белый, черный, синий, коричневый. Зачем нужен ему весь этот, близкий к людскому, облик? Глупые мысли роятся здесь, в его голове. Он, кажется, слышит их. Он – что угодно, но не морок. Он настоящий, он в его голове. Здесь в разбитом естестве, там, куда Лут не пускал, изо всех своих сил запрещал входить.       – Оставь свое упрямство – все бессмысленно, Луи.       Ты – сам знаешь – отрицаешь истину, продолжаешь лгать, на месте все сидишь, от естественного отказываешься по любой из возможных мириад причин; путь тернистый каждого ведет – уже не вернуть то, что было, не обернуть время, не отменить ничего. Лишь остается у тебя одно – шанс заслуженный.       – До чего ты голоден, Луи? До всех них? – Лестат – он ли на самом деле? – исчезнет, стоит лишь глаза закрыть. Прижать ладонь к груди, сосчитать до десяти и после вспомнить, что его нет. – Помнишь, как это делал я, как рвал мышцы и выкручивал кости, как не оставлял в них жизненную силу? Прими себя — они всего лишь люди, по крайне мере, до заката.       Смотри, ты не можешь вдохнуть, Луи.       Больно, больно, больно.       «Прости меня, прости».       Раз, два, три. Многого не надо.       Он не убирает клыков, доколе она не издает предсмертный хрип и не умолкает навсегда. Кровь горячая и холодная, сжимающе-выкручивающая, и распирающая грудь до слома рёбер, осушающая рот и увлажняющая глаза, но она горькая, больная, нестерпимая и заставляющая насыщаться.       Под теплой кожей стихают сердечные удары. Все именно так, как ты меня учил.       – Кажется, наконец-то ты верно расставляешь приоритеты.       В голове – пустота. Тишина понемногу оглушает. Отстраняясь от бедной, милой несчастной, он мечтает, что, быть может однажды тишина станет такой же абсолютной, как раньше. Он ему улыбается позади девушки с заляпанным алым с плеча по пояс платьем – Луи привыкнуть к этому не может, потому что сейчас, обретая прежнюю форму, вернувшись, не погибнув – он – приведение, не иначе – светлеет на глазах, невозмутимость губит режущей улыбкой, и Луи не дышит, не двигается, чувствует, как стирает он кровь с его губ, размазывая красный по ребру ладони.       В глазах его блеск непонятный, пугающий, — точно покрыты зрачки льдистой коркой.       – Тебе нечего сказать мне? Может, нам с тобой снова стоит попытаться научиться ладить?       — Я не хочу больше это обсуждать.       Холодные ответы — единственное оружие, оставшееся в его арсенале, не огонь, не колья, не непроходимая топь, которую покинул Лестат.       Призраки — это бездушные бестелесные огни. Призраки не приходят, не разговаривают пренебрежительным тоном, не скрещивают руки с надменным взглядом. Призраки не преследуют, и уж тем более никаких призраков не существует.       Лестата нет.       Нет.       Нет.       Нет.       Голодно. В современности популярны истории про вампиров, но все они – ложь, фантастика и приукрашенная романтизация – не больше, чем персонажи кино или обезумевшие души. Голодно. Глаза закрывая, он слушает голос, которого быть здесь не должно, он помнит вещи, о которых не говорят. Он представляет большой и разнообразный мир, полный красок; чувствует себя также, как в иллюзии свободы без него, прежде чем новый рассвет вернет в действительность и заставит дождаться следующей ночи       – Какая несправедливость, – утверждает, и голос — все такой же чарующий, ведущий за собой. Луи едва не очаровывается, едва в дежавю не падает — в который раз. Столь ласков он, практически понятен; и такой до безупречности фальшивый. – Если бы не горе наше безвинное, тогда бы у меня была бы объективная причина тебя наставлять.       – Нет, настоящим горем было шагнуть за тобой.       «Все, что дать ты мне мог – ту единственную жизнь бок о бок с таким чудовищем как ты, столь дисбалансную, полную голода и похожую на низкопробный жанр. Триллер с элементами ужасов, знаешь, что это такое, Лестат? Участь, в которой проще умереть в начале, чем тянуть до конца. И куда милосерднее было бы оставить меня умирать».       Но в общем и целом умереть долгоживущий вид не способен по понятным причинам.       Лестат, право же, никогда не чувствовал жалости, ничего не смыслящий в людской физиологии, не способный в должной мере оценить хрупкость их тел, тонкость их вен, ценность, которую сам потерял. Лестат любил беспорядки и кровь. Да, все пятьдесят оттенков анархии и целое море еще не испробованной крови; любил власть и тех, кто ей подчиняется, любил сплошной безумный, как говорят сейчас, хардкор, в котором совершенно нет места для раскаяния. Он не скажет ему, что все будет хорошо. Он, конечно, лжец, но он так врать не умеет. Да и не врал он ему никогда – и об этом спрашивать не стоит.       Даже если соврет, Луи поймет — зачем.       – Думаешь, я по ней не скучаю, Луи? Думаешь, в твое существование я вошел только ради ресурсов, над которыми ты чахнешь, mon pauvre? Все, что ты рассказал тому журналисту, чистый и неприкрытый вздор.       Холодно. Его свободная рубашка с широкими рукавами и рюшами совсем не смотрится среди современности. Голодно. Лестат не любит ничего, кроме крови и манер. Страшно жалеет, что в мир пришли технологии, забылось воспитание и старые порядки, Лестат сожалеет, что не счастлив его милый друг так же, как счастлива была милая Клодия. Его голос – кара. Чем дальше от того минувшего века, тем сильнее тоска. Чем глубже одиночество, тем яснее он зовет. Луи не уверен, что остальные – соседи – слышат его и насколько безумным жильцом его считают. Луи вваливается в помещение, сползает по стене вниз.       О, Лестат всегда рядом. Считает, сколько раз натикал циферблат его часов, спрашивает, как долго он собирается стискивать зубы. Встречает его шепотом и убаюкивает мечтами о том, чего руками ему не ухватить       И может, это — шутки его разума?       И может, это – вся печаль и вся боль, вся подлость и злоба — все, что бурлило в нем несколько сотен ночей?       Ему стоило бы — что? Броситься на солнце с отчаянием, невзирая на энергию настолько горячую, что испепелит, или, быть может, стоило бы выпивать, смешав вино с кровью, празднуя, отдавая всего себя, но время замирает, будто и оно останавливается в вечности, тьма растекается – пламя вспыхивает, заливая красноватыми сумерками. В этом свете Лестат кажется златовласым, и в отблесках огня эмоции на его лице накладываются одна на другую, и глаза его блестят недолго, темнеют, похожие на путь к аду, ведущие дальше-дальше-дальше, в глубины преисподней, где им обоим место.       О, Луи, Луи, почему ты оставил меня?       Думал, лгал я тебе обо всем, и проклятие наше возможно разрушить?       Голод и холод давно в его мир вписаны — голод до крови и холод до всего; Луи чувствует — приручил ведь чудовище, сам того не ожидая — но поделать с собой ничего не может. Яркий пример последствий аморальной привязанности и ранней ответственности: избегание рисков в разумных масштабах его не оставляет, неисчезнувший и неумолимый – тешит свое самолюбие, особенно если притвориться, что не задевают мертвое сердце его слова, доколе Луи прикладывает титанические усилия, чтобы держать себя в руках.       Цепкие пальцы стискивая беззащитные ребра в объятиях, оглаживают его плечи, поправляют воротник, касаются ключиц. Такой Луи значит, целый снаружи, раненный внутри. Юноша с синдромом дефицита веры в будущее. Лестат хмыкает – разочарованно, скептически, с кривизной снисходительного неверия, с обличающим в фальши укором в ломком изгибе тонких, ироничных губ.       – Ты разучился бояться своей природы? Славно.       Будь у него сердце, оно бы зашлось до боли в груди, оно бы выплеснуло адреналин или остановилось от страха. У Луи сердца нет, не бьется – вероятно, не сработает никогда больше естественный человеческий механизм, потому что сломался он, потому что незачем поддерживать идеальную внутреннюю автоматию такой нечисти, в какую он обращен.       Все хорошо, ведь я с тобой, Луи.       Холодно. Ему холодно в жаркое лето и в снежную зиму, в проморзглую осень и в цветущую весну. Холод давно стал частью его вечности — холод до явлений, климата и людей; за столетия он не привык жить с этим. За столетия он не привык к себе и не привык к тому, до чего может дотянуться, чего смог познать.       Нет лучше жизни, чем ж-и-з-н-ь, которой живет обычный человек.       – Тебя здесь быть не должно. Тебя вообще быть не должно.       – Тогда почему я с тобой, не жив и не мертв?       Холодно. Лестат тянет к нему руку – касается его подбородка трепетно и осторожно, давит – будто боль почувствовать Луи может, будто испугается, но все, что чувствует Луи – холод. Голод. Луи холодно, и он не совсем сыт, и всепоглощающая безысходность накрывает не пуще прежнего.       – Ты боишься меня, Луи?       – Надо же, неужели великий Лестат обеспокоен моими страхами? Довольно великодушно с твоей стороны       Луи полубоком оборачивается, в зеркало смотрит, и там нет никого. Луи в отражении видит только себя и никакого Лестата, Луи глаза закрывает, чтобы не видеть, забыть, не чувствовать – чтобы сон ужасный прекратился.       Лестат не уходит.       Но кому есть дело до этого, когда его ноги идут, вступая точь-в-точь в оставленные следы?       Лестат остается рядом.       В одном теле, в одном темпе дыхания, в одном движении рук, в одном потоке нескончаемых мыслей.       Поцелуй мажет по макушке, путаются руки в волосах. Принятие даётся ему тяжело. Луи хватается за зеркало обеими руками – и оно падает, разбивается.       Лестат смотрит на него из каждого осколка.