Fate

Кабинет Намджуна. Четверг. Сону сидел в кресле, сжимая кружку с травяным чаем. За окном Лос-Анджелес купался в солнечном свете, но он почти не замечал этого. Мысли путались, возвращаясь к прошедшим дням. К Хисыну. К той ночи. К утру, когда он проснулся в чужой постели и не испугался. Намджун терпеливо ждал. Не торопил. Знал: Сону сам начнёт, когда будет готов. — Я хочу рассказать ещё кое-что, — сказал Сону наконец. — Я слушаю. — Кредиторы. Долги. — Сону сжал кружку. — После развода, когда я… когда всё посыпалось, я начал брать займы. Машина в кредит. Мелкие займы, крупные. Проценты, просрочки, звонки от банков. Я думал, что если буду покупать вещи, тратить деньги на клубы и дорогой алкоголь, делать вид, что у меня есть жизнь — то она у меня появится. Намджун кивнул. — Вы пытались заполнить пустоту. — Да. — Сону выдохнул. — Но пустота не заполнялась. Она только росла. Я перестал отвечать на звонки. Перестал открывать дверь. Каждое утро начиналось с сообщений от банков. «Ким Сону, у вас просрочка», «Ким Сону, мы будем вынуждены обратиться в коллекторское агентство». Я ненавидел себя ещё больше. Думал, что я ничтожество. Что не могу даже деньги нормально тратить. — Сонхун знал? — Нет. Сначала нет. Я скрывал. Стыдно было. — Сону провёл рукой по лицу. — А после… после больницы, когда я очнулся, он сидел рядом. И сказал: «Я знаю про долги. Мне плевать. Мы всё закроем вместе». — И вы закрыли? — Да. Благодаря фотостудии. — Сону впервые за весь разговор чуть улыбнулся. — Я устроился туда после переезда в Лос-Анджелес. Сначала была просто подработка, потом постоянная ставка. Хорошая зарплата. Стабильность. Сонхун помогал, чем мог — на свои займы брал, на продукты, на первое время. Я пахал. Смены по двенадцать часов, выходные — тоже работа. На той самой машине после основной работы подрабатывал в такси, снимал комнату в общаге. Но долги закрыл. Все до копейки. Намджун смотрел на него. В глазах — уважение. — Это было нелегко. — Это было адски, — поправил Сону. — Но я справился. И теперь… теперь у меня нет долгов. Стабильная работа. Крыша над головой. Брат рядом. — Он помолчал. — И есть тот, кто… — Он не договорил. — Кто? — мягко спросил Намджун. — Человек, который смотрит на меня так, будто я не сломанный. Будто я… чего-то стою. Тишина повисла в кабинете. — Вы говорите о Хисыне? — спросил Намджун. Сону кивнул. Не поднимая глаз. — Он спас меня в клубе на прошлой неделе. Один мужик приставал, а Хисын… он ударил его. Вытащил меня. Я переночевал у него. Хисын не позволял ничего лишнего. Он угощал меня чаем, готовил блинчики. Показывал свои фотографии. И я… я рассказал ему про Юну. Намджун чуть приподнял бровь. — Вы рассказали ему о дочери? — Да. Впервые. Не вам, не близким, а ему. — Сону поднял глаза. — Я не знаю, почему. Просто… захотелось. Я чувствовал, что можно. Что он не осудит. Что он поймёт. — И он понял? — Да. — Сону выдохнул. — Сказал, что у Юны самый лучший папа. И что… что я не должен бояться. Намджун записал что-то в блокнот. — Как вы себя чувствуете после этого разговора? — Легче, — сказал Сону. — И страшнее. Потому что теперь он знает. Про неё. Про меня. Про то, какой я на самом деле. — А какой вы? — Не знаю. — Сону покачал головой. — Сломанный. Уставший. Иногда злой. Но с ним… с ним я чувствую себя почти целым. Намджун отложил ручку. — Сону-щи, вы прошли через долги, через кредиторов, через звонки от банков. Вы выкарабкались. Вы закрыли всё. Это говорит о вашей силе, а не о слабости. — Может быть, — тихо сказал Сону. — Не может быть. Это факт. — Намджун посмотрел на него. — И то, что вы сейчас рассказываете мне о Хисыне, о своих чувствах — это ещё один шаг. Вы не бежите. Вы остаётесь. И это главное. Сону кивнул. Сжал кружку. Внутри айсберг трещал — не от боли, а от того, что кто-то смотрел на него и видел не должника, не сломанного мальчика, а человека, который выжил. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что напомнили, что я не только боль. Намджун улыбнулся. — В этом нет нужды напоминать, Сону-щи. Это и так видно. Сону вышел из кабинета. На улице солнце светило по-прежнему ярко, но теперь ему казалось, что оно греет чуть сильнее. Он сел в машину, достал телефон. Написал Хисыну: «Был на сеансе у своего мозгоправа, всё прошло нормально. Думал о тебе». Ответ пришёл через минуту: «Хорошие мысли?» «Не знаю. Но они тёплые». Хисын не стал спрашивать, о чём именно. Не стал давить. Просто ответил: «Это главное. Увидимся завтра?» «Да», — написал Сону. И добавил: «Спокойной ночи». «Спокойной ночи, Сону». Сону смотрел на экран. Улыбался. Он завёл машину и поехал домой. Студия. День. Чонвон зашёл в студию с улыбкой до ушей. Настроение было отличное — три месяца с Миной, и они решили заказать фотосессию. Не свадебную, рано, но просто — красивые кадры, чтобы осталось на память. Он хотел договориться с братом, чтобы тот помог выбрать фотографа, подсказал, может, даже сам снял, если умеет. Но за стойкой никого не было. — Сону? — позвал Чонвон. Тишина. Он уже собирался достать телефон, когда дверь из одного из залов открылась, и вышел парень. Высокий, стройный, в чёрной футболке и джинсах с разрезами на коленях. Волосы цвета кофе аккуратно уложены, на шее — камера. Глаза огромные, тёмно-карие, спокойные. Это он, — сразу понял Чонвон. — Тот самый. Хисын. Фотограф, о котором Сону говорит «просто коллега». Хисын заметил парня у стойки. Клиент, наверное. Но Сону не было на месте, и это было странно — он никогда надолго не оставлял стойку без присмотра. — Здравствуйте, — сказал Хисын, подходя ближе. — Здравствуйте, — ответил Чонвон, сверкнув ямочками. — Вы хотели узнать про наши услуги? — Хисын взял блокнот с прайсом, протянул через стойку. — Да, хотел. Но ещё я жду вашего администратора. А его нет. — Он, возможно, покурить отошёл, — Хисын улыбнулся. Сону часто убегал на перекур, когда выдавалась свободная минута. — Ох уж эта привычка, — Чонвон закатил глаза, но с теплом. — Вредная. Говорю ему: «Сону, бросай», а он только твердит: «Не лезь». Хисын замер. — Вы знакомы с Сону? — Я его младший брат, — Чонвон протянул руку. — Чонвон. Хисын пожал её — крепко, но мягко. — Я много слышал о вас. Я Хисын, его коллега. — А я много слышал о вас. — Чонвон улыбнулся шире. — Надеюсь, хорошее? — Хисын выгнул бровь. — Только хорошее. — Чонвон вдруг стал серьёзнее. — Спасибо, что защитили моего брата в клубе. Я его туда позвал, и чувствую вину, что не защитил. Был занят своим личным. Хисын покачал головой. — Всё в порядке. Вы не можете за всем уследить. Главное, что с ним всё хорошо. — С ним — да, — Чонвон усмехнулся. — Он вообще стал лучше выглядеть в последнее время. Спокойнее. Не знаю, с чем это связано. Хисын ничего не сказал, но уголки его губ чуть дрогнули. Они ещё немного поговорили — о студии, о фотографии, о том, что Чонвон хочет заказать съёмку для себя и Мины. Хисын предложил несколько идей, рассказал про форматы, про локации. Чонвон слушал, кивал, иногда смеялся — легко, по-дружески, будто они были знакомы годами. — …а потом можно будет выйти на закат, свет там волшебный, — говорил Хисын. — Звучит как план, — кивнул Чонвон. — Я поговорю с Миной и дам знать. В этот момент дверь студии открылась. Сону зашёл с улицы, стряхивая капли дождя с куртки. Он поднял голову — и замер. Чонвон стоял у стойки. Хисын стоял напротив. Они смотрели друг на друга и улыбались — легко, открыто, без неловкости. — Чонвон? — сказал Сону. Голос чуть дрогнул. — А, вот и наш администратор! — Чонвон обернулся, сверкнул ямочками. — Я тут договорился о фотосессии. Хисын обещал нам с Миной сделать красивые кадры. Сону перевёл взгляд на Хисына. Тот смотрел на него спокойно, тепло. — Всё в порядке, — сказал Хисын. — Твой брат — отличный переговорщик. — Я вообще талантливый, — Чонвон подмигнул. — Ладно, не буду мешать. Сону, жду дома. Он хлопнул брата по плечу и вышел, насвистывая какую-то мелодию. Тишина. Сону всё ещё стоял у двери, сжимая в руках мокрую куртку. — Ты как? — спросил Хисын. — Нормально, — ответил Сону. — Просто… вы так легко разговаривали. Я думал, будет неловко. — Почему неловко? — Не знаю. — Сону пожал плечами. — Два моих мира встретились. Хисын подошёл ближе. Остановился в шаге. — Миры не должны сталкиваться, — сказал он. — Они могут просто быть рядом. Сону поднял на него глаза. Внутри айсберг трещал. Не от боли. От того, что это было правдой. Вечер. Квартира Сону и Чонвона. Чонвон пришёл с учёбы довольный, бросил рюкзак на диван и с порога объявил: — Я устроился в кафе. Бариста. Можно совмещать с учёбой, смены по вечерам. Сону оторвался от ноутбука. Посмотрел на брата — на его сияющие глаза, на ямочки, на то, как он гордо вскинул подбородок. — Молодец, — сказал Сону. И правда гордился. Чонвон всегда был таким — самостоятельным, ответственным, светлым. — Но зачем? У тебя не хватает денег? Отец же присылает… — Хватает, — Чонвон пожал плечами. — Но я мужчина. Я должен работать, даже если пока учусь. — Он сел напротив, заглянул брату в глаза. — Ты ведь тоже работал, когда учился. Сону кивнул. Нехотя. — Работал. — Ну вот. — Чонвон откинулся на спинку стула. — А ещё… отец приболел. Сердце беспокоит. Не хочу быть обузой, если что. Сону усмехнулся. Злобно. Так, что Чонвон на секунду отшатнулся. — Меньше нужно было пить, — сказал Сону. — Может, сердце бы не болело. Чонвон замолчал. Смотрел на брата, не понимая. Он никогда не понимал этой глухой, беспощадной ненависти. С ними — с ним и Минджу — отец был самым лучшим. Ласковым, заботливым, интересующимся их делами. И о Сону он всегда говорил с любовью, с грустью, с нежностью — когда тот уехал, звонил, спрашивал, как дела, передавал привет. А Сону просто перестал общаться. Обрубил все контакты. Не отвечал на звонки, не приезжал на праздники. Словно отца не существовало. — Почему ты так с ним? — спросил Чонвон. Голос тихий, осторожный. — Что он тебе сделал? Сону сжал челюсть. Внутри всё кипело — правда рвалась наружу, жгла горло, требовала выхода. Но он сдержался. Проглотил. Спрятал. — Потому что для вас он хороший отец, — сказал он глухо. — А для меня он никто. Я видел только его измены и пьянки. Поэтому так. Чонвон смотрел на него долго. В его глазах — боль, недоумение, желание спросить ещё, но он не стал. Он знал брата — если тот не хочет говорить, вытянуть клещами не получится. — Ладно, — сказал Чонвон. — Каждый сам решает. Он встал, потянулся. — Я к Мине. Вернусь поздно, не жди. Сону кивнул. Чонвон надел куртку, у двери обернулся. — Ты только… не засиживайся до поздна, — сказал он. — Не буду, — соврал Сону. Дверь закрылась. Тишина. Пустота. И голоса в голове, которые не замолкали. Ночь. Кухня. Сону долго сидел, глядя в одну точку. Потом встал, открыл шкафчик. Бутылка виски — почти полная. Он налил в кружку, не в рюмку. Закурил. Первая затяжка — глубокая, до лёгких, до головокружения. Разговор об отце вскрыл старые раны. Те, которые не заживали никогда, просто присыпались пеплом и алкоголем. Как бы хотелось рассказать брату, — думал Сону. — Всё. От первой ночи до последней. Как он смотрел. Как трогал. Как я боялся засыпать. Как сбежал на другой континент. Как до сих пор просыпаюсь в холодном поту. Но нельзя. Чонвон не сможет с этим жить. У Чонвона и Минджу мир — разноцветный, где папа хороший человек, который болеет и которому нужно помогать. А у Сону мир — серый. Где папа умер, когда ему было тринадцать. И даже сейчас, спустя двенадцать лет, эта рана не перестала болеть. Сону затянулся. Глубоко. Дым обжёг лёгкие. Он запил его виски — обжигающе, горько, привычно. Стало легче. От этой гадости всегда становилось легче. Но оно не лечило. Только на время притупляло. Ему казалось, что жизнь потихоньку становится лучше. Что он оттаивает. Что можно дышать. Но стоило вспомнить — и боль возвращалась. Такая же острая, как в тот первый раз. Он смотрел на тёмную жидкость в кружке и думал о Хисыне. О его ласковом голосе, о добрых глазах, о том, как он смотрит — с нежностью, с теплом, с терпением. Разве такой, как я, заслужил такого, как он? Сону произнёс это вслух. В пустую кухню, в ночной Лос-Анджелес, в свою пустоту. — Разве такой, как я, заслужил такого, как он? Тишина не ответила. Он допил виски. Затушил сигарету. Пошёл в комнату. Лёг. Смотрел в потолок. Завтра он увидит Хисына. И снова спрячет эту боль. И снова улыбнётся. И снова сделает вид, что всё хорошо. Потому что так надо. Потому что по-другому нельзя. Потому что если Хисын узнает — какой он на самом деле, сломанный, грязный, недостойный — то отвернётся. А этого Сону не переживёт.

🖤

Студия. День. Сону пришёл на работу как обычно — за десять минут до открытия. Разобрал записи, проверил почту, включил компьютер. Хисына не было. Он не придал этому значения — у фотографов график всегда разный. Может, у него съёмка после обеда. Может, он сегодня работает в другой студии. Но прошёл час. Потом второй. Полдень. Хисына не было. Сону ловил себя на том, что смотрит на дверь чаще, чем на монитор. Что внутри растёт глупое, необъяснимое беспокойство. С чего я вообще переживаю? — думал он. — Взрослый человек, может, выходной взял. Он открыл расписание в ноутбуке. Хисын должен был быть сегодня. С десяти утра до шести вечера. Сону подозвал другого фотографа, который как раз выходил из зала. — Ты не знаешь, где Хисын? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Хисын? — тот пожал плечами. — Он больничный взял. Сказал, температура высокая. Горло болит, наверное. — Понятно, — кивнул Сону. И вернулся к компьютеру. До конца смены он работал на автомате. Отвечал на звонки, записывал клиентов, улыбался. Но мысли были в другом месте. С ним. С Хисыном, который лежит дома один, больной, никому не нужный. Почему меня это так волнует? — спрашивал он себя. И не находил ответа. Вечер. Дорога. Сону вышел с работы, сел в машину. И поехал не домой. Адрес Хисына он помнил — с того раза, когда листал его личное дело в базе. Просто чтобы убедиться, что всё правильно. Или не просто. Он заехал в супермаркет. Купил фрукты — апельсины, яблоки, виноград. Потом увидел витрину с тортами. Вспомнил тот, домашний, который Хисын приносил ему. И взял ещё один — полегче, с фруктами. Подъехал к дому. Припарковался. Постоял минуту, сжимая руль. Что я делаю? — подумал он. — Зачем я сюда приехал? Но вышел. Зашёл в подъезд. Поднялся в лифте, вспоминая тот первый раз — пьяный, сбитый, напуганный. Как Хисын держал его за талию. Как было тепло. Как он не хотел, чтобы эта рука убиралась. Дверь открылась не сразу. Сону уже хотел нажать ещё раз, когда защёлкал замок. Хисын стоял на пороге. Бледный, с красными глазами, с взъерошенными волосами — видно, что спал. Он кутался в плед, босиком, и выглядел таким… беззащитным, что у Сону защемило сердце. — Сону? — Хисын моргнул, не веря своим глазам. — Привет, — сказал Сону. — Можно войти? Хисын отступил в сторону, пропуская его. Сону зашёл в квартиру, поставил пакеты на стол. Повернулся к Хисыну. И прежде чем подумать, прежде чем испугаться, прежде чем спрятать дрожь в руках — протянул ладонь и приложил её ко лбу Хисына. Горячий. У Хисына перехватило дыхание. Он коснулся меня, — пронеслось в голове. — Сам. Добровольно. Без страха. Без алкоголя. Он стоял, чувствуя прохладную ладонь на своём горячем лбу, и весь его больной, уставший мир переворачивался с ног на голову. — Температура, — сказал Сону, убирая руку. — Высокая. — Я знаю, — хрипло ответил Хисын. — Лекарства пил? — У меня их нету. Сону вздохнул. Схватил ключи от машины. — Я сейчас. Жди. Он вышел, не дожидаясь ответа. Хисын остался стоять посреди комнаты, прижимая ладонь к своему лбу — туда, где только что была его рука. Горячий. И вовсе не от температуры. Сону вернулся через полчаса с пакетом из аптеки. Жаропонижающее, витамины, чай, имбирь, мёд, лимон. И суп — готовый, в контейнере, из круглосуточного магазина. Хисын так и сидел на диване, укутанный в плед, с красными глазами и отсутствующим взглядом. Он не спал — просто ждал. — Ты зачем? — спросил он хрипло. — Я мог бы сам… — Мог бы, но не сделал, — перебил Сону. — А я уже здесь. Не умничай. Он прошёл на кухню, включил чайник. Нашёл кружку, положил мёд, лимон, имбирь. Достал таблетки — две штуки, как написано в инструкции. Поставил всё на поднос и принёс в комнату. — Пей. Хисын посмотрел на него. Хотел сказать что-то вроде «я не ребёнок», но не сказал. Взял кружку, отпил. Тёплый чай с мёдом обжёг горло, но стало легче. Он проглотил таблетки, запивая. Сону стоял рядом, смотрел. Потом сел на край дивана, вытянул ноги. — Ты один живёшь, — сказал он. Не вопрос, утверждение. — Да. — А родители? — В Нью-Йорке. Далеко. — Друзья? — Есть. Но звать не хотелось. — Хисын усмехнулся. — А ты приехал. Без звонка. — Взял адрес в личном деле, — признался Сону. — Нарушил правила. — Спасибо тебе, нарушитель. Они помолчали. Сону чувствовал, что должен уйти — неловко, поздно, Хисыну нужно отдыхать. Но не мог заставить себя подняться. — Ты говорил, что у тебя сердце болело, — вдруг сказал он. — В детстве. Операция. Это опасно сейчас? Температура, лекарства… не навредит? Хисын поднял на него глаза. Удивлённый. Тронутый. — Ты запомнил? — Я вообще многое запоминаю, — буркнул Сону, отводя взгляд. — Нет, не опасно. Просто слабость. Температура. Через пару дней пройдёт. — А если нет? — Тогда вызову врача. Сону кивнул. Сжал пальцы на колене. — Я приду завтра, — сказал он. — Проверю. — Не надо, — покачал головой Хисын. — Ты работаешь. У тебя брат. — Чонвон взрослый, справится без меня один вечер. — Сону встал. — Еда в холодильнике. Таблетки на столе. Пей каждые шесть часов. Чай — с мёдом и лимоном. Суп разогрей. Хисын смотрел на него. На этого человека, который боялся прикосновений, который отшатнулся от его руки в студии, который сейчас стоял перед ним, перечисляя инструкции, как заботливая мать. — Сону, — позвал он. — Что? — Спасибо. — Не за что, — ответил Сону. — Выздоравливай. Он уже взялся за дверную ручку, когда Хисын сказал: — Ты тоже береги себя. Сону замер. Не обернулся. — Постараюсь, — ответил он. Дверь закрылась. Хисын откинулся на подушки, прижимая к груди кружку с тёплым чаем. Голова гудела, тело ломило, а внутри было тепло. Совсем не от температуры. На следующий день. Сону пришёл снова. Не спрашивая, не звоня — просто взял ключи от машины и поехал. По пути заскочил в аптеку — вдруг нужно ещё что-то. В супермаркет — купить свежих фруктов. И к дому Хисына подъехал уже к вечеру, когда солнце начинало клониться к закату. Дверь ему открыли не сразу. Хисын выглядел чуть лучше, чем вчера — не таким бледным, но всё ещё уставшим, с мешками под глазами и взъерошенными волосами. — Ты опять, — сказал он, но в голосе не было раздражения. Только удивление. — Я обещал, — ответил Сону, проходя на кухню. Он открыл холодильник. Суп стоял там же, где он его оставил — в контейнере, нетронутый. Сону повернулся к Хисыну. — Ты не ел. — Не хотелось. — Сутки не ел, — уточнил Сону. — Это не «не хотелось». Это «забыл, что люди едят». Он достал суп, перелил в кастрюльку, поставил на плиту. Хисын стоял в дверях, смотрел, как Сону колдует над его кухней — уверенно, спокойно, будто делал это каждый день. Через несколько минут суп был разогрет. Сону налил его в тарелку, взял ложку и пошёл в комнату. Хисын уже лежал на кровати, укрытый пледом. Сону сел на стул рядом, подвинулся ближе. Зачерпнул ложку супа. — Открывай ротик, — сказал он. — Малыш, который не может о себе позаботиться. Хисын усмехнулся. — Я сам могу. — Я видел, как ты сам можешь. — Сону не убрал ложку. — Сутки не ел. Давай. Хисын посмотрел на него. В глаза, в спокойное лицо, в ложку, зажатую в чужой руке. И открыл рот. Сону кормил его молча. Ложку за ложкой. Хисын ел — сначала неохотно, потом всё быстрее. Суп оказался вкусным, а голод — сильнее, чем он думал. Когда тарелка опустела, Сону протянул ему лекарства. Хисын проглотил таблетки, запивая водой. — Спасибо, — сказал он. Сону улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которую Хисын видел всего несколько раз. — Не нужно благодарить. Ты меня спас в клубе. Да и ты бы поступил так же. Хисын кивнул. И вдруг понял, что они смотрят друг на друга. Долго. Не отводя глаз. В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как за окном шуршат шины машин. — Сону, — сказал Хисын. — Побудь со мной ещё немного. Можно? Сону кивнул. Откинулся на спинку стула. — Можно. — Расскажи, — попросил Хисын. — О чём ты мечтал подростком? Кем хотел стать? Сону задумался. До того, как отец сломал его — о чём он мечтал? До той ночи, до страха, до ненависти? Он закрыл глаза, и перед ним встал другой мальчик — тринадцатилетний, с горящими глазами, с яркой улыбкой и отросшими кудряшками. — Врачом, — сказал он тихо. — Я хотел стать врачом. Спасать жизни. Людей. Детей. — Почему не стал? Сону открыл глаза. Посмотрел на свои руки. — Потому что сначала нужно было спасти себя. А на это ушли все силы. Хисын не спросил, от чего именно. Просто кивнул. — А ты? — спросил Сону. — О чём мечтал ты? Хисын улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ. — Я мечтал путешествовать. Смотреть на мир через объектив. Запечатлевать то, что другие не замечают. А потом… потом операция. Долгая реабилитация. И я понял, что путешествовать не обязательно. Достаточно просто смотреть. — И ты смотришь, — сказал Сону. — И я смотрю, — повторил Хисын. Они помолчали. За окном темнело, в комнате зажигались тени. — Сону, — позвал Хисын. — М? — Я рад, что ты пришёл. Сону опустил взгляд. Потом снова поднял — на Хисына, на его тёплые глаза, на бледное лицо, на руки, которые лежали поверх пледа. — Я тоже рад, — сказал он. И это была правда.

🖤

Суббота. Утро. Сону надеялся выспаться. Выходной, можно лежать в постели до обеда, пить кофе на балконе, никуда не спешить. Но Чонвон думал иначе. — Сону, пожалуйста! — Чонвон стоял над ним с горящими глазами, с ямочками на щеках, с мольбой во взгляде. — Ты обещал! Фотосессия сегодня! — Я не обещал, я сказал «посмотрим», — простонал Сону, зарываясь лицом в подушку. — «Посмотрим» в твоём исполнении значит «да». — Чонвон стащил с него одеяло. — Вставай! Хисын уже на пляже ждёт. При упоминании этого имени Сону открыл глаза. Хисын. На пляже. С камерой. — Дай мне полчаса, — сказал он, садясь на кровати. Чонвон радостно взвизгнул и убежал доделывать причёску. Сону привёз их на машине. Чонвон всю дорогу болтал о Мине, о том, как они ждали этой съёмки, о том, какой Хисын классный фотограф. Сону слушал вполуха, но краем глаза поглядывал на брата и его девушку — счастливые, влюблённые, почти такие же, каким он сам был когда-то. Хисын уже ждал их у входа на пляж. На нём была белая футболка, лёгкие льняные штаны, на ногах — сандалии. Волосы трепал ветер, камера висела на шее. — Привет, — сказал он, глядя на Сону. — Привет, — ответил Сону. Отвёл взгляд первым. Чонвон и Мина вышли из машины. Мина была в длинном белом платье — лёгком, почти невесомом, волосы распущены, на губах улыбка. Чонвон — в светлых штанах и бежевой рубашке, с закатанными рукавами. Они смотрелись так гармонично, будто их рисовал один художник. — Вы красивые, — сказал Хисын, разглядывая их. — Готовы? — Да! — хором ответили Чонвон и Мина. Сону отошёл в сторону. Сел на песок, на то самое место, где они с Хисыном смотрели закат. Достал сигарету, закурил. Хисын работал как художник — медленно, внимательно, с любовью. Он просил их встать ближе, повернуться, посмотреть друг на друга. Ловил моменты — когда Мина поправляла Чонвону воротник, когда Чонвон шептал ей что-то на ухо и она краснела, когда они смеялись одновременно, глядя в объектив. — Замечательно, — говорил Хисын. — Ещё. Вот так. Замрите. Сону смотрел на них из-под руки, прищурившись от солнца. Курил. Чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Не зависть. Не боль. Что-то другое — наблюдать за чужой любовью и не хотеть её разрушить. Просто быть рядом. Хисын иногда оборачивался на него. Поймав взгляд, улыбался — коротко, одними уголками губ. И снова возвращался к работе. Потом они перешли к воде. Мина стояла босиком на мокром песке, подол платья намок, волосы развевались. Чонвон обнимал её со спины, положив подбородок на плечо. Хисын снимал, отступая назад, ловя кадр за кадром. Сону затушил сигарету. Встал. Подошёл ближе — не мешать, просто смотреть. — Хочешь попробовать? — спросил Хисын, протягивая ему камеру. Сону покачал головой. — Я не умею. — Ничего, я научу. Сону взял камеру. Тяжёлую, тёплую от рук Хисына. Приложил к глазу, навёл на брата и Мину. Они стояли у воды, обнявшись, и смотрели на океан. Сону нажал на затвор. — Хорошо, — сказал Хисын, заглядывая через плечо. — У тебя глаз намётан. — Просто модели красивые, — буркнул Сону, возвращая камеру. Их пальцы встретились на секунду. Сону не отдёрнул руку. Хисын замер. Посмотрел на него — долго, внимательно. — Спасибо, что приехал, — сказал он. — Чонвон умолял, — ответил Сону. — А ты сам? — Хисын чуть наклонил голову. — Тебе здесь нравится? Сону посмотрел на океан, на брата, на Мину, на Хисына, который стоял рядом, пахнущий морем и солнцем. — Да, — сказал он. — Нравится. После съёмки. Чонвон и Мина ушли переодеваться, а Сону и Хисын остались на песке. Хисын листал получившиеся снимки на экране камеры, иногда показывал Сону. — Посмотри, — сказал он, останавливаясь на одном кадре. — Это твоя работа. Сону узнал тот самый момент — когда нажал на затвор. Мина и Чонвон у воды, обнявшись, смотрящие вдаль. — Красиво, — сказал он. — Да, — согласился Хисын. — Потому что ты это видел. Сону опустил взгляд. Внутри айсберг трещал — от тепла, от солнца, от того, что кто-то смотрел на него и видел не сломанного человека, а того, кто может замечать красоту. — Сону, — позвал Хисын. — М? — Ты сегодня улыбался. По-настоящему. Несколько раз. — Было чему, — ответил Сону. И улыбнулся снова. Они пошли к машине. Чонвон и Мина уже ждали, возбуждённо обсуждая кадры. Сону сел за руль, Хисын — на переднее сиденье. — Куда теперь? — спросил Хисын. — Домой, — сказал Сону. — Я устал. — От чего? — усмехнулся Чонвон с заднего сиденья. — Ты весь день сидел и курил. — От вашего счастья устал, — парировал Сону. — Оно заразное. Все засмеялись. Даже Сону. — Довезёте меня, а то я сюда приехал на такси. — сказал Хисын. — Конечно, — кивнул Сону указывая на пассажирское. Машина ехала по прибрежной дороге, солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в золотисто-розовые тона. В салоне играла тихая музыка — что-то джазовое, спокойное, идеально подходящее этому моменту. Сону вёл, не глядя на Хисына, но всем телом чувствовал его взгляд. Тёплый. Спокойный. Такой, от которого внутри разливалось странное, давно забытое чувство. Ему не хотелось, чтобы этот день заканчивался. Они уже подъезжали к дому, когда Сону принял решение — завезти Чонвона и Мину, а потом отвезти Хисына домой. Сам. Наедине. Возможно, ему просто хотелось побыть с ним вдвоём, без свидетелей, без лишних глаз. Но он себе в этом не мог признаться. Даже думать об этом было странно — слишком ново, слишком хрупко. — Выходите, — сказал Сону, паркуясь у подъезда. — Я Хисына домой довезу. Чонвон и Мина вылезли из машины, потягиваясь, перебрасываясь фразами о прошедшем дне. Сону уже хотел попрощаться, как вдруг Чонвон наклонился к окну. — Хисын, а ты один ужинаешь? — спросил он. — Может, присоединишься к нам? Закажем еду, кино посмотрим. Сону замер. Ключи в руке застыли на полпути к замку зажигания. Он медленно повернул голову к Хисыну — тот сидел на пассажирском сиденье, перекинув ремень камеры через плечо, и смотрел на Чонвона с лёгким удивлением. — Неудобно, — ответил Хисын, но в его голосе не было отказа. Только лёгкое сомнение. — Никаких неудобств! — Чонвон улыбнулся во весь рот, ямочки на щеках так и прыгали. — Правда, Сону? Сону хотел сказать что-то вроде «он устал» или «в другой раз», но слова застряли в горле. Потому что на самом деле он тоже хотел, чтобы Хисын остался. Очень хотел. Но боялся себе в этом признаться. — Да, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Присоединяйся. Хисын посмотрел на него. Долго. Внимательно. С таким выражением, от которого у Сону перехватило дыхание. Потом кивнул. — Тогда я вызову такси попозже, — сказал он. — Чтобы Сону не пришлось меня везти. — Зачем? — удивился Чонвон. — Оставайся на ночь! Диван раскладной, места хватит. Сону почувствовал, как кровь прилила к щекам. Хисын тоже слегка смутился — уголки губ дрогнули, взгляд на секунду стал растерянным. Но он быстро взял себя в руки. — Посмотрим, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Спасибо за приглашение. Чонвон уже шагал к подъезду, увлекая за собой Мину и что-то щебеча о том, какой фильм лучше выбрать. Сону и Хисын остались сидеть в машине — в вечерних сумерках, в тишине, нарушаемой только далёкими звуками города. — Ты не обязан, — тихо сказал Сону. — Можешь отказаться. — А ты хочешь, чтобы я отказался? — спросил Хисын. Сону молчал. Потом покачал головой. — Не хочу. Хисын улыбнулся. Той самой улыбкой — тёплой, спокойной, от которой у Сону всё внутри переворачивалось. — Тогда идём, — сказал Хисын. — Но такси я вызову потом. На всякий случай. — На всякий случай? — Сону поднял бровь. — На тот случай, если ты захочешь остаться со мной, — ответил Хисын. И вышел из машины. Сону смотрел ему вслед. Сердце колотилось где-то в горле. А внутри, там, где ещё недавно была только пустота, разливалось тепло. Он вышел следом, закрыл машину и пошёл за Хисыном. И почему-то знал, что сегодняшний вечер тоже будет особенным. Не потому, что должно было случиться что-то грандиозное. А потому, что они будут вместе. И это уже было грандиозно. Мина выбрала японскую кухню — роллы, суши, удон. Еды набрали столько, что хватило бы на маленькую армию. Расселись в гостиной — Чонвон с Миной на диване, Сону и Хисын рядом, на ковре, прислонившись к дивану спинами. Сону чувствовал тепло Хисына через тонкую ткань футболки. Это было странно — не страшно. Не противно. Просто… тепло. Мина листала фильмы на телевизоре, спорила с Чонвоном, какой выбрать. — Давай ужастик! — говорил Чонвон. — Мы с Сону боимся ужастиков, — усмехнулся Хисын. Сону повернул голову. — Откуда ты знаешь? — Ты говорил. На выставке. — Хисын улыбнулся. — Сказал, что терпеть не можешь, когда на экране кровь. — А, — Сону смутился. — Ты запомнил. — Я многое запоминаю, — ответил Хисын. Мина выбрала романтическую комедию. Чонвон закатил глаза, но спорить не стал. Пока шли титры, они болтали — о студии, о фотографии, о том, как Чонвон чуть не спалил кухню на прошлой неделе. — Я до сих пор не понимаю, как можно сжечь воду, — сказал Хисын. — Вода не горит! — возмутился Чонвон. — А у тебя загорелась, — парировал Сону. Все засмеялись. Даже Мина, которая отвлеклась от выбора фильма. Сону смотрел на них — на брата, на Мину, на Хисына, который легко вписался в их компанию, шутил, улыбался, был своим. И внутри разливалось что-то тёплое, почти забытое. Фильм начался. Мина прижалась к Чонвону, тот обнял её за плечи. Сону сидел, вытянув ноги, смотрел в экран. — Ты не против? — тихо спросил Хисын. — Чего? — Что я здесь. Сону повернулся к нему. В полумраке гостиной глаза Хисына казались ещё больше, ещё темнее. — Нет, — сказал Сону. — Не против. Они смотрели фильм. Иногда переглядывались. Иногда их плечи касались, и Сону больше не отдёргивался. А когда Чонвон с Миной ушли на кухню за добавкой, Хисын тихо сказал: — У тебя хороший брат. — Знаю, — ответил Сону. — И ты хороший. — Хисын помолчал. — Просто ты не замечаешь. Сону опустил взгляд. Сжал пальцы на колене. — Может быть, — сказал он. Фильм закончился поздно. Мина уснула прямо на плече у Чонвона. Чонвон смотрел на неё с такой нежностью, что Сону стало и смешно, и грустно. — Я поеду, — сказал Хисын, вставая. — Останься, — вдруг сказал Сону. Сам не ожидая от себя. Хисын замер. — Диван раскладной, — добавил Сону. — Чонвон не врёт. Хисын посмотрел на него. Внимательно. Потом улыбнулся. — Хорошо. Спасибо. Чонвон, услышав это, радостно зашептал: — Я помогу постелить! Сону встал, пошёл на кухню — вымыть кружки, успокоиться, спрятать улыбку, которую не мог сдержать. Внутри айсберг трещал. Не от боли. От того, что он сам пригласил Хисына остаться. Сам. Без страха. Без алкоголя. Просто захотел. Сону не спалось. Он лежал в своей комнате, смотрел в потолок, слушал, как за стеной посапывает Чонвон. Мысли путались — сегодняшний день, пляж, фотосессия, Хисын, который смеялся вместе с ними, который вписался в их компанию так легко, будто всегда был частью этой семьи. Сону встал. Натянул кофту, вышел в коридор. В гостиной горел торшер. Хисын лежал на раскладном диване, смотрел в телефон. Увидел Сону, отложил его в сторону. — Не спится? — спросил тихо, чтобы не разбудить Чонвона. — Да, — Сону подошёл, сел на край дивана. — А тебе? — Тоже. — Хисын чуть подвинулся, давая ему место. — Приснится такое, потом не уснуть. — Что приснилось? — Хорошее, — Хисын улыбнулся. — Проснулся и забыл. А настроение осталось. Сону кивнул. Смотрел на свои руки, сжатые на коленях. Молчал. А потом вдруг сказал: — Мне не спится, потому что ты здесь. Хисын замер. Перестал дышать, кажется. Смотрел на Сону широко раскрытыми глазами, боясь спугнуть этот хрупкий, невесомый момент. — Потому что с тобой… — Сону поднял глаза. В них был страх. И надежда. И что-то ещё, чему он не мог подобрать имя. — Тепло. Тишина стала другой. Не той, которая давит, и не той, в которой неловко. А той, где каждое слово может изменить всё. Где одно движение — и мир перевернётся. — Сону, — Хисын сел, повернулся к нему всем телом. Голос был низким, почти шёпотом, но в нём слышалась такая уверенность, что Сону на секунду забыл, как дышать. — Ты мне нравишься. Пауза. Хисын смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Как мужчина. Ты же знаешь? Сону сглотнул. Горло сжалось, слова не шли. Он кивнул. Один раз. Коротко, резко, будто боялся, что если промедлит, то не сможет соврать. — Это проблема, — выдавил он. Слова сыпались, как из прорванного мешка, и он не мог их остановить. — Потому что ты не знаешь всего. Кто я. Что я делал. Какой я… — Какой ты? — перебил Хисын. Спокойно. Твёрдо. Без тени осуждения. — Сломанный. Грязный. Недостойный. — Сону сжал пальцы на коленях так, что костяшки побелели. — Я не умею любить. Я разучился. После Харин я… я просто не могу. Боюсь. Он замолчал. Дышал часто, прерывисто. Сердце колотилось где-то в горле. — Я знаю, что ты боишься, — тихо сказал Хисын. В его голосе не было жалости. Только понимание. Только тёплое, спокойное принятие. — Я вижу это каждый день. Как ты отводишь взгляд, когда я смотрю на тебя. Как замираешь, когда я касаюсь. Как бежишь, когда становится слишком близко. Он помолчал. Протянул руку, но не коснулся — замер в сантиметре от ладони Сону. — Но ты здесь. Ты сидишь рядом со мной в три часа ночи. Ты приехал, когда я болел. Ты кормил меня с ложки. Ты сам коснулся меня. Впервые. — Это другое, — прошептал Сону, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Это то же самое, — возразил Хисын. — Ты просто боишься назвать это. Сону закрыл глаза. Из-под век выкатилась одна слеза. Потом вторая. Он не вытирал их. — Я не умею любить больше, — сказал он. Голос дрожал, ломался, как у ребёнка. — У меня не осталось сил. Не осталось веры. Я не знаю, как… — Я научу, — перебил Хисын. Тихо, но твёрдо. В его голосе была такая сила, такая нежность, что Сону открыл глаза и посмотрел на него. — Моей любви хватит на двоих. Сону смотрел в его глаза — огромные, тёмные, полные такого света, которого он никогда не видел. И чувствовал, как внутри, там, где двенадцать лет была только боль и пустота, начинает зарождаться что-то новое. Хрупкое. Неуверенное. Но живое. — Просто дай мне шанс, — сказал Хисын. — Один. Не надо ничего решать сейчас. Не надо ничего обещать. Просто позволь мне быть рядом. — Ты и так рядом, — выдохнул Сону. — Рядом, — согласился Хисын. — Но ты всё ещё боишься. Каждый раз, когда я делаю шаг, ты отступаешь на два. Я хочу, чтобы ты перестал отступать. Не для меня. Для себя. Сону молчал. Долго. Так долго, что Хисын уже начал бояться, что сказал лишнее. Но потом Сону выдохнул — всей грудью, будто сбрасывая с плеч многолетнюю тяжесть. — Я попробую, — сказал он. — Не обещаю, что получится. Хисын улыбнулся. Той самой улыбкой — тёплой, спокойной, от которой у Сону всё внутри переворачивалось. — Мне ничего не нужно, кроме того, чтобы ты попробовал, — ответил он. Они сидели так — на краю дивана, в полумраке гостиной, разделённые всего несколькими сантиметрами. И эти сантиметры не казались Сону такими уж большими. — Ложись спать, — сказал Хисын. — Завтра будет новый день. — Ты тоже, — ответил Сону. Он встал, пошёл в свою комнату. У двери обернулся. — Хисын? — М? — Спасибо. — За что? — За то, что не боишься меня. Хисын улыбнулся. В полумраке его глаза светились. — Я вообще не боюсь, — сказал он. — Боятся те, кому есть что терять. А я только приобретаю. Сону кивнул. Закрыл дверь. Лёг на кровать, уткнулся лицом в подушку. Сердце колотилось где-то в ушах. Внутри айсберг трещал — не от боли, а от осознания: кто-то сказал «моей любви хватит на двоих». И он, кажется, начинал в это верить.