Fate

Утро было серым, будто сам Лос-Анджелес грустил об отъезде Сонхуна. Они стояли у выхода на посадку, и Сону чувствовал, как внутри разрастается пустота. Друг прилетел всего на несколько дней, но успел стать тем якорем, о котором Сону забыл. — Ну что, — Сонхун улыбался, но в глазах стояла влага. — Не скучай без меня. — Постараюсь, — Сону выдавил улыбку. — Ты это… — Сонхун положил руку ему на плечо. — Береги себя. Не пей много. И слушай своего фотографа. — Он не мой, — Сону закатил глаза. — Пока нет, — Сонхун подмигнул. — Но я видел, как он на тебя смотрит. И как ты на него. Не торопи события, но и не беги. Хорошо? Сону кивнул. В горле стоял ком. — И запомни, — Сонхун сжал плечо чуть крепче. — Ты не один. У тебя есть Чонвон. Есть Юна. Есть я. И есть он. Даже если ты пока не готов это признать. — Ты прямо сваха, — Сону усмехнулся, но внутри стало тепло. — А кто ещё? — Сонхун развёл руками. — Ладно, пора. — Он шагнул вперёд, обнял Сону крепко, по-братски. — Если что — звони. В любое время. Даже в три часа ночи. — Обязательно, — прошептал Сону. Сонхун отстранился, подхватил рюкзак и пошёл к стойке регистрации. У входа обернулся, помахал рукой. — Будь счастлив, Ким Сону! Ты заслуживаешь! Сону стоял, смотрел ему вслед, пока друг не скрылся за стеклянными дверями. Потом развернулся и пошёл к машине. Внутри было пусто. Но не так, как раньше. Теперь в этой пустоте теплился маленький огонёк.

🖤

Сону зашёл в студию, как обычно — за десять минут до открытия. На ходу доставал ключи, прокручивал в голове список задач на день. Он поднял голову и замер. За его стойкой сидел Хисын. — Доброе утро, — Хисын улыбнулся своей спокойной, тёплой улыбкой. На нём была белая футболка, мягко облегающая плечи, и чёрные джинсы. Волосы кофейного цвета, разделённые по центру, аккуратно уложены, но одна прядь, как всегда, падала на лоб. Глаза — огромные, тёмно-карие — смотрели прямо в душу. Сону на секунду забыл, как дышать. — Какого чёрта? — выдавил он. — Решил сменить профессию, — Хисын усмехнулся. — Думаешь, я справлюсь? Он сделал вид, что что-то печатает на клавиатуре, и Сону не удержался — подошёл, схватился за спинку кресла, пытаясь столкнуть нахала с его места. — А ну вставай! Хисын рассмеялся — открыто, звонко — и вдруг поймал Сону за запястье. Не сильно, не больно. Нежно. Пальцы сомкнулись на тонкой коже, и Сону будто током ударило. Он замер. Не потому, что было противно. Нет. Хисын не вызывал отвращения. Вызывал что-то другое — то, что Сону забыл, похоронил, закопал глубоко под слоями боли и страха. Прикосновение. Живое. Тёплое. Человеческое. И это было страшно. Сону резко выдернул руку, словно обжёгся. Отшатнулся на шаг, прижимая запястье к груди. В глазах — паника. Хисын заметил. Его улыбка медленно угасла, сменилась внимательным, изучающим взглядом. Он ничего не сказал. Не спросил. Не полез с вопросами. Просто сделал заметку в голове — осторожно, позже, когда Сону будет готов. — Прости, — тихо сказал он. — Я не хотел. — Ничего, — Сону сглотнул. Голос дрожал. — Всё нормально. Он отошёл к кофемашине, налил себе. Руки тряслись. Он сжал кружку покрепче, чтобы Хисын не заметил. Хисын встал из-за стойки, поправил футболку. — Я пойду, готовиться к съёмке, — сказал он. — Помочь? — Я сам, — Сону не обернулся. Хисын кивнул. Пошёл к выходу, но у двери остановился. — Сону. — Что? — Я не обижу тебя. — Голос тихий, спокойный. — Никогда. Дверь закрылась. Сону стоял у кофемашины, сжимая кружку, и смотрел на белую дверь восьмого зала. Внутри айсберг трещал. И это было страшно.

🖤

Сону вернулся с работы неожиданно рано. День выдался спокойным, клиентов было мало, и он успел разобрать все записи. Голова не болела, руки не тряслись — сегодня был хороший день. Он зашёл в квартиру и замер. Чонвон стоял посреди комнаты перед зеркалом в рубашке — белой, идеально выглаженной, с закатанными рукавами. Джинсы сидели безупречно, волосы уложены с такой тщательностью, будто он собирался на фотосессию. — О, — Сону снял кеды. — Куда это ты собрался? — А вот и ты! — Чонвон обернулся, сверкнул ямочками. — Я как раз хотел сказать. Мы идём в клуб. — Кто мы? — Я, Мина, Кристина, Джеймс, Марк. — Чонвон начал загибать пальцы. — Компания. — Отлично, — Сону направился к холодильнику. — Весело проведи время. — Ты тоже идёшь. Сону замер с бутылкой воды в руке. — Я никуда не иду. — Идёшь, идёшь. — Чонвон подошёл, встал напротив, сложил руки на груди. — Сону, я никогда не был в клубе. По-настоящему. Мне нужна поддержка. Ты же мой старший брат. — Чонвон… — Пожалуйста. — Глаза Чонвона стали огромными, в них читалась такая мольба, что Сону не смог выдержать. — Один вечер. Если не понравится — уйдём. Сону вздохнул. Перед глазами всплыли старые клубы — пьяные лица, липкие взгляды, чужие руки на его теле. Тошнота подкатила к горлу, и на секунду он почувствовал себя снова тем сломанным мальчиком, который раздаривал себя незнакомцам, лишь бы не чувствовать боли. Но Чонвон смотрел на него. Снизу вверх, с этими своими ямочками, с этой щенячьей мольбой в глазах, и Сону знал — он не сможет отказать. — Ладно, — выдавил он. — Но только один вечер. Чонвон радостно взвизгнул и потащил его в комнату — выбирать одежду. Сону оделся красиво. Как раньше. В те времена, когда клубы были его единственным домом, а ночи — попыткой забыться. Только сейчас он делал это не для того, чтобы понравиться кому-то. А чтобы не стыдно было стоять рядом с братом. Чёрные обтягивающие джинсы сидели идеально — подчёркивали длинные ноги, узкие бёдра. Белая футболка с широким воротом открывала острые ключицы — те самые, на которые когда-то так любили смотреть чужие глаза. Поверх — чёрная джинсовка, расстёгнутая, небрежная. На ногах — любимые чёрно-белые кеды, потёртые, но стильные. Волосы он уложил мокрым эффектом — чёрные пряди блестели в свете комнаты, падали на лицо, делали взгляд глубже, опаснее. На губы — немного бальзама. Они всё равно были искусанными до крови. Снова. Он не заметил, когда начал грызть их. Чонвон присвистнул, когда брат вышел из своей комнаты. — Да ты решил всех девчонок убить своей красотой? — сказал он, обводя его взглядом. — Не начинай, — устало вздохнул Сону. — Я иду только ради тебя. — Правильно, — Чонвон усмехнулся, сверкнув ямочками. — У тебя там на работе фотограф. Зачем тебе девочки? И, не дожидаясь подзатыльника, выбежал за дверь. — Такси ждёт! Живее! — крикнул он уже из коридора. Сону закатил глаза. Этот большой ребёнок, — подумал он. И пошёл следом, пряча улыбку, которую не мог сдержать. Потому что, может быть, впервые за долгое время он одевался красиво не для того, чтобы отдать себя. А просто — чтобы быть. Рядом. Без страха. Без ожидания, что его снова используют.

🖤

Клуб оказался именно таким, каким Сону его помнил. Тяжёлый бас, который вибрировал в груди, мигающие огни, полумрак, запах алкоголя и чужих духов. Толпа двигалась в едином ритме, и Сону почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна — не танцевать, не веселиться, а пить. Забыться. Исчезнуть. Он сжал челюсть и пошёл за братом к столику, где уже собралась компания. Мина бросилась Чонвону на шею, чмокнула в щёку и сразу потащила на танцпол. Кристина, Джеймс и Марк — обычные молодые люди, которые хотели просто отдохнуть — вежливо поздоровались с Сону и тоже потянулись к музыке. Сону прошел к барной стойке. Он заказал виски. Пил медленно, смотря, как Чонвон танцует — счастливый, свободный, красивый. Потом ещё один. И ещё. Брат не видел — он был занят Миной, её смехом, её руками на его плечах. Правильно, — подумал Сону. — Пусть веселится. Я справлюсь. Он смотрел на них и не мог отвести взгляд. Мина смеялась, запрокинув голову, её короткие волосы разлетались в разные стороны. Чонвон держал её за талию, притягивал к себе, что-то шептал на ухо. Она краснела даже в полумраке клуба. Они двигались в ритме, не замечая никого вокруг. Только друг друга. Сону смотрел и вспоминал. Харин. Её розовые волосы в те годы. Её смех, когда он сказал что-то глупое. Её глаза, когда она смотрела на него — точно так же, как Мина сейчас смотрела на Чонвона. С обожанием. С верой. С надеждой. Мы тоже были такими, — Сону сделал глоток. — Я верил, что она — моё спасение. Что я наконец-то заслужил счастье. Он допил виски и поставил стакан на стойку. В груди ныло. Не от боли — от чего-то другого. От осознания, что он когда-то это имел. И потерял. И теперь смотрит со стороны, как его младший брат идёт по тому же пути. Но, может быть, у Чонвона получится. Может быть, он не повторит его ошибок. — Ты чего такой грустный? — рядом возникла Кристина. — Потанцуем? Сону посмотрел на неё. Красивая. Улыбается. Не ждёт ничего плохого. — Не сегодня, — вежливо улыбнулся он. — Я лучше постою. Кристина пожала плечами и уплыла в толпу. Но чем больше он пил, тем тяжелее становилось на душе. Клуб, алкоголь, мигающие огни — это было слишком похоже на ту жизнь, которую он оставил. Ту, где он отдавал своё тело незнакомцам. Ту, где он просыпался в чужих постелях и не помнил имён. Он заказал ещё. А потом — не выдержал. Вышел на танцпол. Танцевал. Один. Красиво — он знал, что умеет, что это всегда привлекало внимание. Двигался в ритме, закрыв глаза, и на секунду ему показалось, что он снова в прошлом. Что сейчас к нему подойдёт кто-то. Кто-то, кто захочет его тело. И он согласится. Потому что не умеет по-другому. Он вернулся к стойке, заказал ещё. — Эй, красавчик, — голос раздался сбоку, пьяный, навязчивый. — Танцуешь круто. Один? Может, составлю компанию? Сону не ответил. Повернулся к нему спиной, делая вид, что не слышит. — Я говорю с тобой, — парень — молодой, но уже опухший от алкоголя — тронул его за плечо. — Чего молчишь? — Не трогай, — глухо сказал Сону. — О, какой нежный. — Мужик усмехнулся. — А мне такие нравятся. Он снова потянулся, и Сону резко оттолкнул его руку. — Я сказал — не трогай. Парень что-то буркнул, но отстал. Сону пошёл в уборную — подальше от музыки, от людей, от этого липкого взгляда. Он прислонился к раковине, посмотрел на себя в зеркало. Красные глаза, бледное лицо. Он хотел уйти. Хотел домой. Хотел, чтобы всё это кончилось. Дверь открылась. В зеркале отразился тот самый мужик. — Ты чего сбежал? — он подошёл ближе, дыша перегаром. — Мы же только начали знакомиться. — Отойди, — Сону сжал край раковины. — Да ладно тебе, — он положил руку ему на поясницу. — Я знаю таких, как ты. Вы только ломаетесь для вида. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — Сону рванулся, но тот был сильнее. Вцепился в плечи, прижал к стене, и Сону почувствовал, как мир сужается до одной точки — до этих рук, до этого запаха, до ужаса, который он знал слишком хорошо. — Я сказал — не трогай меня! — голос сорвался на крик. В следующую секунду мужика резко откинули назад. Чей-то кулак врезался в его лицо, он вскрикнул, отшатнулся, зажимая нос. — Эван, ты что творишь?! Сону поднял глаза. В дверях стоял Хисын. Не Эван — Хисын. Но мужик назвал его Эван. Друзья, наверное, так звали. Сейчас это было не важно. Хисын смотрел на парня. В его глазах — холодная, почти страшная решимость. — Не трогай его, — сказал он. — Этот парень — мой. Мужик попятился, бормоча ругательства, и выскочил вон. Тишина. Только шум клуба пробивался сквозь закрытую дверь. Хисын повернулся к Сону. Подошёл медленно, осторожно, как к раненому зверю. — Сону, — тихо сказал он. — Ты как? Сону не мог говорить. Он просто смотрел на Хисына. На его лицо, на руки, на то, как тот протягивает ладонь. — Пойдём отсюда, — сказал Хисын. Сону кивнул. Взял его за руку. Не отдёрнул. Не испугался. Взял — и почувствовал, как дрожь постепенно уходит. Хисын вывел его из уборной, потом из клуба. Вёл уверенно, не спрашивая, не торопя — просто держал за плечо, прокладывая путь сквозь толпу, которая расступалась перед его спокойной решимостью. На улице Сону остановился, вдохнул холодный ночной воздух. Голова закружилась — от свежести, от контраста, от того, что он наконец-то снаружи. — Чонвон, — вспомнил он. — Я должен сказать брату… — Напиши, что уехал с другом, — мягко сказал Хисын. Сону кивнул. Пальцы дрожали, телефон выскальзывал из рук. Он прислонился спиной к стене клуба, выдохнул, сосредоточился. Напечатал, перечитывая каждое слово по три раза, потому что буквы прыгали перед глазами. «Я встретил Хисына в клубе. Мы разговорились и решили прогуляться. Не волнуйся» Отправил. Убрал телефон. Выдохнул. Хисын стоял рядом, не касаясь, но так близко, что Сону чувствовал тепло его тела даже через прохладный ночной воздух. А потом Хисын положил руку ему на талию — легонько, не навязчиво, просто чтобы поддержать, чтобы вести, чтобы Сону не упал, если ноги снова подкосятся. И в том месте, где лежала его ладонь, было чертовски тепло. Сону пытался не думать об этом. О том, как это приятно. О том, что он не хочет, чтобы эта рука убиралась. О том, что чужие прикосновения всегда вызывали у него только страх и отвращение — а тут… тут было иначе. Он шёл, стараясь ступать ровно, и чувствовал, как тепло от ладони Хисына растекается по всему телу. Медленно, осторожно, согревая то, что он считал замёрзшим навсегда. Хисын не говорил ничего. Просто вёл его вперёд, к такси, к ночи, к чему-то новому, чего Сону пока не умел называть. А внутри айсберг трещал. Хисын открыл заднюю дверь, помог Сону сесть, сам устроился рядом. Назвал адрес водителю. Машина тронулась. Огни Лос-Анджелеса поплыли за окном, разноцветные, размытые, будто акварель по мокрому. Сону сидел, привалившись к дверце, смотрел в окно. В голове всё ещё шумело — алкоголь, адреналин, страх, который никак не отпускал. Но рядом был Хисын. И это делало тишину терпимее. А потом Сону, сам не зная зачем, подвинулся ближе. Не для того, чтобы приставать. Не для того, чтобы просить о чём-то. Просто — чтобы быть ближе. Он повернулся к Хисыну, закрыл глаза и прижался носом к его шее. Вдохнул. Пахло чем-то древесным, едва уловимым — его парфюмом. И чем-то своим, личным, тёплым, что не купишь во флаконе. Пахло Хисыном. Спокойствием. Домом. Сону не обнимал его, не касался руками. Просто сидел, прижавшись лицом к его шее, и дышал. Вдыхал его запах, его тепло, его дыхание. И впервые за долгое время — не хотелось никуда бежать. Не хотелось пить. Не хотелось умирать. Хисын замер. Сердце колотилось, но он не шевелился — боялся спугнуть. Только чуть склонил голову, позволяя Сону уткнуться удобнее, и смотрел в окно на убегающий город. — Сону, — тихо спросил он. — Ты в порядке? — Не знаю, — ответил Сону, не открывая глаз. Его голос был приглушён, почти невесом. — Но сейчас — да. Сейчас хорошо. — Тогда молчи, — прошептал Хисын. — Просто дыши. Сону кивнул, не отрываясь от его шеи. Вдох. Выдох. Запах. Тепло. Покой. Внутри айсберг трещал. Не от боли — от тепла. Такси ехало по ночному городу, огни мелькали за окном, а они сидели вдвоём на заднем сиденье — один прижался к другому, второй замер, боясь дышать, и оба молчали. И это молчание было громче любых слов. Хисын сидел не двигаясь, боясь спугнуть этот хрупкий, невесомый момент. Голова Сону лежала на его плече, нос щекотал кожу шеи, тёплое дыхание касалось ключицы. Сердце Хисына колотилось где-то в горле — так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет. Он закрыл глаза на секунду и перенёсся назад, в начало этого вечера. Друзья пригласили его в клуб. Хисын не любил клубы — шумно, душно, много пьяных людей. Он отказался, но они настаивали: «Ты редко с нами бываешь, Эван, давай, расслабься». Он сдался. Сел за дальний столик, заказал коктейль, слушал, как друзья болтают о работе, о девушках, о всякой ерунде. Среди них был Джошуа — друг друга, которого Хисын никогда недолюбливал. Наглый, пьяный, с липкими глазами, которые всё время кого-то высматривали. Хисын старался не обращать внимания, цедил свой коктейль, ждал, когда можно будет уйти. А потом он поднял голову и увидел. Джошуа стоял у барной стойки. К кому-то приставал. Кто-то отталкивал его, а он не отставал. Хисын прищурился, всмотрелся — и сердце пропустило удар. Это был Сону. Он видел, как Сону оттолкнул навязчивого типа, как тот не отставал, как Сону сорвался и пошёл в уборную. И Джошуа — пьяный, наглый — попёрся за ним. Хисын не помнил, как встал. Как побежал, расталкивая танцующих, не извиняясь. Как влетел в уборную и увидел — чужие руки на талии Сону. Знакомый ужас в глазах Сону. Ярость накрыла с головой. Он никогда не был агрессивным — с детства мирный, спокойный, даже после операции врачи говорили: «Избегайте стресса, не нервничайте». Но сейчас он бил. Бил и не боялся ударов в ответ. Бил и не жалел. Потому что это был Сону. Его Сону. И он не мог, не имел права дать его в обиду. Хисын открыл глаза. Сону всё так же лежал на его плече, прижавшись носом к шее. Дышал ровно, спокойно. Его рука — та, которую он утром так резко отдёрнул — сейчас безвольно лежала на колене, расслабленная, почти детская. Он сам прикоснулся, — подумал Хисын. — Сам. Тот, кто боится чужих рук. Тот, кто отшатнулся от меня сегодня утром. Сейчас он лежит у меня на плече и сопит. Сердце колотилось. Хисын боялся, что Сону услышит этот бешеный ритм. Но Сону, кажется, ничего не замечал. Он просто дышал. Вдыхал запах Хисына. И впервые за долгое время — не убегал. Хисын осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся волос Сону. Не убрал руку. Просто держал, чувствуя, как мягкие пряди скользят между пальцами. Я буду ждать, — повторил он про себя. — Сколько понадобится. Ты уже сделал шаг. Теперь моя очередь — не спугнуть. Такси ехало по ночному городу. Огни мелькали за окном. А они сидели вдвоём на заднем сиденье — один прижался к другому, второй боялся дышать, и оба молчали. И это молчание было громче любых слов. Они вышли из такси. Хисын заплатил водителю, придержал дверь, пропуская Сону вперёд. Тот шёл молча, слегка пошатываясь, но держался. Внутри всё ещё шумело — алкоголь, адреналин, усталость. Но рядом был Хисын. И это делало шаги легче. Лифт. Хисын нажал на кнопку, двери закрылись. Сону стоял, опустив голову, смотрел в пол. И в его пьяный, уставший мозг вдруг ворвались воспоминания. Как он раньше уходил из клубов с кем-то. Незнакомцы. Чужие лица, чужие имена, которые он не запоминал. Как они так же заходили в лифт. Как он стоял, опустив голову, и готовился отдать своё тело на растерзание. Чтобы чувствовать себя нужным. Чтобы доказать себе, что он жив. Чтобы наказать себя за всё. Тошнота подкатила к горлу. Сону зажмурился. — Ты как? — тихо спросил Хисын. Сону открыл глаза. Поднял голову. Посмотрел на Хисына. На нём была чёрная кожаная куртка, расстёгнутая, под ней — футболка, облегающая плечи. Джинсы, берцы. Волосы чуть растрёпаны после клуба. Глаза — огромные, тёмные — смотрят с беспокойством. Он красивый, — снова подумал Сону. И вдруг понял: Хисын — не такой, как все те. Он не воспользуется пьяным человеком. Он не потребует ничего взамен. Он спас его в клубе. Он пришёл на помощь, не спрашивая «что я получу за это». Он просто был рядом. — Нормально, — ответил Сону. Голос хриплый, но твёрже, чем он ожидал. Лифт остановился. Двери открылись. Хисын вышел первым, прошёл по коридору, остановился у двери. Достал ключи, ловко открыл замок. Пропустил Сону вперёд. — Заходи, — сказал он. — Не стесняйся. Сону шагнул через порог. Хисын закрыл дверь, хлопнул в ладоши — и свет загорелся. Квартира оказалась маленькой, но уютной. Гостиная, соединённая со спальней мягким переходом, и крошечная кухня. Стены были увешаны фотографиями — чёрно-белыми, цветными, большими и маленькими. Портреты, пейзажи, уличные зарисовки. Люди, города, тени, свет. Везде чувствовался Хисын — его вкус, его внимание к деталям, его умение видеть то, что другие пропускают. На полках — книги по фотографии, старые альбомы, пара плёночных камер. Диван в углу выглядел мягким, приглашающим провалиться и забыться. Кровать в центре комнаты была застелена белым ворсистым пледом — таким пушистым, что хотелось провести по нему рукой. На кухонном столе — свеча, плед на стуле, кружка с недопитым чаем. Сону огляделся. Всё было аккуратно разложено, но не стерильно. Не так, как в квартире, где живёт одинокий перфекционист, который боится, что кто-то увидит его слабости. Здесь чувствовалась жизнь. Дыхание. Тепло. Здесь пахло Хисыном — кофе, деревом, чем-то тёплым, что не купишь во флаконе. Чем-то, что Сону уже начинал узнавать. — Проходи, садись, — Хисын кивнул на диван. — Я чайник поставлю. Сону опустился на мягкий плюш, провёл рукой по подлокотнику. Внутри всё ещё было неспокойно — клуб, драка, чужие руки, страх. Но где-то глубоко, под этим слоем, начало разливаться тепло. Он не такой, — снова подумал Сону. — Он не воспользуется. И впервые за долгое время — он почти поверил, что есть люди, которым можно доверять. Хисын ушёл на кухню, загремел чашками. Сону остался сидеть на диване, оглядывая комнату. Фотографии на стенах — чёрно-белые, цветные, большие и маленькие — притягивали взгляд. Хисын вернулся с двумя дымящимися кружками. Поставил одну перед Сону, сел рядом — не близко, но и не далеко. — Травяной, — сказал он. — Мятный. Успокаивает. Сону кивнул, обхватил кружку ладонями. Пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу. Сону снова посмотрел на фотографии и остановился у одного из снимков. Старик на скамейке в парке, кормит голубей. На лице — такая глубокая усталость и такая тихая радость одновременно, что Сону замер. — Эта фотография, — Хисын кивнул на снимок старика. — Я сделал её в парке через дорогу. Он приходит туда каждый день в шесть утра, кормит голубей. Я три недели за ним наблюдал, прежде чем спросил разрешения снять. Сону перевёл взгляд на другую — руки в замке. — А это мои родители. — Хисын улыбнулся. — Они держатся за руки уже тридцать лет. Я снял, когда они не видели. Сону молчал, слушал, смотрел. Фотографии оживали, наполнялись историями, людьми, жизнью. И Хисын, рассказывающий о них, был таким спокойным, тёплым, домашним, что Сону постепенно отпускал напряжение, которое нёс в себе весь вечер. — Ты наверное устал, — сказал Хисын, посмотрев на часы. — Хочешь спать? Сону молчал. Не хотел уходить в эту ночь один. Не хотел терять это тепло. Хисын понял. Встал, подошёл к шкафу. Вернулся через минуту с чистой футболкой и домашними шортами. — Вот, переоденься. — Он протянул вещи. — Ванная там, полотенце зелёное на вешалке. Сону взял, кивнул. Пошёл в ванную. Умылся. Снял пропитанную клубным дымом свою футболку, надел футболку Хисына — мягкую, пахнущую кондиционером и чем-то ещё, тем самым, его запахом. Шорты оказались чуть великоваты, но Сону только затянул пояс. Посмотрел на себя в зеркало. Красные глаза, бледное лицо, чужие вещи на плечах. И вдруг поймал себя на мысли, что не чувствует отвращения. Не хочет отвернуться. Не ненавидит того, кто смотрит на него из отражения. Странно, — подумал он. — Очень странно. Он вышел из ванной. Хисын был в комнате, которая объединяла спальню и гостиную. Он расстилал постель на кровати — простыня, одеяло, подушка. Диван, который ещё минуту назад был просто диваном, теперь тоже был застелен — свежая простыня, плед, маленькая подушка. Хисын заметил Сону, замер. Посмотрел на него с ног до головы — на свои вещи, которые тот надел, на мокрые волосы, на уставшее, но спокойное лицо. В глазах мелькнуло что-то — удивление? Нежность? Он улыбнулся. — Ложись на кровать, — сказал он. — Я на диване. — Я же гость, — Сону покачал головой. — Давай я на диване. — Сону, — Хисын посмотрел на него твёрдо, но мягко. — Ложись на кровать. Я уже лёг. Он и правда лёг — на диван, укрылся пледом, включил торшер. Сону не стал спорить. Прошёл к кровати, забрался под одеяло. Постель пахла Хисыном. Тем самым — кофе, деревом, домом. Сону уткнулся носом в подушку и подумал: Как же удобно. Как же хорошо. Они лежали в тишине. Торшер мягко освещал комнату, за окном шумел ночной Лос-Анджелес. — Хисын, — вдруг сказал Сону. — М? — Ты спишь? — Нет. Сону помолчал. Смотрел в потолок. — Помнишь, я говорил про человека, с которым не могу быть рядом? — Да, — тихо ответил Хисын. — Помню. — Это моя дочь. Тишина стала другой — не неловкой, а внимательной. — Её зовут Юна. Ей пять лет. — Сону сглотнул. — Я вижу её два раза в месяц. Потому что её мать… мы развелись. Она вышла замуж за другого. И Юна живёт с ними. Слова лились сами. Сону смотрел в потолок и рассказывал. Как Юна родилась. Как он держал её на руках впервые и понял, ради чего живёт. Как она росла, смеялась, говорила «папа». Как он уходил из их дома с пустыми руками и разбитым сердцем. Как считал дни до встречи. Как плакал по ночам, потому что она называет папой другого. — Я люблю её больше всего на свете, — сказал он, и голос дрогнул. — Но я не могу быть с ней каждый день. Не могу слышать, как она засыпает. Не могу читать ей сказки на ночь. Я просто… папа по выходным. Который приходит, дарит подарки, а потом уходит. Он замолчал. В горле стоял ком. Слёзы текли по вискам в подушку — тихо, без всхлипов. Хисын не перебивал. Не задавал вопросов. Просто слушал. — Спасибо, что поделился, — сказал он наконец. Голос тихий, тёплый. — Знаешь, Сону… У Юны самый лучший папа. Потому что ты любишь её. Потому что ты борешься. Потому что ты здесь. Даже если ты не можешь быть рядом каждый день, она это чувствует. Поверь. Сону вытер слёзы рукавом футболки. — Откуда ты знаешь? — прошептал он. — Потому что я смотрю на тебя, — ответил Хисын. — И вижу человека, который способен на такую любовь, на какую многие не способны за всю жизнь. Тишина. Торшер мягко светил, за окном шумел город. — Спасибо, — сказал Сону. — Спи, тебе нужно поспать. — ответил Хисын. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Сону. Сону закрыл глаза. Подушка пахла Хисыном. Одеяло было мягким. Внутри айсберг трещал — не от боли, от освобождения. Он рассказал. Не Намджуну, а ему. И ему стало легче. Он уснул с мыслью, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, есть люди, которым можно доверять. Может быть, Хисын — один из них.

🖤

Сону открыл глаза и не сразу понял, где он. Потолок был чужим — белый, без трещин, без знакомого пятна от протекшей крыши. Свет за окном — мягкий, утренний, пробивался сквозь полупрозрачные шторы. Пахло кофе, чем-то сладким, и ещё — тем самым, его запахом, который въелся в подушку, в одеяло, в каждую нитку постельного белья. Хисын, — вспомнил Сону. И не испугался. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. Голова была ясной. Вчера он выпил много, но сегодня — ни боли, ни тумана, ни привычной тошноты. Он огляделся. Хисын на диване не спал — постель аккуратно убрана, плед сложен. На тумбочке — часы. Девять утра. Девять, — повторил он про себя. — Я спал до девяти. Он не мог вспомнить, когда последний раз просыпался так поздно. Даже в выходные его будили кошмары — в пять, в шесть, в семь утра. А сегодня… сегодня ему снилось что-то тёплое, что-то, от чего не хотелось просыпаться. Он не помнил снов, но чувствовал после них не привычную пустоту, а странное, почти забытое спокойствие. С кухни донёсся аромат — такой нереальный, такой домашний, что у Сону заурчало в животе. Блинчики. Он прислушался. Тихий голос Хисына — он, кажется, напевал что-то себе под нос. Негромко, чуть фальшиво, но так по-человечески тепло, что Сону улыбнулся. Он откинул одеяло, встал. Ноги чуть дрожали — вчерашнее всё же давало о себе знать. Но он удержался, прошёлся по комнате, разминая затёкшие мышцы. На стуле в углу лежала его одежда — вчерашняя футболка, джинсы, джинсовка. Кто-то (Хисын?) аккуратно повесил их. Сону взял футболку, поднёс к лицу — пахло дымом, клубом, потом. Он поморщился. Футболка, в которой он спал — Хисына — была мягкой, пахла кондиционером и тем самым, его запахом. Сону потянул воротник к носу, вдохнул. И улыбнулся снова. Он не знал, зачем делает это. Не знал, что это значит. Знал только, что сегодня, в этом чужом доме, в чужой постели, он проснулся почти счастливым. С кухни донёсся звон посуды. Голос Хисына стал громче: — Я слышал, ты встал. Блинчики готовы. Давай, не стесняйся. Сону усмехнулся. Натянул джинсы, поправил футболку — Хисына. Его футболку. И пошёл на запах. Внутри айсберг трещал. Не от боли, не от страха. От того, что кто-то готовил для него блинчики. Просто так. Без повода. Потому что хотел. — Щётка новая в ванной! — крикнул Хисын. — Полотенце зелёное, чистое. Сону улыбнулся. Пошёл умываться. В зеркале — бледное лицо, синяки под глазами. Он не нравился себе. Но люди говорили, что он красивый. Он в это не верил. На кухне его ждал Хисын — в простой серой футболке, домашних штанах, тапочках. Волосы взъерошены, одна прядь торчит вверх. Никакой укладки, никакого стиля. Просто утро. Просто он. И всё равно красивый, — подумал Сону. На столе — тарелка с блинчиками, джем, шоколадная паста, кофе — такой, как он любил. — Откуда ты знаешь, какой я пью кофе? — спросил Сону, садясь. — Наблюдал, — улыбнулся Хисын. — Ты всегда берёшь чёрный, без сахара. Крепкий. Сону попробовал блинчик. Улыбнулся. — Вкусно. — Правда? А я боялся, что пересолил. — В блинчиках? — В кофе. — Хисын усмехнулся. — Шучу. Они ели молча. Но молчание было тёплым, почти домашним. А потом Хисын спросил: — Почему вы развелись с матерью Юны? Сону замер. Опустил взгляд в тарелку. — Хорошо, — быстро сказал Хисын. — Не хочешь — не говори. Сменим тему. — Она изменяла мне, — выдохнул Сону. — Прямо в нашей постели. Хисын замер. — Я вернулся с работы ночью. А она была не одна. Сону говорил тихо, глядя в тарелку. Рассказал, как собрал вещи в мусорные пакеты. Как напился впервые после долгого перерыва. Как потом была пустота. Про клубы и то что было после них рассказать он пока не мог. Не осмелился. — Я думал, что заслужил это, — закончил он. — За всё. — Нет, — твёрдо сказал Хисын. — Не заслужил. Сону поднял голову. Посмотрел на него. — Ты не знаешь всего, — тихо сказал он. — Да, — ответил Хисын. — Но ты не заслужил, чтобы тебе изменяли. Никто не заслуживает. Он помолчал. Потом добавил: — Я понимаю, каково это. Сону поднял бровь. — У меня тоже были отношения. Долгие. С мужчиной. — Хисын сжал кружку обеими руками. — Он боялся своей ориентации. Встречались тайно. Я ждал, терпел, довольствовался теми редкими вечерами, которые он мог мне дать. А потом узнал, что у него есть девушка. На стороне. — И что ты сделал? — Выгнал. — Хисын усмехнулся. — Сказал, чтобы больше не приходил. Было больно. Очень. Но я смог. Сону смотрел на него. На этого человека, который вчера спас его от навязчивого мужика, который напоил его чаем, который испёк блинчики. И который тоже носит в себе боль. — Тебе не страшно? — спросил Сону. — Снова доверять кому-то? Хисын посмотрел на него. Долго. Внимательно. — Страшно, — сказал он. — Но иногда стоит рискнуть. Они замолчали. Но молчание было другим — не тяжёлым, не неловким. Почти общим. — Сегодня суббота, — сказал Хисын. — Работы нет. — Я знаю, — кивнул Сону. — Может, останешься? — Хисын спросил будто между делом, но в голосе чувствовалась осторожность. — Посмотрим фильм. Я пиццу закажу. Сону подумал секунду. Потом кивнул. — Хорошо. Хисын улыбнулся. — Тогда я мою посуду, а ты выбирай фильм. Сону пошёл в комнату, взял пульт. Включил телевизор, начал листать. Внутри айсберг трещал. Не от боли. От того, что кто-то рискнул ради него. И он, кажется, был готов рискнуть в ответ. Они сидели на диване, и между ними было расстояние. Не то чтобы большое, но заметное — не то что вчера в такси, когда Сону утыкался Хисыну в шею, доверчиво и беззащитно. Сейчас он сидел ровно, почти напряжённо, смотрел на экран, где шёл какой-то фильм — он сам выбрал, но уже не помнил, о чём он. Хисын смотрел не на экран. Он смотрел на Сону. На его профиль, на лисий разрез глаз, на ровную линию носа, на пухлые губы, которые иногда сжимались в нитку, а иногда расслаблялись, когда Сону забывал о себе. На свет, который падал из окна и мягко обрисовывал его лицо. Какой же он красивый, — мелькнуло в голове. Просто, без надрыва, как факт. Как то, что небо голубое, а кофе горький. Красивый. И не знает об этом. Или знает, но не верит. — А почему он поступил так? — вдруг спросил Сону, поворачиваясь. Хисын моргнул. Он пропустил половину сюжета. — Что? — Герой. Почему он… — Сону замолчал, заметив его взгляд. — Ты вообще смотришь? Хисын улыбнулся. Не смущённо, а спокойно, будто его поймали на чём-то само собой разумеющемся. — Смотрю, — сказал он. — На меня, — уточнил Сону. — И на тебя тоже. Сону хотел отвернуться, спрятаться за привычной колкостью, но не смог. Внутри было тепло — от этого взгляда, от этого признания, от того, что Хисын даже не пытался врать. — Ты странный, — сказал он. — Знаю, — ответил Хисын. Фильм шёл дальше. Сону снова уставился в экран, но краем глаза всё равно следил за Хисыном. И заметил, что тот всё ещё смотрит на него. Потом они ели пиццу — прямо на диване, из коробки, руками. Хисын откусывал большие куски, пачкал пальцы в соусе и облизывал их, не стесняясь. Сону смотрел на это и думал: «Как можно быть таким красивым и таким нелепым одновременно?». — Покажи дочку, — вдруг попросил Хисын. — Если можно. Сону замер. Рука с пиццей застыла на полпути ко рту. — Что? — Юну. Покажи её. Сону опустил взгляд. Внутри всё сжалось — привычный страх, что кто-то увидит, осудит, подумает что-то не то. Или, хуже, ничего не подумает, а ему станет больно от того, что этот человек не разделит его любовь. — Не хочешь — не надо, — тихо сказал Хисын. — Я просто… ты сказал, она на тебя похожа. Мне стало интересно. Сону помолчал. Потом положил пиццу, потянулся за телефоном. — Она красивая, — сказал он, открывая галерею. — Самая красивая. Он нашёл папку, ту самую, с паролем. Ввёл цифры, не пряча экран. Повернул телефон к Хисыну. На фотографии была Юна — в парке, в розовом платье, с мороженым в руке. Она смеялась, глаза её были прищурены от солнца, а ямочки на щеках — точь-в-точь как у Чонвона. — Это ей четыре, — сказал Сону. — А это пять, на дне рождения. Он листал, комментировал, рассказывал. Хисын смотрел на экран, кивал, улыбался. — Она правда на тебя похожа, — сказал он. — Глаза твои. И губы. Сону почувствовал, как в горле встаёт ком. — Я боюсь, что она забудет меня, — выдохнул он. — Что тот, другой… станет её настоящим отцом. Хисын положил руку ему на плечо. Легко, не навязчиво — так, что Сону даже не сразу понял, что это прикосновение не обжигает, не пугает, не заставляет внутренности сжиматься в тугой комок. Он просто… принял его. Не отдёрнул плечо. Не отшатнулся. Остался. — Не забудет, — сказал Хисын. — Таких, как ты, не забывают. Сону посмотрел на него. В глазах стояли слёзы — те, которые он привык прятать, глотать, заливать виски и закуривать сигаретами. Но сейчас спрятать их не получалось. И он позволил себе быть уязвимым. Всего на секунду. Всего здесь. — Ты говоришь красиво, — прошептал он. — Я говорю правду. Сону убрал телефон в карман. Провёл пальцами по влажным щекам, стирая то, что успело вытечь. Повисла пауза — тёплая, почти прозрачная. И вдруг он вспомнил. — Забыл спросить, — сказал он, поднимая голову. — Почему тебя тот мужик назвал Эваном? Хисын улыбнулся. Не смущённо, а тепло, будто его спросили о чём-то давнем, родном. — Это моё американское имя, — ответил он. — В университете так все друзья называли. Мы его с мамой придумали. — Красивое, — Сону кивнул. — Тебе идёт. — А у тебя есть американское имя? — Нет. — Сону покачал головой. — Я просто Ким Сону. Хисын посмотрел на него. Долго. Внимательно. С такой нежностью, от которой у Сону перехватило дыхание. — Спасибо, — сказал Хисын. — За то, что не бросил меня в одиночестве в выходной, просто Ким Сону. И доверился мне. Сону покраснел — до самых ушей, до корней волос. Отвёл взгляд, сжал пальцы на коленях. Но улыбнулся. Не смог сдержаться. — Пожалуйста, — тихо ответил он. Они сидели так — Хисын с рукой на плече Сону, Сону, чувствующий это тепло, но больше не боящийся. Фильм давно кончился, пицца остыла, за окном медленно темнело. А они всё сидели, молчали, и этого молчания было достаточно. Внутри айсберг трещал. Не от боли, не от страха — от того, что кто-то смотрел на него и видел не сломанную игрушку, не красивое лицо, не тело для утех. А просто Ким Сону. И это было страшно. И это было правильно.

🖤

Хисын довёз его до дома. Остановился у подъезда, заглушил двигатель. Посмотрел на Сону — тот сидел, сжимая ремень безопасности, и не выходил. — Ты как? — спросил Хисын. — Нормально, — ответил Сону. Помолчал. — Спасибо тебе. — Не за что. — За всё. За вчера. За сегодня. За… — Сону не договорил. Хисын улыбнулся. Протянул руку, сжал его пальцы — легко, коротко, без намёка. — Я приду всегда, знай это, — сказал он. — Всегда. Сону посмотрел на него. В огромные глаза, в спокойную улыбку, в человека, который не требует, не просит, не торопит. Который просто есть. — Хорошо, — прошептал Сону. Он вышел из машины. Не оглядываясь. Но знал — Хисын смотрит ему вслед, пока он не скроется в подъезде. Чонвон был дома. Сидел на кухне, пил чай, листал телефон. Увидел брата — и замер. — О, — сказал он. — Ты вернулся. — Ага. — От Хисына? — Ага. Сону прошёл к холодильнику, достал воду. Чонвон смотрел на него, не отрываясь. — Ты какой-то… другой, — сказал он. — Какой? — Не знаю. Спокойнее, что ли. — Чонвон отложил телефон. — Рассказывай. — Нечего рассказывать. — Сону. — Чонвон встал, подошёл к брату. — Я не слепой. И не тупой. Ты вчера ушёл с ним, вернулся только сейчас. Выспался, довольный, и от тебя пахнет не перегаром, а… блинчиками, что ли. — Блинчиками, — подтвердил Сону. — Вот. — Чонвон сложил руки на груди. — Рассказывай. Сону вздохнул. Сел за стол, сжал кружку с водой. — Он спас меня вчера, — сказал он. — В клубе. Один мужик приставал, а Хисын… он его ударил. Вытащил меня. Потом мы поехали к нему. Я спал на кровати, он на диване. Утром он приготовил блинчики. — Блинчики, — повторил Чонвон. — Он приготовил тебе блинчики. — Да. Чонвон молчал. Смотрел на брата. Потом улыбнулся — той улыбкой, от которой ямочки становились глубже. — Он в тебя влюблен, — сказал он. — Не начинай, — устало сказал Сону. — Я не начинаю. Я констатирую факт. — Чонвон сел напротив. — И ты в него. Только боишься себе признаться. Сону опустил взгляд. — Может быть, — сказал он тихо. — Не знаю. Я не умею больше… это называть. — А не надо называть, — Чонвон пожал плечами. — Просто будь рядом. Смотри, как он смотрит на тебя. Пей его кофе. Ешь его блинчики. А когда придёт время — поймёшь. Сону поднял голову. Посмотрел на брата. — Ты у меня умный, — сказал он. — Знаю, — усмехнулся Чонвон. — Весь в маму. Они помолчали. Потом Сону достал телефон. Написал: «Спасибо ещё раз». Ответ пришёл через минуту. «Спасибо тебе, хоть ты и не понимаешь за что». Сону смотрел на экран. Внутри айсберг трещал. — Ты улыбаешься, — заметил Чонвон. — Знаю, — ответил Сону. И ничего не добавил.

🖤

Сону зашёл за пять минут до открытия. Снял джинсовку, включил компьютер, разобрал записи. Дверь открылась. Хисын вошёл с двумя стаканчиками кофе. Поставил один на стойку, второй оставил себе. Сел на диван в зоне ожидания. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — ответил Сону. Хисын пил кофе, смотрел в телефон. Сону работал за стойкой. Всё как обычно. Но когда через час Хисын встал, чтобы идти в свой зал, он подошёл к стойке. Просто так. Протянул руку — и убрал прядь волос с лица Сону. Короткое, почти невесомое касание. Сону не отдёрнулся. — Увидимся, — сказал Хисын. — Увидимся, — ответил Сону. Он смотрел ему вслед. Провёл пальцами по тому месту на щеке, которого коснулся Хисын. Внутри айсберг трещал. Не от боли. От того, что он, кажется, начинал привыкать.