Пока смерть не разлучит нас

Детский сад «Золотая лилия» считался лучшим в Ли Юэ. Расположенный на холме с видом на море, он был окружён садом с вековыми соснами и прудом, в котором плавали золотые карпы. Сюда отдавали детей только самые богатые и влиятельные семьи города — торговцы, чиновники, владельцы кораблей. Попасть сюда можно было только по рекомендации и после строгого отбора, который проводила лично директриса — госпожа Сёгун Райдэн. Говорили, что она могла с одного взгляда определить, есть ли у ребёнка потенциал, и никогда не ошибалась. Те, кто не проходил отбор, уходили ни с чем, и их родители потом долго пытались скрыть этот позор от знакомых. Феофану было четыре года, когда отец впервые привёл его сюда. Мальчик помнил тот день очень смутно — только обрывки, как кадры из старого, выцветшего фильма. Высокие кованые ворота с позолотой, которые казались ему тогда вратами в другой мир. Длинная аллея, усыпанная гравием, который хрустел под ногами. Огромное здание с белыми колоннами, похожее на дворец из сказок, которые читала ему мама перед сном. И запах — смесь сосновой смолы, цветущих пионов и ещё чего-то неуловимого, что он потом всегда ассоциировал с началом своей новой жизни. Отец держал его за руку — крепко, почти до боли. Феофан не пытался вырваться. Он уже знал, что с отцом лучше не спорить. Если папа сказал идти — надо идти. Если папа сказал молчать — надо молчать. Если папа сказал, что он позор семьи, потому что от него почти не пахнет, — значит, так и есть. — Стой прямо, — коротко приказал господин Ли Вэй, когда они подошли к двери кабинета директрисы. — И улыбайся. Ты должен произвести хорошее впечатление. Помни: если тебя не примут, это будет позор для всей семьи. Твой брат уже учится в лучшей школе Ли Юэ. Ты не должен быть хуже. — Да, отец, — тихо ответил Феофан и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой и неестественной, как у фарфоровой куклы, которую поставили на полку и забыли. Госпожа Райдэн оказалась совсем не такой, как он ожидал. Он думал, что директриса будет похожа на строгую старуху из сказок — с клюкой, в чёрном платье и с бородавкой на носу. Но вместо этого перед ним сидела высокая, очень красивая женщина с длинными фиолетовыми волосами, собранными в сложную причёску. Она была в строгом тёмно-синем кимоно с серебряной вышивкой, и от неё пахло грозой — тем самым запахом, который бывает в воздухе перед сильной летней бурей. — Подойди ближе, — сказала она, и её голос был похож на раскаты далёкого грома. Феофан сделал несколько шагов вперёд. Его колени дрожали, но он изо всех сил старался не показывать страх. Отец стоял у двери, и мальчик чувствовал его взгляд — тяжёлый, давящий, оценивающий. Если он сейчас опозорится, дома будет очень плохо. Госпожа Райдэн наклонилась к нему. Её глаза — странного, неестественного фиолетового цвета, с вертикальными зрачками, как у кошки, — внимательно изучали его лицо. Затем она принюхалась. Феофан замер. Он знал, что она делает. Она пытается учуять его запах. И он знал, что она почувствует. Ничего. Или почти ничего. Слабый, едва различимый аромат, который даже его собственная мать иногда не могла уловить. — Интересно, — произнесла госпожа Райдэн, выпрямляясь. — У ребёнка очень слабый запах. Это врождённое? — Врачи говорят, что это особенность организма, — ответил отец, и в его голосе Феофан услышал тщательно скрываемое раздражение. — Но в остальном он совершенно здоров. Умён, послушен, хорошо считает для своего возраста. Знает буквы. Может читать по слогам. — Я не спрашивала о его успеваемости, — холодно перебила госпожа Райдэн. — Я спросила о запахе. В кабинете повисла тишина. Феофан смотрел в пол, на сложный узор ковра, и считал про себя — один, два, три, четыре — чтобы не заплакать. Он всегда считал, когда ему было страшно. Это помогало. Цифры были понятными. Цифры не обижали. — Запах почти отсутствует, — наконец сказала госпожа Райдэн. — Это может создать проблемы в общении с другими детьми. Особенно с альфами. Они могут не воспринимать его как омегу. Или, наоборот, воспринимать неправильно. — Но вы же не откажете ему из-за этого? — в голосе отца прозвучала угроза, замаскированная под вежливость. — Наша семья вносит значительные пожертвования в фонд развития вашего заведения. Мой старший сын был одним из лучших выпускников «Золотой лилии». Я ожидаю, что и младшему будет предоставлен шанс. Госпожа Райдэн посмотрела на него долгим, ничего не выражающим взглядом. Феофан даже дышать перестал. Ему казалось, что сейчас решится его судьба — и он не понимал, почему это так важно. Ему было четыре года. Он не знал, что такое «престиж» и «статус». Он просто хотел домой, к маме. — Я зачислю его, — наконец произнесла директриса. — Но с одним условием: каждые три месяца он будет проходить осмотр у нашего врача. Мы должны наблюдать за его развитием. — Согласен, — кивнул отец, и Феофан почувствовал, как его хватка на плече слегка ослабла. — Когда нам прийти? — Занятия начинаются через неделю. Группа «Пион». Воспитатель — госпожа Яэ Мико. Она… своеобразная, но очень опытная. Думаю, ваш сын с ней поладит. Отец кивнул и, не прощаясь, вышел из кабинета, потащив Феофана за собой. Мальчик едва успел оглянуться на госпожу Райдэн — ему показалось, что она смотрит на него с каким-то странным выражением. Не с жалостью. Не с презрением. Скорее, с интересом. Как будто он был загадкой, которую ей хотелось разгадать. — Ты всё испортил, — сказал отец, когда они сели в экипаж. — Она чуть не отказала тебе. Из-за твоего проклятого запаха. Или его отсутствия. — Я не виноват, — тихо ответил Феофан. — Знаю, что не виноват. Но от этого не легче. — Отец отвернулся к окну и больше не произнёс ни слова за всю дорогу. Феофан сидел, сжавшись в комок на сиденье, и считал про себя: пять, шесть, семь, восемь. Слёзы всё-таки потекли, но он быстро вытер их рукавом, чтобы отец не заметил. Он не должен плакать. Плачут только слабые. А он не слабый. Он сильный. Он будет сильным. Обязательно будет. Когда они вернулись домой, мама ждала его в детской. Она сидела на краю кровати — бледная, худая, с тёмными кругами под глазами. В последнее время она почти не вставала — доктор Бай Чжу говорил, что у неё слабое сердце и ей нужен покой. Но сегодня она нашла силы, чтобы дождаться сына. — Ну что, мой маленький нефрит? — спросила она, раскрывая объятия. — Тебя приняли? — Да, мама, — Феофан прижался к ней, вдыхая её запах — слабый, почти угасший, но такой родной. Лаванда и что-то сладкое, как сушёные фрукты. — Меня приняли. — Я знала, — она гладила его по голове, и её рука была лёгкой, как крыло бабочки. — Ты у меня особенный. Ты всем докажешь. Обязательно докажешь. Феофан закрыл глаза и позволил себе на минуту расслабиться. Здесь, в маминых объятиях, он был в безопасности. Здесь его не ругали за слабый запах. Здесь его любили просто так. Он не знал тогда, что это — одно из последних мгновений покоя в его жизни. Что скоро всё изменится. Что в его мир ворвётся мальчик с глазами цвета штормового неба и запахом, от которого у всех альф будут подкашиваться ноги. И что этот мальчик станет его судьбой, его проклятием и его единственной любовью. Но это будет потом. А пока — ему было четыре года, он сидел в маминых объятиях и верил, что всё будет хорошо. --- Первая неделя в детском саду прошла для Феофана как в тумане. Он почти не запомнил её — только отдельные, разрозненные фрагменты, которые потом, годы спустя, иногда всплывали в памяти без всякой причины. Огромная игровая комната с высокими потолками и окнами от пола до потолка, через которые лился солнечный свет. Мягкий ковёр на полу, на котором так приятно было сидеть, скрестив ноги. Полки с игрушками — куклы, кубики, деревянные лошадки, плюшевые медведи. И дети. Много детей. Все они были шумными, активными, они кричали и смеялись, бегали друг за другом, дрались из-за игрушек, и от них пахло — сильно, ярко, оглушающе. Феофан не привык к таким запахам. Дома пахло только лавандой (мамины духи), сандаловым деревом (отцовский кабинет) и иногда — кухней, когда повар готовил что-то особенно вкусное. Здесь же, в детском саду, запахи смешивались в невообразимую какофонию, от которой у него кружилась голова. Сладкие, цветочные — от омег. Резкие, мускусные — от альф. Нейтральные, едва уловимые — от бет. И все они наслаивались друг на друга, создавая плотную, почти осязаемую завесу, сквозь которую было трудно дышать. Воспитательница — госпожа Яэ Мико — оказалась высокой, стройной женщиной с розовыми волосами и хитрым, лисьим прищуром. От неё пахло сакурой и чем-то пряным, и она постоянно улыбалась — но её улыбка была какой-то… неправильной. Слишком понимающей. Слишком всезнающей. Как будто она видела каждого ребёнка насквозь и находила это невероятно забавным. — Дети, сегодня у нас новенький, — объявила она в первый день, когда Феофан, красный от смущения, стоял перед всей группой. — Его зовут Феофан. Он из очень хорошей семьи. Надеюсь, вы будете с ним дружить. Дети уставились на него. Феофан чувствовал их взгляды — любопытные, оценивающие, а некоторые — уже откровенно враждебные. Один мальчик-альфа, крупный и шумный, с запахом мокрой собаки, громко сказал: — От него ничем не пахнет! Он что, больной? По группе прокатился смех. Феофан сжал кулаки и опустил голову. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Раствориться. — Итто, — спокойно произнесла госпожа Яэ, и в её голосе появилась сталь, — мы не обсуждаем запахи других людей. Это невежливо. Извинись. — Извини, — буркнул мальчик-альфа (его, как потом узнал Феофан, звали Аратаки Итто), но по его тону было ясно, что он совсем не извиняется. Феофана посадили за свободный столик в углу. Он сидел там, рисуя что-то в альбоме, и старался не привлекать к себе внимания. Другие дети быстро забыли о нём — они были заняты своими играми, своими разговорами, своими маленькими драмами, которые в четыре года кажутся концом света. Феофан наблюдал за ними исподтишка и думал о том, что никогда не сможет стать таким, как они. Свободным. Беззаботным. Счастливым. На прогулке он сидел на скамейке, пока другие дети играли в догонялки, и смотрел на пруд с золотыми карпами. Рыбы плавали кругами, открывая и закрывая рты, и Феофану казалось, что они тоже одиноки. Как и он. — Ты чего грустишь? — раздался голос рядом. Он вздрогнул и обернулся. Рядом стояла девочка с длинными светлыми волосами и глазами цвета морской волны. От неё пахло свежестью — как от озера ранним утром. Феофан сразу понял: омега. Но её запах был другим — не приторным, не навязчивым, а лёгким, почти прозрачным. — Я не грущу, — ответил он, отворачиваясь. — Просто смотрю на рыб. — Врёшь, — девочка села рядом. — Я вижу, что грустишь. Меня Сангономия Кокоми зовут. Можно просто Кокоми. А тебя Феофан, да? — Да. — Красивое имя. — Она помолчала. — А на Итто не обижайся. Он вообще-то добрый, просто глупый. Ему Горо потом влетит за то, что он тебя обидел. Горо всегда за всеми следит. — Я не обижаюсь, — тихо сказал Феофан. — Я привык. — К тому, что от тебя не пахнет? Он вздрогнул и посмотрел на неё — но в её глазах не было насмешки. Только любопытство и что-то похожее на понимание. — Да, — признался он. — Ко мне всегда так относятся. Дома тоже. Отец говорит, что я дефектный. — Ты не дефектный, — серьёзно сказала Кокоми. — Ты просто другой. Это не плохо. Вот у меня тоже… проблемы. Я часто болею. И мне нельзя бегать, как другие дети. Но я не считаю себя дефектной. Феофан ничего не ответил, но внутри у него потеплело. Впервые кто-то — пусть даже незнакомая девочка в детском саду — сказал ему, что он не плохой. Что он просто другой. И это было… приятно. Они просидели вместе всю прогулку. Кокоми рассказывала ему о своей семье — она была из знатного рода на острове Ватацуми, но её родители переехали в Ли Юэ по делам. У неё была старшая сестра, которая училась в школе, и младший брат, который ещё даже не ходил. Феофан слушал её и думал, что, может быть, детский сад — не такое уж плохое место. Вечером, когда за ним приехала няня (отец никогда не забирал его сам — у него были дела поважнее), Феофан чувствовал себя почти счастливым. У него появился друг. Первый друг в жизни. А потом всё изменилось. Это случилось через три недели после начала занятий. Феофан уже привык к детскому саду — к его запахам, к его правилам, к его обитателям. Он знал, что Итто лучше не злить (тот мог стукнуть, хотя потом всегда извинялся), что Горо — самый справедливый и может разрешить любой спор, что Синобу лучше всех читает, а Хэйдзо обожает загадки. Он даже начал понемногу участвовать в общих играх — правда, всегда держался в стороне, на подхвате, никогда не выходя на первый план. Кокоми стала его постоянной спутницей. Они вместе сидели на занятиях (она помогала ему с прописями, которые у него никак не получались ровными), вместе гуляли, вместе обедали. Другие дети уже привыкли к этому и перестали обращать внимание. Даже Итто однажды подошёл и неуклюже извинился — за тот случай в первый день. — Я не хотел тебя обидеть, — сказал он, ковыряя носком ботинка землю. — Просто… ну, странно, когда не пахнет. Но Горо сказал, что это не повод обзываться. Так что… мир? — Мир, — ответил Феофан и даже улыбнулся. В то утро он пришёл в сад в особенно хорошем настроении. Маме стало немного лучше, и она даже спустилась к завтраку — впервые за много дней. Отец был в отъезде (он уехал по делам в Фонтейн), и в доме без него было легче дышать. Феофан сидел за своим столиком и раскрашивал картинку — бабочку с большими крыльями, — когда дверь открылась и госпожа Яэ вошла, держа за руку незнакомого мальчика. В группе мгновенно стало тихо. Все дети, как по команде, повернули головы к двери. Мальчик был невысоким, даже ниже Феофана, но в нём чувствовалась какая-то… сила. Внутренняя. Скрытая. У него были тёмные, почти чёрные волосы, небрежно падающие на лоб, и глаза — странного, неопределимого оттенка. Не карие. Не серые. Скорее, цвет тёмного серебра, как старый меч, который долго лежал в земле, но всё ещё остаётся острым. Его кожа была бледной — не так, как у Феофана (у того она была фарфоровой, почти прозрачной), а как-то иначе. Как будто он долго болел или не выходил на солнце. Одет он был в новую, с иголочки, форму детского сада — тёмно-синие шорты и белую рубашку, — но выглядел в ней неуютно. Как будто его заставили надеть чужую одежду. Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на группу исподлобья, и в его взгляде было что-то такое, от чего Феофану стало не по себе. Это был не страх. Не злость. Это была… пустота. Как будто мальчик смотрел сквозь них всех — сквозь детей, сквозь стены, сквозь мир, — и видел что-то другое. Что-то, что было скрыто от остальных. А потом Феофан почувствовал запах. Он ударил его, как волна — внезапно, оглушающе, сбивая с ног. Озон — резкий, свежий, как воздух после грозы. Чёрный перец — острый, пряный, щекочущий ноздри. Табак — не сигаретный дым, а запах дорогих сигар, которые отец иногда курил в своём кабинете, когда думал, что никто не видит. И ещё что-то — что-то глубинное, тёмное, опасное, чему Феофан не мог подобрать названия. Это был запах альфы. Сильного альфы. Очень сильного. Настолько сильного, что у Феофана закружилась голова, а сердце забилось быстрее, отдаваясь пульсом в висках. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Никогда. Даже взрослые альфы — друзья отца, партнёры по бизнесу, — не пахли так. Их запахи были приглушёнными, сдержанными, контролируемыми. А этот — нет. Этот был диким. Необузданным. Опасным. Феофан сидел, вцепившись в край стола, и не мог отвести глаз от новенького. Что-то в этом мальчике притягивало его — как мотылька притягивает пламя. Он знал, что это опасно. Знал, что может обжечься. Но ничего не мог с собой поделать. — Дети, это Зандик, — объявила госпожа Яэ своим обычным, чуть насмешливым голосом. — Он перевёлся к нам из другого сада. Зандик, расскажи немного о себе. Мальчик — Зандик — пожал плечами. — Я из Сумеру. Мне пять лет. Я не люблю говорить о себе. По группе прокатился шепоток. Кто-то хихикнул. Итто громко прошептал: «Он странный». Но Зандик, казалось, не обратил на это никакого внимания. Он стоял, всё так же глядя куда-то поверх голов, и его лицо ничего не выражало. — Что ж, — госпожа Яэ улыбнулась, — тогда садись. Свободное место есть… — она обвела взглядом комнату, — за столиком у окна. Рядом с Феофаном. Сердце Феофана пропустило удар. Он смотрел, как Зандик медленно, неторопливо идёт через всю комнату к его столику. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая сила — как у хищника, который ещё не решил, стоит ли тратить энергию на добычу. Другие дети провожали его взглядами — кто-то с любопытством, кто-то с опаской. Зандик сел рядом, даже не взглянув на Феофана. Он достал из портфеля тетрадь и карандаш и начал что-то рисовать — быстрыми, точными штрихами, не обращая внимания на окружающих. Феофан украдкой посмотрел на его рисунок. Это было что-то сложное — не домик и не дерево, как рисовали другие дети, а какая-то схема. Круги, линии, квадраты, соединённые между собой стрелками. Феофан не понимал, что это, но не мог оторвать взгляд. — Что ты рисуешь? — тихо спросил он. Зандик на мгновение замер, затем медленно повернул голову и посмотрел на него. Их глаза встретились, и Феофан почувствовал, как внутри всё перевернулось. У Зандика были удивительные глаза — тёмные, глубокие, как ночное небо перед рассветом. И в их глубине пряталось что-то, чего Феофан не мог понять. Что-то, что одновременно пугало и притягивало. — Схема кровеносной системы человека, — ответил Зандик, и его голос был ровным, безэмоциональным. — Мне скучно рисовать цветочки. — Кровеносной системы? — переспросил Феофан. Он слышал это слово впервые. — Это то, как кровь течёт по телу. Сердце качает её по трубкам, которые называются сосудами. Есть артерии — они несут кровь от сердца. И вены — они несут кровь к сердцу. Я читал об этом в книге. Феофан моргнул. — Ты умеешь читать? — Да. Я научился в три года. Это несложно. В голосе Зандика не было хвастовства. Он просто констатировал факт — так же, как сказал бы, что небо голубое или трава зелёная. Феофан почувствовал странную смесь восхищения и неуверенности. С одной стороны, он был впечатлён. С другой — ему казалось, что он никогда не сможет быть таким умным, как этот мальчик. — Я тоже умею читать, — сказал он. — Только по слогам. И я умею считать. До ста. — До ста? — Зандик впервые посмотрел на него с чем-то похожим на интерес. — Это неплохо. Большинство детей в моём старом саду считали только до десяти. — Правда? — Правда. — Зандик отложил карандаш и полностью повернулся к Феофану. — Ты странно пахнешь. То есть почти не пахнешь. Это болезнь? У Феофана внутри всё сжалось. Опять. Опять этот вопрос. Сейчас Зандик тоже начнёт смеяться над ним, как Итто в первый день. Сейчас он скажет что-нибудь обидное, и всё — их едва начавшееся знакомство закончится. — Это не болезнь, — тихо ответил он. — Я просто… такой. Врачи говорят, что это особенность. — Особенность, — повторил Зандик. Он наклонился ближе и принюхался — откровенно, без стеснения, как будто Феофан был не человеком, а интересным образцом для изучения. Его ноздри раздувались, втягивая воздух. — Интересно. Я чувствую очень слабый запах. Чернила. Старая бумага. И что-то сладкое — сушёные фрукты? Абрикосы? Феофан замер. Никто никогда не описывал его запах так точно. Даже мама говорила просто: «Ты пахнешь моим маленьким нефритом». А этот незнакомый мальчик, который знал его всего пять минут, смог уловить то, что не могли уловить даже врачи. — Да, — прошептал он. — Мама говорит, что от меня пахнет сушёными абрикосами. Но только когда она очень близко. — У тебя очень слабый запах, — повторил Зандик. — Но он не неприятный. Он… тихий. Спокойный. — Он помолчал, как будто обдумывая что-то. — Мне нравится. Феофан почувствовал, как к щекам приливает кровь. Ему никто никогда не говорил, что его запах нравится. Даже мама — она говорила, что любит его, но не его запах. А этот мальчик — Зандик — сказал. Сказал просто, без всякой задней мысли. Просто констатировал факт. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — Зандик искренне удивился. — Я просто сказал правду. — За правду. Зандик посмотрел на него долгим взглядом, а затем снова взялся за карандаш. — Ты странный, — сказал он, но в его голосе не было насмешки. — Но, наверное, это неплохо. Я тоже странный. Все так говорят. Феофан ничего не ответил, но внутри у него разливалось тепло. Впервые за долгое время — может быть, впервые в жизни — он почувствовал, что его понимают. Что он не один такой. Что есть кто-то, кто тоже «странный» и кому это нравится в других. Они провели вместе весь день. На занятии по математике Зандик решил все задачки быстрее всех и потом помогал Феофану с теми, которые тот не понял. На чтении он читал вслух — бегло, с выражением, — и даже госпожа Яэ подняла бровь, впечатлённая. На прогулке они сидели на скамейке у пруда (Зандик сказал, что бегать — глупо, потому что это неэффективное расходование энергии), и Феофан рассказывал ему о карпах. — Эти красные — самые старые, — говорил он, показывая пальцем. — Им уже десять лет. А эти, золотые — молодые, их только весной запустили. — Откуда ты знаешь? — спросил Зандик. — Госпожа Яэ рассказывала. Я запомнил. — У тебя хорошая память. — У тебя тоже. Зандик пожал плечами. — Память — это просто функция мозга. Её можно тренировать. Я тренирую свою. Читаю книги, запоминаю факты. Это полезно. — А что ты ещё умеешь? — спросил Феофан. Ему было искренне интересно. — Я умею считать в уме большие числа. Знаю таблицу умножения до ста. Могу назвать все кости человеческого скелета. — Он заметил выражение лица Феофана и слегка усмехнулся. — Мой дядя — врач. У него много книг по анатомии. — А мой папа — торговец, — сказал Феофан. — Он возит товары из Ли Юэ в другие страны. Он говорит, что я должен пойти по его стопам. — А ты хочешь? Феофан задумался. Его никогда не спрашивали, чего он хочет. Отец просто говорил, что он должен делать. Брат смеялся над ним. Мама… мама была слишком слаба, чтобы спрашивать. — Я не знаю, — честно ответил он. — Может быть, я хочу что-то другое. Но я ещё не решил что. — У тебя есть время, — сказал Зандик. — Тебе четыре года. В этом возрасте рано принимать решения. — А тебе? Тебе пять. Ты уже решил, кем хочешь стать? Зандик долго молчал. Его лицо, обычно бесстрастное, вдруг стало каким-то… другим. Более взрослым. Более серьёзным. — Я хочу стать учёным, — сказал он наконец. — Врачом. Или исследователем. Я хочу понять, как устроен мир. Как устроены люди. Почему они болеют и умирают. Почему одни пахнут сильно, а другие — почти никак. — Он посмотрел на Феофана. — Почему ты такой. Феофан сглотнул. — Ты хочешь изучать меня? — Не тебя, — Зандик покачал головой. — Твою особенность. Это другое. — Но это же я. Моя особенность — это часть меня. — Тогда, — Зандик впервые улыбнулся — не усмехнулся, а именно улыбнулся, уголками губ, — я буду изучать тебя. Обещаю, что это будет не больно. Феофан не знал, что ответить. Он смотрел на Зандика и чувствовал, как внутри что-то происходит. Что-то важное. Что-то, что изменит всю его жизнь. Он ещё не знал, что это. Но предчувствие — смутное, неопределённое — уже поселилось где-то глубоко внутри. Вечером, когда няня забирала его из сада, он оглянулся на Зандика. Тот стоял у входа, ожидая своего дядю, и смотрел на Феофана. Их взгляды встретились. И Феофану показалось — или ему просто хотелось так думать, — что в этих тёмных, глубоких глазах промелькнуло что-то похожее на тепло. — До завтра, Зандик, — тихо сказал он. — До завтра, Феофан, — ответил тот. И Феофан улыбнулся. --- Так началась их дружба. На следующий день они снова сидели вместе. И через день. И через неделю. Госпожа Яэ, которая обычно рассаживала детей по своему усмотрению, видя их явную совместимость, оставила их за одним столиком. Зандик, казалось, не возражал — он вообще редко возражал против чего-либо, что не нарушало его личных границ. А Феофан был просто счастлив. Впервые в жизни у него появился кто-то, кто не смеялся над ним. Кто не считал его странным. Кто видел в его особенности не дефект, а предмет для изучения — и это, как ни странно, было приятно. Они продолжали сидеть вместе на всех занятиях. Зандик, со своей феноменальной памятью и любовью к точным наукам, легко справлялся с математикой и логическими задачками, которые давала Яэ Мико «для разминки мозгов». Феофан, в свою очередь, лучше чувствовал языки и литературу, помогая Зандику с чтением стихов и пересказами, которые тому казались «бесполезной тратой времени». — Зачем мне пересказывать то, что и так написано? — ворчал он. — Текст существует. Его можно просто прочитать. — Затем, что это развивает речь и учит формулировать мысли, — терпеливо объясняла Кокоми, которая часто присоединялась к ним за столиком. — Мои мысли и так сформулированы. В моей голове. — Но другие люди не могут залезть в твою голову, — заметила она. — Жаль. Это было бы эффективнее. Феофан молча улыбался, слушая их перепалку, и продолжал раскрашивать свою бабочку. Ему было хорошо. Спокойно. Рядом с Зандиком он чувствовал себя в безопасности. Запах альфы — резкий, доминантный, от которого у других омег кружилась голова, — на Феофана действовал иначе. Он не подавлял его. Не заставлял подчиняться. Он просто… окутывал. Как тяжёлое одеяло. Как защита. Он не знал, почему так происходит. Может быть, дело было в его собственном слабом запахе — ему просто нечего было противопоставить. А может быть, в чём-то другом. В чём-то, что он пока не мог понять. — Ты слишком много времени проводишь с этим мальчиком, — заметил однажды отец за ужином. Был редкий вечер, когда господин Ли Вэй ужинал дома, а не в ресторане с деловыми партнёрами. Феофан сидел за огромным обеденным столом, чувствуя себя песчинкой в пустыне, и ковырял палочками рис. — Мы просто друзья, — тихо ответил он. — Друзья? — отец усмехнулся. — Он альфа. Сильный альфа. Ты хоть понимаешь, что это значит? — Нет, — честно ответил Феофан. Ему было четыре года. Он не понимал. — Это значит, что когда вы вырастете, он будет доминировать над тобой. — Отец отложил палочки и посмотрел на сына тяжёлым взглядом. — Ты омега. Слабый омега. Ты не сможешь ему противостоять. Если ты сейчас привяжешься к нему, потом будет больно. — Зандик не сделает мне больно, — возразил Феофан, и его голос дрогнул. — Все альфы делают больно, — отрезал отец. — Такова их природа. Я знаю, о чём говорю. Я видел это сотни раз. Твой брат — альфа. Думаешь, он не пользуется своей силой? Думаешь, его омега-одноклассники не боятся его? Феофан молчал. Он не хотел спорить с отцом — это было бесполезно. Но внутри него крепло убеждение: Зандик не такой. Он не причинит ему боль. Он обещал. После ужина он поднялся в комнату матери. Она лежала в постели, бледная и измученная, но, увидев сына, улыбнулась. — Иди сюда, мой маленький нефрит. Феофан забрался на кровать и прижался к ней. От мамы пахло лавандой и лекарствами. Её рука, гладившая его по голове, была тонкой и прохладной. — Папа говорит, что Зандик сделает мне больно, — прошептал он. — Потому что он альфа. — Твой отец много чего говорит, — тихо ответила мама. — Но он не всегда прав. — А ты что думаешь? Мама долго молчала. Её пальцы перебирали его волосы. — Я думаю, — сказала она наконец, — что важно не то, альфа человек или омега. Важно то, что у него в сердце. Ты чувствуешь, что твой друг хороший? Что он не желает тебе зла? — Да, — уверенно ответил Феофан. — Он хороший. Он обещал, что не сделает больно. — Тогда верь ему. — Она поцеловала его в лоб. — И верь себе. Твоё сердце не обманет. Феофан закрыл глаза и прижался крепче. Ему хотелось верить маме. Хотелось верить, что всё будет хорошо. Что Зандик останется его другом навсегда. Но где-то глубоко внутри — там, куда даже он сам боялся заглядывать, — уже зарождалось предчувствие грядущих бурь. --- А через две недели в их группе появился Скарамучча. Это случилось в понедельник. Феофан запомнил этот день, потому что Зандик впервые за всё время их знакомства опоздал. Обычно он приходил раньше всех — дядя привозил его на рассвете, потому что сам спешил в больницу. А в тот понедельник его не было ни к завтраку, ни к началу занятий. Феофан сидел за их общим столиком один, машинально рисуя в альбоме, и чувствовал странную тревогу. Где Зандик? Почему его нет? С ним что-то случилось? Зандик появился только к середине утреннего занятия — и не один. Рядом с ним шёл незнакомый мальчик. Вернее, не шёл — он выступал, как маленький принц, ступая по ковру детского сада так, будто это был тронный зал его собственного дворца. У него были тёмные волосы с фиолетовым отливом, собранные в короткий хвост, и огромные, неестественно яркие глаза цвета индиго. Он был одет не в обычную форму детского сада, а в дорогой костюм — тёмно-фиолетовый, с серебряной вышивкой, — который явно был сшит на заказ. И от него пахло. Сильно. Очень сильно. Белые лилии — сладкие, густые, почти приторные. Зелёный чай — свежий, с лёгкой горчинкой. И что-то ещё — мускусное, тёплое, обволакивающее. Это был запах омеги. Красивого омеги. Очень красивого. Феофан сразу понял: это Скарамучча. Новенький, о котором госпожа Яэ предупреждала ещё неделю назад — говорила, что он переводится из другого сада и что с ним «может быть непросто». Тогда Феофан не придал этому значения. Мало ли новеньких приходит в детский сад? Но сейчас, глядя на этого мальчика, он понял, что «непросто» — это мягко сказано. — Дети, — объявила Яэ Мико с лёгкой улыбкой (она явно наслаждалась ситуацией), — это Куникудзуши. Но вы можете звать его Скарамучча. Он перевёлся к нам из закрытого пансиона и будет учиться в нашей группе. Пожалуйста, будьте с ним приветливы. Скарамучча обвёл взглядом группу — медленно, оценивающе, как полководец, осматривающий поле боя. Его взгляд задержался на Итто (тот немедленно замолчал, хотя до этого громко рассказывал Горо о новом жуке, которого поймал в саду), скользнул по Кокоми (та спокойно встретила его взгляд и даже улыбнулась), а затем остановился на столике у окна. На Феофане. — Это твоё место? — спросил он, подходя ближе. Его голос был звонким, как колокольчик, но в нём звенела сталь. — Моё, — спокойно ответил Феофан. — И Зандика. — Зандик — это тот мальчик, с которым я сегодня познакомился у входа? — Скарамучча чуть склонил голову набок. — Он интересный. — Мы друзья, — сказал Феофан, и в его голосе прорезались нотки, которых он сам от себя не ожидал. Собственнические. — Друзья, — повторил Скарамучча, и его губы изогнулись в улыбке, которая была слишком взрослой для пятилетнего ребёнка. — Ну, посмотрим. Он развернулся и направился к свободному столику в другом конце комнаты, но по пути бросил взгляд на Зандика — долгий, оценивающий. И Феофан почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он не знал, что это за чувство. Ревность? Страх? Предчувствие? Он был слишком мал, чтобы дать этому имя. Но он точно знал одно: с появлением Скарамуччи всё изменится. — Кто это? — тихо спросил он у Зандика, когда тот сел рядом. — Новенький, — пожал плечами Зандик. — Мы столкнулись у входа. Он спросил, где группа «Пион». Я показал. — И всё? — А что ещё? — Зандик искренне не понимал. — Он странный. Слишком много говорит. И слишком громко пахнет. У меня от его запаха голова болит. Феофан ничего не ответил, но про себя отметил: Зандику не нравится Скарамучча. Это было хорошо. Очень хорошо. Потому что самому Феофану Скарамучча не понравился с первого взгляда. И дело было не только в высокомерии или дорогой одежде. Дело было в том, как он смотрел на Зандика. Как на добычу. Как на то, что должно принадлежать ему. --- Первая неделя после появления Скарамуччи прошла в странном, напряжённом равновесии. Новенький держался особняком, не пытаясь ни с кем подружиться, но при этом каким-то непостижимым образом всегда оказывался рядом с их столиком. То ему срочно нужен был карандаш (и он просил именно у Зандика). То он спрашивал, как решить задачку (хотя Феофан подозревал, что он знает ответ). То просто садился на скамейку напротив во время прогулки и смотрел. Молча. Пристально. Не мигая. — Почему он всё время на тебя смотрит? — спросил однажды Феофан, когда они с Зандиком сидели у пруда и кормили карпов. — Не знаю, — Зандик бросил в воду ещё крошек. — Может, у него проблемы со зрением. — У него нет проблем со зрением, — возразила Кокоми, которая сидела рядом и читала книгу. — Он смотрит на тебя так же, как моя мама смотрит на редкие ракушки в коллекции. Как на что-то ценное. — Я не ракушка, — нахмурился Зандик. — Ты — альфа с очень сильным запахом, — спокойно объяснила Кокоми. — А он — омега. Для него твой запах… привлекателен. Понимаешь? Зандик задумался. Его лоб прорезала тонкая морщинка — так всегда бывало, когда он сталкивался с чем-то, что не мог понять с первого раза. — Это биологическая реакция, — наконец произнёс он. — Я читал о таком. Феромоны альфы могут вызывать у омег физиологический отклик. Это инстинкт, а не осознанный выбор. — Именно, — кивнула Кокоми. — Но Скарамучча, кажется, не просто реагирует. Он… как бы сказать… охотится. Феофан сжал кулаки. Ему не нравился этот разговор. Совсем не нравился. Он не понимал, почему его так задевают слова Кокоми. Он просто знал, что при мысли о том, что Скарамучча может «охотиться» на Зандика, внутри всё закипало. — Зандик не добыча, — тихо, но твёрдо сказал он. — Конечно, нет, — согласилась Кокоми и, помолчав, добавила: — Но Скарамучча этого ещё не понял. Зандик, казалось, совершенно не был обеспокоен этой дискуссией. Его больше интересовали карпы. — Посмотрите, — сказал он, указывая на самого крупного, красного. — Этот карп съел уже пять крошек. Его желудок, вероятно, переполнен. Если он продолжит есть, у него может случиться заворот кишок. — Заворот чего? — переспросил Феофан. — Кишок. Это когда кишечник перекручивается. Очень опасно. Может привести к смерти. Кокоми и Феофан переглянулись. — Ты знаешь очень странные вещи для пятилетнего ребёнка, — заметила Кокоми. — Я любознательный, — пожал плечами Зандик. — И мне скучно. Рисовать цветочки — скучно. Считать до ста — скучно. А читать про то, как устроено тело, — интересно. — А про то, как устроены чувства? — тихо спросил Феофан. Зандик повернулся к нему и посмотрел долгим, изучающим взглядом. — Про чувства я ещё не читал. Там слишком много неточностей. Все пишут разное. — Может быть, — сказал Феофан, — чувства нельзя изучить по книгам. — Тогда как их изучать? — Их нужно чувствовать. Зандик задумался. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели куда-то вдаль, за пределы пруда, за пределы сада, за пределы этого мира. — Я не умею, — признался он наконец. — Чувствовать. То есть я чувствую запахи, прикосновения, вкус еды. Но то, что люди называют «эмоциями»… я не уверен, что у меня они есть. Феофан почувствовал, как сердце сжалось. Ему стало больно — не за себя, а за Зандика. За этого странного мальчика, который читал книги по анатомии, но не знал, что такое радость. Который мог решить любую задачку, но не понимал, почему люди улыбаются. — У тебя есть эмоции, — мягко сказал он. — Ты просто ещё не научился их узнавать. — Откуда ты знаешь? — Потому что, — Феофан на мгновение замялся, подбирая слова, — когда ты говоришь со мной, твой запах становится теплее. Я чувствую это. Зандик удивлённо моргнул. — Правда? — Правда. И когда Скарамучча подходит слишком близко, твой запах становится резче. Как будто ты… защищаешься. — Я не защищаюсь. Мне просто не нравится его запах. Он слишком сладкий. — Вот видишь, — улыбнулся Феофан. — Это эмоция. Тебе что-то не нравится. Это уже чувство. Зандик долго молчал, переваривая услышанное. А потом — впервые за весь разговор — улыбнулся. — Ты странный, — сказал он. — Но с тобой интересно. Ты учишь меня тому, чего нет в книгах. — А ты учишь меня тому, что есть в книгах, — ответил Феофан. — Это честный обмен. — Обмен, — повторил Зандик. — Мне нравится эта концепция. Обмен знаниями. Это эффективно. Кокоми, наблюдавшая за ними, тихо рассмеялась и снова уткнулась в книгу. — Вы двое — самые странные люди, которых я встречала, — сказала она. — Но, наверное, именно поэтому вы так подходите друг другу. Феофан ничего не ответил. Но внутри у него разливалось тепло. Он не знал, что такое «подходить друг другу». Он просто знал, что рядом с Зандиком ему хорошо. И он хотел, чтобы так было всегда. Но судьба, как всегда, имела другие планы. --- Третьим лишним Скарамучча стал не сразу. Сначала он просто наблюдал. Феофан часто ловил на себе его взгляд — пристальный, изучающий, как будто Скарамучча пытался разгадать какую-то загадку. Иногда ему казалось, что Скарамучча смотрит на него с презрением. Иногда — с любопытством. Но чаще всего — с чем-то, чему Феофан не мог подобрать названия. С чем-то тёмным и опасным. Однажды в обеденный перерыв Скарамучча подошёл к их столику и без приглашения сел напротив. — Здесь свободно? — спросил он, хотя явно не собирался ждать ответа. — Вообще-то… — начал Феофан, но Скарамучча его перебил. — Ты ведь Феофан, да? — он склонил голову набок, разглядывая его, как редкое насекомое. — Тот самый мальчик, от которого не пахнет. — От меня пахнет, — тихо, но твёрдо ответил Феофан. — Просто слабо. — Слабо, сильно — какая разница? — Скарамучча пожал плечами. — Главное, что ты не можешь конкурировать. — Конкурировать? — не понял Феофан. — За что? Но Скарамучча не ответил. Он перевёл взгляд на Зандика, и его глаза загорелись тем самым огнём, который Феофан уже начинал ненавидеть. — Ты интересный, — сказал он Зандику. — Очень интересный. У тебя самый сильный запах из всех, кого я встречал. Даже сильнее, чем у моего отца. А он — Верховный комиссар. — Я знаю, что у меня сильный запах, — спокойно ответил Зандик. — Это особенность моей физиологии. — Особенность, — повторил Скарамучча, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. — Мне нравятся особенности. Я их коллекционирую. — Людей нельзя коллекционировать, — заметила Кокоми, не отрываясь от книги. — Это аморально. — Аморально? — Скарамучча рассмеялся — звонко, но как-то неестественно. — Ты говоришь как взрослая. Сколько тебе лет? — Пять, — ответила Кокоми. — Но я много читаю. — Читаешь, — Скарамучча кивнул. — Это полезно. Но жизнь — она не в книгах. Жизнь — это… игра. И в этой игре побеждает тот, кто умеет брать то, что хочет. Он снова посмотрел на Зандика, и в этом взгляде было обещание. Или угроза. Феофан не мог понять. — Я хочу дружить с тобой, — заявил Скарамучча напрямую. — Ты не такой, как все. Ты не скучный. Другие дети — они глупые. Они играют в примитивные игры. А ты… — он чуть наклонился вперёд, — ты думаешь. Я вижу это по твоим глазам. Зандик, который всё это время спокойно ел рис, отложил палочки и поднял глаза на Скарамуччу. Его взгляд был таким же спокойным и изучающим, как всегда, когда он сталкивался с чем-то новым и непонятным. — Ты хочешь дружить со мной, — произнёс он, и это был не вопрос. — Почему? — Я же сказал, — Скарамучча чуть наклонил голову, и его фиолетовые глаза блеснули. — Ты интересный. Ты не такой, как все. Ты думаешь. Я это вижу. — Все люди думают, — возразил Зандик. — Просто по-разному. — Не все, — Скарамучча усмехнулся. — Большинство детей в моём старом саду думали только о том, как бы съесть побольше сладостей и не уснуть на тихом часе. Они были скучными. Предсказуемыми. А ты… — он подался вперёд, и его голос стал тише, интимнее, — ты непредсказуемый. Ты читаешь книги по анатомии. Ты рисуешь схемы кровеносной системы. Ты говоришь слова, которых другие дети даже не знают. Ты — загадка. — Я не загадка, — спокойно ответил Зандик. — Я просто ребёнок с высоким интеллектом и ограниченными социальными навыками. Феофан, который всё это время молча наблюдал за их диалогом, почувствовал, как внутри закипает странное чувство. Ему не нравилось, как Скарамучча смотрит на Зандика. Не нравилось, как он говорит с ним — так, будто они одни в комнате. Не нравилось, что Зандик, кажется, не замечает этого. Или замечает, но не придаёт значения. — Зандик, — тихо позвал он, — ты доел? — Нет, — ответил тот, даже не взглянув на свою тарелку. — Я всё ещё голоден. — Тогда ешь, — Феофан пододвинул к нему тарелку. — Рис остывает. Скарамучча перевёл взгляд на Феофана, и в его глазах промелькнуло что-то острое. Раздражение? Ревность? Он быстро это скрыл, но Феофан успел заметить. — Ты очень заботишься о нём, — заметил Скарамучча. — Как мамочка. — Он мой друг, — ответил Феофан, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я всегда забочусь о друзьях. — Друзьях, — повторил Скарамучча, и в его устах это слово прозвучало почти как насмешка. — Ну-ну. Он поднялся из-за стола. Его движения были плавными, грациозными — как у танцора или у хищника перед прыжком. Он поправил рукав своего дорогого костюма и посмотрел на Зандика сверху вниз — хотя тот сидел, и разница в росте была минимальной, Скарамучча умудрялся выглядеть так, будто возвышается над ним. — Я ещё вернусь, — сказал он. — Мы ещё поговорим. Без… посторонних. И он ушёл — не оглядываясь, не прощаясь, оставив после себя только густой запах лилий и странное, тревожное ощущение. Феофан выдохнул — он сам не заметил, что всё это время задерживал дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели. — Он странный, — сказал он тихо. — Очень, — согласился Зандик, возвращаясь к своему рису. — У него, кажется, есть какие-то проблемы с социальной адаптацией. Возможно, это связано с тем, что он рос в закрытом пансионе. Я читал, что дети, лишённые нормального общения в раннем возрасте, часто испытывают трудности с эмпатией. — Ты читал об этом? — спросила Кокоми, которая всё это время молча наблюдала за сценой. — Да. В книге по детской психологии. Дядя дал почитать. — Зандик прожевал рис и задумчиво добавил: — Ещё там было написано, что такие дети могут становиться очень привязчивыми к тем, кого считают «своими». И очень агрессивными к тем, кого считают соперниками. Феофан и Кокоми переглянулись. — Соперниками? — переспросил Феофан. — За внимание, ресурсы, территорию. Это базовый инстинкт. — Зандик пожал плечами. — У людей он тоже есть, просто люди научились его маскировать. — А ты? — спросила Кокоми. — У тебя есть этот инстинкт? Зандик задумался. Его палочки замерли над тарелкой. — Не знаю, — честно ответил он. — Я никогда не чувствовал, что мне нужно за кого-то бороться. У меня никогда не было никого, за кого стоило бы бороться. Сказав это, он вернулся к еде, как будто ничего особенного не произошло. Но Феофан заметил, как на мгновение дрогнули его пальцы. И ему показалось — или он действительно увидел? — что Зандик бросил быстрый взгляд в его сторону. Словно проверяя, здесь ли он. Словно убеждаясь, что он никуда не ушёл. И Феофан почувствовал, как внутри разливается тепло — то самое, которое он испытывал только рядом с мамой. И с Зандиком. И больше ни с кем. «Я здесь», — хотел сказать он, но не решился. — «Я никуда не уйду». Вместо этого он просто пододвинул к Зандику свою булочку — ту самую, которую сам не съел за обедом. — Вот, — сказал он. — Ты всё ещё голоден. Ешь. Зандик посмотрел на булочку, потом на Феофана, и его губы дрогнули в чём-то, что почти можно было назвать улыбкой. — Спасибо, — сказал он. — Ты хороший друг. И Феофан понял, что ради этих слов он готов отдать не только булочку. Гораздо больше. --- После обеда, по расписанию, была прогулка. Детей вывели в сад — огромный, тенистый, с вековыми соснами, прудом с золотыми карпами и деревянной площадкой для игр. Воспитатели расставили посты: Яэ Мико сидела на скамейке с книгой (она всегда читала, и никто не знал, что именно — ходили слухи, что это сборник скабрёзных историй, но никто не решался спросить), а Кудзё Сара патрулировала периметр, следя за порядком. Дети разбились на группы. Итто, как обычно, собирал команду для игры в догонялки. Горо помогал ему — успокаивал тех, кого Итто случайно толкнул, и следил, чтобы игра не переходила в драку. Синобу и Хэйдзо о чём-то спорили в тени дерева — кажется, о том, кто лучше разгадывает загадки. Кокоми сидела на скамейке у пруда с книгой (она всегда находила место потише), а Феофан и Зандик устроились на траве неподалёку от неё. Зандик, как обычно, что-то рисовал в своём альбоме. Феофан лежал на спине, глядя в небо, и думал о том, что сказал Скарамучча. «Ты слабый. У тебя нет запаха. Ты не сможешь удержать альфу». Слова крутились в голове, как назойливые мухи. Он гнал их, но они возвращались. — Зандик, — тихо позвал он. — М-м? — отозвался тот, не отрываясь от рисунка. — Как ты думаешь, я слабый? Зандик перестал рисовать и поднял голову. — С чего ты взял? — Так сказал Скарамучча. И… не только он. Зандик отложил альбом и полностью развернулся к нему. Его лицо было серьёзным — таким серьёзным, каким бывает только у детей, которые ещё не научились притворяться. — Скарамучча — идиот, — сказал он. Феофан моргнул. — Что? — Он идиот, — повторил Зандик. — Он судит о людях по запаху. Это примитивно. Запах — это всего лишь химический сигнал. Он не определяет силу человека. — Но мой отец говорит… — Твой отец, — перебил его Зандик, и в его голосе прозвучало что-то жёсткое, почти взрослое, — тоже идиот. Феофан открыл рот, чтобы возразить, но не смог. Никто никогда не называл его отца идиотом. Даже мама, которая явно боялась мужа, никогда не позволяла себе такого. А Зандик — этот странный мальчик с глазами цвета штормового неба — сказал это так просто, как будто констатировал факт. — Ты не слабый, — продолжал Зандик. — Ты просто другой. Твой запах слабый, но это не значит, что ты сам слабый. Ты умеешь читать. Ты умеешь считать. У тебя хорошая память. Ты помогаешь мне с языками. Ты… — он на мгновение замолчал, подбирая слова, — ты добрый. Ты заботишься обо мне. Это не слабость. Это сила. Феофан почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он заморгал, пытаясь их сдержать, но одна всё равно скатилась по щеке. — Ты правда так думаешь? — прошептал он. — Я не «думаю», — ответил Зандик. — Я знаю. Я изучил тебя. — Изучил? — Да. Я наблюдал за тобой несколько недель. Ты интересный объект для наблюдения. Феофан не выдержал и рассмеялся — сквозь слёзы. — Ты говоришь так, будто я — лабораторная мышь. — Нет, — серьёзно возразил Зандик. — Лабораторные мыши не умеют считать до ста. И они не делятся булочками. Феофан улыбнулся. Слёзы всё ещё текли, но теперь это были не горькие слёзы. Это были слёзы облегчения. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что ты… ты. Что ты не считаешь меня дефектным. — Ты не дефектный, — повторил Зандик. — Ты — Феофан. Мой друг. И если кто-то будет тебя обижать, я скажу им, что они идиоты. — Ты уже сказал. — И скажу ещё. — Зандик взял альбом и снова начал рисовать. — Мне не трудно. Феофан закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Тепло разливалось по коже, и внутри тоже становилось теплее. Он знал, что вечером вернётся домой, где отец снова будет говорить о его «дефекте», а брат — смеяться над ним. Но сейчас это было неважно. Сейчас, здесь, в саду, рядом с Зандиком, он чувствовал себя сильным. И он знал, что запомнит этот момент на всю жизнь. Они ещё долго сидели так — Феофан на траве, Зандик с альбомом. Кокоми время от времени поглядывала на них от пруда и улыбалась. Итто пробегал мимо с криком «Я вас всех догоню!», а за ним нёсся Горо, пытаясь урезонить разбушевавшегося друга. Где-то в отдалении Синобу и Хэйдзо наконец пришли к согласию и теперь вместе разгадывали новую загадку, которую Хэйдзо придумал на ходу. А в тени старой сосны, у самого края площадки, стоял Скарамучча и смотрел на них. Его фиолетовые глаза не мигали. Он не играл с другими детьми. Не читал книгу. Не рисовал. Он просто стоял и смотрел. И в этом взгляде было обещание. Обещание того, что это ещё не конец. Что всё только начинается. --- Вечером, когда няня забирала Феофана из сада, он в последний раз оглянулся на Зандика. Тот стоял у входа, ожидая дядю, и что-то читал в своей неизменной книге. Но, словно почувствовав взгляд, он поднял голову и посмотрел на Феофана. Их глаза встретились. — До завтра, — одними губами произнёс Феофан. Зандик кивнул. — До завтра. И Феофан уехал домой, где его ждал холодный ужин в обществе отца и брата. Но впервые за долгое время ему было всё равно. Потому что у него был друг. Настоящий друг. И завтра он снова его увидит. Жизнь налаживалась. По крайней мере, так ему тогда казалось. --- Следующие несколько недель прошли в относительно мирном сосуществовании троих детей. Скарамучча, верный своему обещанию, больше не задирал Феофана открыто. Но он постоянно находился где-то рядом. На занятиях он выбирал столик, с которого было удобно наблюдать за Зандиком. На прогулках он устраивался на скамейке неподалёку и делал вид, что читает (хотя Феофан несколько раз замечал, что книга в его руках перевёрнута). В столовой он садился через один столик от них и медленно, изящно ел, не сводя глаз с Зандика. Это начинало раздражать. Не Зандика — тот, казалось, вообще не замечал повышенного внимания к своей персоне, — а Феофана. Он чувствовал, как внутри растёт что-то тёмное и неприятное. Что-то, чему он не мог дать названия. — Почему он всё время на тебя смотрит? — спросил он однажды у Зандика. — Кто? — Зандик оторвался от книги (он читал что-то про строение клетки — Феофан видел картинки с разноцветными кружочками). — Скарамучча. — А, — Зандик пожал плечами. — Не знаю. Может, у него нет друзей. — Но он хочет дружить с тобой. — Я знаю. Он говорил. — И ты? — осторожно спросил Феофан. — Ты хочешь с ним дружить? Зандик задумался. Он всегда думал, прежде чем ответить — не так, как другие дети, которые выпаливали первое, что придёт в голову. Он обдумывал каждое слово. — Я не против, — сказал он наконец. — Но он странный. И от него слишком громко пахнет. У меня от этого болит голова. Феофан невольно улыбнулся. — От меня у тебя не болит голова? — Нет, — Зандик покачал головой. — От тебя почти не пахнет. Это… приятно. Как тишина. — Тишина? — переспросил Феофан. — Да. Когда вокруг много шума, хочется тишины. Когда вокруг много запахов, хочется их отсутствия. Ты — как тишина для моего носа. Феофан не знал, комплимент это или нет. Но он решил считать это комплиментом. Однажды утром, когда дети только собрались на занятия, Яэ Мико объявила, что сегодня они будут делать парный проект. — Вы разобьётесь на пары, — сказала она с той самой хитрой улыбкой, которая всегда предвещала что-то интересное, — и будете рисовать плакат на тему «Моя семья». Вы должны рассказать друг другу о своих семьях, а потом нарисовать их вместе. Это поможет вам лучше узнать друг друга. По группе прокатился оживлённый гул. Итто немедленно закричал: «Горо, ты со мной!» — и вцепился в друга, как будто тот мог сбежать. Кокоми и Синобу обменялись спокойными взглядами и кивнули друг другу. Хэйдзо огляделся в поисках партнёра и в итоге сел рядом с мальчиком по имени Тома. — Я разобью вас сама, — объявила Яэ Мико, и её улыбка стала ещё шире. — Чтобы было… интереснее. Феофан сразу почувствовал неладное. Он слишком хорошо знал эту улыбку. — Итак, — Яэ Мико развернула список. — Итто и Горо — вы уже вместе, так что оставляю вас. Кокоми и Синобу. Хэйдзо и Тома. А теперь… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Феофан, ты будешь в паре со Скарамуччей. У Феофана внутри всё оборвалось. — Что? — вырвалось у него. — А что такое? — невинно спросила Яэ Мико. — Вы оба — омеги. У вас наверняка много общего. Скарамучча, сидевший в своём обычном углу, медленно поднял голову. Его губы изогнулись в усмешке. — А Зандик? — спросил он. — С кем будет он? — Зандик, — Яэ Мико сверилась со списком, — будет в паре с… ммм… новенькой девочкой, Розалиной. Феофан перевёл взгляд на девочку, которую назвали. Розалина — высокая для своего возраста, с длинными светлыми волосами и надменным выражением лица — сидела за отдельным столиком и смотрела на всех с таким видом, будто её заставили находиться в компании недостойных. Она была альфой — Феофан почувствовал это по запаху, тяжёлому и пряному, как раскалённый металл. — Я не против, — спокойно сказала Розалина. — Если он не будет меня отвлекать. — Я не отвлекаю, — ответил Зандик, не поднимая головы от книги. — Я работаю. — Вот и отлично, — заключила Яэ Мико. — Все нашли свои пары. Приступайте! Феофан медленно, как на казнь, направился к столику Скарамуччи. Тот уже расчистил место — убрал свои вещи на край и разложил лист бумаги для плаката. — Ну, — произнёс Скарамучча, глядя на него с усмешкой, — давай рисовать семью. У тебя же есть семья? — Есть, — сухо ответил Феофан, садясь напротив. — Расскажи. Феофан вздохнул. Ему не хотелось говорить о семье со Скарамуччей. Но задание есть задание. — Мой отец — торговец. Он возит товары из Ли Юэ в другие страны. Мама… она болеет. У неё слабое сердце. Есть старший брат. Он альфа. Наследник. — А ты? — спросил Скарамучча. — Ты кто? — Я омега, — тихо ответил Феофан. — Я знаю, что омега. Я спрашиваю — кто ты в семье? Любимый сын? Позор? Обysа? Феофан сжал кулаки. — Это не твоё дело. — Значит, позор, — удовлетворённо кивнул Скарамучча. — Я так и думал. Он взял карандаш и начал рисовать. Феофан смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает злость. — А ты? — спросил он. — Кто ты в своей семье? Скарамучча на мгновение замер. Его пальцы сжали карандаш чуть сильнее. — У меня нет семьи, — сказал он. — В обычном смысле. Мой отец — Верховный комиссар. Он очень занят. Он отправил меня в закрытый пансион, когда мне было два года. Я видел его три раза в жизни. Феофан не знал, что сказать. Он ожидал услышать историю о богатой и счастливой семье — ведь Скарамучча всегда выглядел так, будто у него есть всё. Но то, что он услышал, было… другим. — Поэтому тебя перевели сюда? — тихо спросил он. — Да. Отец решил, что мне нужно «социализироваться». — Скарамучча скривился. — Как будто я — какой-то дикий зверь, которого нужно приручить. Они замолчали. Карандаш Скарамуччи скользил по бумаге, рисуя контуры. Феофан смотрел на него и впервые видел не надменного соперника, а просто одинокого мальчика. Такого же одинокого, как он сам. — Моя мама говорит, — тихо произнёс он, — что одиночество — это не навсегда. Что всегда найдётся кто-то, кто тебя поймёт. Скарамучча поднял на него глаза. — Твоя мама много говорит глупостей. — Возможно, — согласился Феофан. — Но иногда она бывает права. Скарамучча долго смотрел на него. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — в самой глубине — промелькнуло что-то похожее на сомнение. — Может быть, — сказал он наконец. — Может быть. И они продолжили рисовать вместе. --- Пока Феофан и Скарамучча работали над своим плакатом, за другим столиком разворачивалась не менее напряжённая сцена. Зандик и Розалина сидели друг напротив друга, и между ними уже пролегла невидимая линия фронта. — Моя семья — одна из старейших в Мондштадте, — говорила Розалина, рисуя что-то на плакате. — Мой прадед был рыцарем. Дед — советником магистра. Отец владеет крупнейшей винодельней в регионе. А мать — оперная певица. — Это впечатляет, — ответил Зандик, но его тон был ровным, без тени восхищения. — А моя семья… у меня нет семьи. В обычном смысле. Розалина оторвалась от рисунка и посмотрела на него. — Как это? — Моя мать умерла, когда я был младенцем. Отец… я не знаю, где он. Дядя взял меня из приюта. Он хороший человек, но он мне не родной. Розалина нахмурилась. Она привыкла к тому, что у всех её знакомых были семьи — большие, шумные, с кучей родственников. Слова Зандика не укладывались в её картину мира. — Это… печально, — сказала она наконец. — Это факт, — поправил Зандик. — Факты не бывают печальными или радостными. Они просто есть. — Ты странный, — заметила Розалина. — Мне это часто говорят. Они продолжили рисовать. Розалина изображала свой фамильный особняк — с колоннами и виноградниками. Зандик рисовал что-то, что больше походило на схему. — Что это? — спросила Розалина, заглядывая в его половину листа. — Это структура идеальной семьи, — ответил Зандик. — Я попытался смоделировать оптимальные отношения между членами семьи на основе прочитанных книг. — Ты modelled семью по книгам? — Да. У меня не было практического опыта. Пришлось использовать теоретический. Розалина покачала головой, но в её глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты действительно странный, — повторила она. — Но, наверное, это неплохо. — Я знаю, — ответил Зандик. — Странные люди часто становятся гениями. — Ты считаешь себя гением? — Я считаю себя умнее большинства людей. Это объективный факт. Розалина фыркнула, но не стала спорить. Она уже поняла, что спорить с Зандиком — всё равно что спорить с учебником. Бесполезно. — Ладно, гений, — сказала она. — Давай рисовать дальше. У нас ещё пол-листа пустые. И они продолжили работу. --- В конце занятия Яэ Мико собрала все плакаты и развесила их на стене. Дети столпились вокруг, разглядывая работы друг друга. Плакат Итто и Горо был ярким и хаотичным — много красок, кривых линий и отпечатков пальцев. Плакат Кокоми и Синобу — аккуратным и детальным, с подписанными именами всех членов семьи. Плакат Хэйдзо и Томы — забавным, с карикатурами. Плакат Феофана и Скарамуччи выделялся среди остальных. Он был… красивым. Действительно красивым. Скарамучча, как оказалось, прекрасно рисовал — его линии были чёткими и изящными. Он изобразил две семьи рядом: одну — большую, с фигурами отца, матери и двух сыновей (Феофан настоял, чтобы его тоже включили, а не рисовали отдельно), и другую — маленькую, с одинокой фигурой ребёнка и высокой мужской тенью за его спиной. — Кто это? — спросила Яэ Мико, указывая на тень. — Мой отец, — ответил Скарамучча. — Я не знаю, как он выглядит. Поэтому нарисовал тень. В группе стало тихо. Даже Итто перестал шуметь. — Это… очень выразительно, — сказала Яэ Мико, и в её голосе впервые не было насмешки. — Молодец, Скарамучча. Тот ничего не ответил, но Феофан заметил, как его плечи чуть расслабились. Плакат Зандика и Розалины вызвал смешанную реакцию. Половина, нарисованная Розалиной, была великолепна — особняк, виноградники, герб семьи. Половина Зандика выглядела как техническая схема — квадраты, стрелки, подписи мелким почерком. — Что это? — спросил Итто, тыкая пальцем в схему. — Это оптимальная модель семейных отношений, — ответил Зандик. — Видите? Вот здесь — родительский блок. Здесь — детский. Здесь — каналы коммуникации. А вот здесь — зона конфликтов. Я обозначил её красным. — Зона конфликтов? — переспросила Яэ Мико с интересом. — Да. В каждой семье есть конфликты. Я подумал, что будет честно обозначить их на схеме. Яэ Мико рассмеялась — легко, искренне. — Зандик, ты уникальный ребёнок, — сказала она. — Никогда не меняйся. — Я не планирую, — серьёзно ответил тот. После занятия, когда дети собирались на обед, Скарамучча неожиданно подошёл к Феофану. — Твоя семья, — сказал он. — Ты нарисовал себя рядом с братом. Хотя он тебя обижает. Феофан напрягся. — Откуда ты знаешь? — Я видел синяки, — просто ответил Скарамучча. — У тебя на руке. И на шее. Ты их прячешь, но я заметил. Феофан инстинктивно коснулся воротника рубашки. — Это не твоё дело. — Знаю, — Скарамучча пожал плечами. — Но я хотел сказать… ты не один такой. У меня в старом пансионе тоже были синяки. От старших мальчиков. Они думали, что если я омега, то со мной можно делать что угодно. — И что ты делал? — Я научился давать сдачи, — в глазах Скарамуччи промелькнул опасный огонёк. — Хочешь, научу? Феофан замер. — Зачем тебе это? — Не знаю, — Скарамучча отвернулся. — Может быть, потому что ты единственный, кто не пытается мне понравиться. Кроме Зандика. — Зандик не пытается понравиться никому, — заметил Феофан. — Именно, — Скарамучча улыбнулся. — Поэтому он мне и нравится. И он ушёл, оставив Феофана в растерянности. Этот разговор был… странным. Как и всё, что делал Скарамучча. Но впервые за всё время Феофан почувствовал что-то кроме неприязни. Что-то похожее на понимание. --- Вечером, когда Феофан вернулся домой, его ждал отец. Господин Ли Вэй сидел в гостиной с бокалом вина и просматривал какие-то бумаги. Увидев сына, он отложил документы и поманил его пальцем. — Подойди. Феофан подошёл. Сердце колотилось в груди — отец редко звал его просто так. Обычно это означало, что сейчас будет разговор. И разговор неприятный. — Мне звонил директор пансиона, — сказал отец. — Того, откуда перевёлся мальчик Скарамучча. Феофан замер. — Зачем? — У меня есть деловые связи с его отцом. Верховным комиссаром. Мы обсуждали возможное партнёрство. И он упомянул, что его сын учится с тобой в одной группе. — Отец сделал глоток вина. — Он сказал, что его сын… трудный. Что у него проблемы с поведением. Что он склонен к манипуляциям и агрессии. — Он не агрессивный, — возразил Феофан. — Он просто… одинокий. Отец усмехнулся. — Ты его защищаешь? Ты, которого он, по твоим же словам, обижал? — Он перестал. Мы сделали вместе проект. Он помог мне. Отец долго смотрел на него. Его взгляд был тяжёлым, давящим. — Ты странный, Феофан, — сказал он наконец. — Всегда был странным. Со своим слабым запахом, со своей тихой манерой, со своей непонятной способностью находить общий язык с трудными детьми. Иногда я думаю, что ты не мой сын. Феофан почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Я ваш сын, — прошептал он. — Может быть, — отец отвернулся. — Но я не понимаю тебя. И, честно говоря, не хочу понимать. У меня есть наследник — твой брат. А ты… ты просто омега. Слабый омега. Единственное, на что ты годишься — это удачный брак. И я надеюсь, что ты хотя бы с этим справишься. Он вернулся к своим бумагам, давая понять, что разговор окончен. Феофан постоял ещё немного, а затем медленно вышел из комнаты. Его лицо было спокойным, но внутри бушевала буря. Он поднялся в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать. Слёзы текли по щекам, но он не издавал ни звука. Он не хотел, чтобы кто-то услышал. Не хотел, чтобы кто-то видел его слабость. Он сидел и думал о словах отца. «Ты просто омега. Слабый омега. Единственное, на что ты годишься — это удачный брак». А ещё он думал о словах Зандика. «Ты не слабый. Ты просто другой. Твой запах слабый, но это не значит, что ты сам слабый». И о словах Скарамуччи. «Ты не один такой. Хочешь, научу давать сдачи?» Он вытер слёзы и посмотрел в окно. Там, за стеклом, сгущались сумерки. Где-то вдалеке, в другом конце города, Зандик, наверное, читал свою книгу по анатомии. А Скарамучча, возможно, рисовал в своём альбоме. А Кокоми сидела над книгой сказок. И все они были по-своему одиноки. Но они были вместе. И это давало надежду. --- Следующий месяц принёс новые испытания. В детском саду началась подготовка к ежегодному празднику — Фестивалю цветов, который отмечали в Ли Юэ с большим размахом. Каждая группа должна была подготовить выступление: песню, танец или сценку. Яэ Мико, разумеется, решила, что группа «Пион» будет ставить театральную постановку. — Мы покажем «Легенду о Нефритовом драконе», — объявила она. — Это классическая история о том, как дракон спустился с небес и научил людей мудрости. Дети оживились. Итто немедленно заявил, что будет драконом, и начал бегать по комнате, рыча и размахивая руками. Горо пытался его успокоить. Синобу предложила себя на роль рассказчика, а Хэйдзо — на роль мудреца. Кокоми согласилась быть принцессой. — А Феофан будет принцем, — сказала Яэ Мико, сверяясь со списком. — Принцем? — переспросил Феофан. — Но принцы — это обычно альфы. — В нашей постановке принц будет омегой, — отрезала Яэ Мико. — У нас инклюзивный театр. Привыкай. — А я? — спросил Зандик, поднимая руку. — Ты будешь драконом. Итто, который всё ещё бегал по комнате, замер на месте. — Но я хотел быть драконом! — возмутился он. — Ты будешь стражником, — сказала Яэ Мико. — У тебя громкий голос. Это идеально для стражника. Итто открыл рот, чтобы возразить, но Горо вовремя дёрнул его за рукав. — Стражник — это круто, — прошептал он. — У стражника есть меч. — Меч? — глаза Итто загорелись. — Настоящий? — Игрушечный. Но похож на настоящий. — Ладно! — Итто просиял. — Я буду стражником! — А я? — раздался голос от двери. Все обернулись. Скарамучча стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на Яэ Мико с выражением, которое не предвещало ничего хорошего. — Ты, — сказала Яэ Мико, и её улыбка стала шире, — будешь тенью дракона. — Тенью? — переспросил Скарамучча. — Это что за роль? — Очень важная, — заверила его Яэ Мико. — Тень следует за драконом повсюду. Она — его второе «я». Она говорит то, что дракон боится сказать вслух. Скарамучча перевёл взгляд на Зандика, который уже листал сценарий, и его губы изогнулись в усмешке. — Значит, я буду следовать за драконом повсюду? — уточнил он. — И говорить то, что он боится? — Именно. — Я согласен. Феофан почувствовал, как внутри снова зашевелилось то самое тёмное чувство. Скарамучча будет играть тень Зандика. Это значит, они будут много времени проводить вместе. Репетировать. Обсуждать роли. Находиться рядом. — А принц, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — с кем будет взаимодействовать? — С драконом, конечно, — ответила Яэ Мико. — По легенде, принц спасает дракона от заклятия. В финале они… ну, вы увидите. Феофан встретился взглядом с Зандиком. Тот смотрел на него поверх сценария, и в его глазах было что-то новое. Что-то, чего Феофан раньше не замечал. Интерес. И, может быть, предвкушение. — Репетиции начались на следующий же день. Яэ Мико превратила игровую комнату в театральную студию — расставила стулья, развесила декорации, достала костюмы из кладовой. Дети были в восторге. Даже те, кто не получил главных ролей, с энтузиазмом помогали с реквизитом и суфлировали. Первая репетиция прошла хаотично. Итто, забыв, что он стражник, снова попытался рычать, как дракон. Горо пришлось напоминать ему, что дракон — это Зандик. Синобу, которая была суфлёром, отчаялась докричаться до актёров и просто села в углу с книгой. Хэйдзо, игравший мудреца, импровизировал так, что текст сценария изменился до неузнаваемости. Но постепенно, репетиция за репетицией, постановка начала обретать форму. Зандик оказался на удивление хорошим актёром — он говорил чётко, без эмоций, но именно эта отстранённость придавала его дракону особый, потусторонний шарм. Феофан играл принца с искренностью, которой сам от себя не ожидал. А Скарамучча… Скарамучча был великолепен в роли тени. Он двигался плавно, говорил вкрадчиво, и его глаза горели в полумраке. Он действительно стал вторым «я» дракона — тем, кто шепчет ему на ухо сомнения и страхи. — Ты не справишься, — говорил он голосом тени, обращаясь к дракону. — Ты слишком слаб. Ты никому не нужен. Все, кого ты любишь, покинут тебя. Зандик, игравший дракона, вздрагивал от этих слов — так убедительно, что Феофан на мгновение забывал, что это игра. — Это всего лишь роль, — сказал он Зандику после одной из репетиций. — Ты же знаешь? — Знаю, — ответил тот. — Но он говорит очень убедительно. Как будто сам в это верит. — Может быть, он и верит, — тихо сказала Кокоми, которая слышала их разговор. — Может быть, он говорит о себе. Феофан задумался. Он вспомнил рисунок Скарамуччи — одинокую фигуру и тень отца. Вспомнил его слова: «У меня нет семьи». И ему стало холодно. — Кульминацией репетиционного периода стал день, когда дети впервые надели костюмы. Это было волшебно — даже скептически настроенный Зандик не смог сдержать удивлённого вздоха, когда увидел себя в зеркале. Костюм дракона был тёмно-синим, с серебряными чешуйками, которые переливались при каждом движении. Маска, закрывавшая верхнюю часть лица, делала его загадочным и почти взрослым. Феофан, в костюме принца — белом с золотом, с плащом, расшитым жемчугом, — замер, увидев Зандика в полном облачении. — Ты выглядишь… — начал он и запнулся, не в силах подобрать слово. — Странно? — подсказал Зандик. — Нет. Красиво. Как настоящий дракон. Зандик моргнул. — Драконы не бывают красивыми. Они бывают устрашающими. — Ты и устрашающий, и красивый, — выпалил Феофан и тут же покраснел, осознав, что сказал. Зандик долго смотрел на него. Его тёмные глаза, казалось, изучали лицо Феофана с особой тщательностью — так он обычно смотрел на схемы в книгах по анатомии. — Ты тоже, — сказал он наконец. — Красивый. Для принца. — Для принца? — переспросил Феофан. — Для человека в целом, — поправился Зандик. — Я недостаточно изучил эстетические стандарты, чтобы дать более точную оценку. Но ты выглядишь… приятно для глаз. — Это самый странный комплимент, который я когда-либо слышал, — заметила Кокоми, которая проходила мимо в костюме принцессы. — Это не комплимент, — возразил Зандик. — Это объективное наблюдение. — Для тебя всё — объективное наблюдение, — вздохнула Кокоми. — Но когда-нибудь ты поймёшь разницу. — Когда? — Когда подрастёшь. Скарамучча, который стоял в углу в костюме тени — чёрном, облегающем, с длинными рукавами, скрывающими руки, — молча наблюдал за этой сценой. Его глаза, подведённые тёмным для роли, казались ещё больше и ещё темнее. И в них горел огонь. Не добрый огонь. — Генеральная репетиция прошла за два дня до праздника. Всё шло хорошо — дети выучили текст, движения, мизансцены. Яэ Мико сидела в «зрительном зале» и делала пометки в блокноте. Кудзё Сара следила за дисциплиной. Но ближе к финалу случилось непредвиденное. По сценарию, тень дракона должна была исчезнуть в конце — раствориться, когда дракон побеждал свои страхи. Скарамучча должен был произнести последний монолог и уйти за кулисы, оставив Зандика одного на сцене. Но когда наступил этот момент, Скарамучча не ушёл. Он стоял перед Зандиком — тень, которая отказалась исчезать, — и смотрел на него. Тишина затягивалась. Дети за кулисами замерли. Яэ Мико подняла голову от блокнота. — Скарамучча? — позвала она. — Твоя реплика. Но Скарамучча не слушал. Он шагнул к Зандику — ближе, чем было по сценарию. Его лицо было совсем рядом с лицом дракона. — Ты думаешь, что можешь победить свои страхи? — прошептал он, и это не было репликой из пьесы. Это было что-то другое. Что-то личное. — Ты думаешь, что кто-то может тебя спасти? Зандик не отступил. Он смотрел на Скарамуччу — спокойно, без страха, — и ждал. — Я не нуждаюсь в спасении, — сказал он. — Я сам спасу себя. — Все так говорят, — усмехнулся Скарамучча. — А потом оказывается, что они не могут. Что они слабые. Что им нужен кто-то ещё. — Возможно, — согласился Зандик. — Но этот «кто-то» — не ты. Скарамучча замер. Его лицо, обычно такое надменное, на мгновение стало уязвимым. Открытым. Как будто Зандик ударил его — не кулаком, а словами. — Скарамучча! — голос Яэ Мико стал строже. — Прекрати импровизировать. Уходи со сцены. Скарамучча медленно, очень медленно отступил. Его глаза всё ещё были прикованы к Зандику. — Это ещё не конец, — тихо сказал он. — Дракон и его тень связаны навсегда. Ты можешь прогнать меня со сцены. Но не из своей жизни. И он ушёл — не так, как было по сценарию, а по-своему: медленно, спиной вперёд, не отрывая взгляда от Зандика. Тень, которая отказалась исчезать. За кулисами воцарилась тишина. Феофан, который ждал своего выхода, видел всё. Он видел, как Скарамучча подошёл слишком близко. Видел, как он говорил не по сценарию. Видел, как он смотрел на Зандика — с голодом, с одержимостью, с чем-то тёмным и пугающим. И в этот момент он понял: это не игра. Скарамучча не притворяется. Его чувства к Зандику — настоящие. И они никуда не исчезнут. — Феофан, — позвала Синобу, — твой выход! Он встряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и вышел на сцену. Яркий свет ударил в глаза. Он увидел Зандика, стоящего в центре, и на мгновение забыл обо всём. О Скарамучче. О страхах. О предчувствиях. — Я пришёл, чтобы спасти тебя, дракон, — произнёс он свою реплику. — Я не нуждаюсь в спасении, — ответил Зандик по тексту, но его глаза смотрели на Феофана иначе. Теплее. — Возможно, — Феофан шагнул ближе, — но я всё равно здесь. — Это глупо. — Да. Но я всё равно здесь. Зандик на мгновение замолчал, и Феофан увидел, как его губы дрогнули — не в усмешке, а в чём-то другом. В чём-то, что можно было назвать улыбкой. — Тогда оставайся, — сказал он. — Раз уж пришёл. И Феофан улыбнулся в ответ. Где-то за кулисами, в темноте, стоял Скарамучча и смотрел на них. Его пальцы сжимали край занавеса. Его глаза горели. Он не проиграл. Ещё нет. Это был только первый акт. --- Фестиваль цветов наступил внезапно — так всегда бывает с событиями, которых ждёшь слишком долго. Утром этого дня Феофан проснулся раньше обычного, ещё до того, как няня пришла его будить. Он лежал в постели, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри всё дрожит — не от страха, а от предвкушения. Сегодня они покажут спектакль. Сегодня он выйдет на сцену перед полным залом — перед родителями, воспитателями, приглашёнными гостями. Сегодня всё должно быть идеально. Он оделся особенно тщательно. Белая рубашка с золотыми пуговицами (мама подарила на день рождения), тёмные брюки, начищенные до блеска туфли. Пригладил волосы — они вечно торчали в разные стороны, сколько ни причёсывай. Посмотрел на себя в зеркало и остался недоволен. Слишком бледный. Слишком худой. Слишком… незаметный. — Ты прекрасно выглядишь, мой маленький нефрит, — раздался голос от двери. Он обернулся. Мама стояла в дверях, опираясь на косяк. Она была одета в своё лучшее платье — тёмно-синее, с серебряной вышивкой, которое она не надевала уже несколько месяцев. Её лицо всё ещё было бледным, а под глазами залегли тени, но она улыбалась. — Мама! — Феофан подбежал к ней и обнял. — Ты встала! — Я не могла пропустить твой спектакль, — она погладила его по голове. — Это же твой дебют. Я должна быть там. — Но доктор сказал… — Доктор сказал, что мне нужен покой, — перебила она. — Но покой — это не только лежать в постели. Иногда покой — это видеть, как твой сын счастлив. Феофан прижался к ней крепче. От мамы пахло лавандой и лекарствами, но сегодня этот запах казался ему самым прекрасным на свете. — Я буду играть принца, — сказал он. — Принца, который спасает дракона. — Я знаю. Ты рассказывал. Много раз. — Она улыбнулась. — А кто играет дракона? — Зандик. Мой друг. — Тот самый мальчик, о котором ты постоянно говоришь? Феофан покраснел. — Я не постоянно… — Постоянно, — мама тихо рассмеялась. — Но это хорошо. Я рада, что у тебя есть друг. Она не сказала больше ничего, но её глаза — усталые, всё понимающие — смотрели на него с каким-то особенным выражением. Как будто она знала что-то, чего он сам ещё не понимал. — Пойдём, — сказала она. — Отец уже ждёт в экипаже. Феофан помог маме спуститься по лестнице (она опиралась на его плечо, и её рука была лёгкой, почти невесомой), и они вместе вышли к экипажу. Отец, сидевший внутри, даже не взглянул на них — он читал какие-то бумаги и делал пометки карандашом. Брат, который тоже ехал на праздник, скорчил недовольную мину. — Из-за твоего дурацкого спектакля я пропускаю тренировку по фехтованию, — буркнул он. — Цзян Чэнь, — тихо, но твёрдо произнесла мама, — это важно для твоего брата. Будь добр, прояви уважение. Брат фыркнул, но промолчал. Мама была единственным человеком в семье, которого он хоть немного слушался. Возможно, потому что она была единственной, кто никогда не повышал на него голос. Когда они приехали в детский сад, Феофан увидел, что здание преобразилось. Повсюду висели гирлянды из живых цветов — пионов, хризантем, орхидей. На лужайке перед входом установили сцену с бархатным занавесом. Повсюду сновали родители — нарядные, оживлённые, с букетами и сладостями для детей. Пахло цветами, свежей выпечкой и праздником. — Иди, — сказала мама, легонько подталкивая его. — Тебе нужно готовиться. А мы найдём свои места. — Ты будешь смотреть? — спросил Феофан. — Конечно. В первом ряду. Он побежал к служебному входу, где уже толпились другие дети. Итто, в костюме стражника, размахивал игрушечным мечом и чуть не сбил с ног Горо. Кокоми, в платье принцессы, спокойно сидела на скамейке и повторяла текст. Синобу, как всегда, помогала всем — поправляла костюмы, подсказывала забытые реплики, успокаивала нервничающих. — Феофан! — окликнула она. — Иди скорее, тебя уже ждут! Он пробрался сквозь толпу к импровизированной гримёрной. Зандик уже был там — в костюме дракона, с маской в руках. Он стоял у зеркала и смотрел на своё отражение с таким выражением, будто видел себя впервые. — Волнуешься? — спросил Феофан. — Нет, — ответил Зандик. — Это просто выступление. Вероятность ошибки — около двенадцати процентов. Это приемлемый риск. — Ты посчитал вероятность? — Разумеется. Феофан улыбнулся. Типичный Зандик. — А я волнуюсь, — признался он. — Вдруг я забуду текст? Вдруг споткнусь? Вдруг… — Ты не забудешь, — перебил его Зандик. — Ты повторял текст сорок семь раз. Я считал. — Ты считал? — Я всегда считаю. Феофан не знал, смеяться или удивляться. Он выбрал смеяться. — Ты невозможный, — сказал он. — Это комплимент? — Да. — Тогда спасибо. В гримёрную заглянула Яэ Мико. Сегодня она была одета в праздничное кимоно с цветочным узором, и её волосы были уложены в сложную причёску. — Готовы, мои маленькие звёзды? — спросила она. — Зал полон. Даже госпожа Райдэн почтила нас своим присутствием. — Директриса? — удивился Феофан. — Она будет смотреть? — Разумеется. Она смотрит все выступления. И делает выводы. — Яэ Мико подмигнула. — Так что не подведите. Феофан сглотнул. Давление только что увеличилось в несколько раз. — Мы не подведём, — спокойно сказал Зандик. — Я рассчитал вероятность успеха. Она составляет восемьдесят восемь процентов. — Всего восемьдесят восемь? — удивилась Яэ Мико. — Остальные двенадцать — это непредвиденные обстоятельства. Например, Итто может забыть, что он стражник, и снова начать рычать. Яэ Мико рассмеялась. — Справедливо. Ладно, через пять минут начинаем. Будьте готовы. Она ушла, и Феофан остался с Зандиком вдвоём. В гримёрной было тихо — только издалека доносился гул голосов из зала. — Зандик, — тихо позвал Феофан. — Да? — Что бы ни случилось… ты мой лучший друг. Я хочу, чтобы ты знал. Зандик повернулся к нему. Его лицо под маской было серьёзным. — Я знаю, — сказал он. — Ты тоже мой лучший друг. Единственный. — У тебя есть и другие друзья. Кокоми. Даже Скарамучча, наверное… — Нет, — перебил Зандик. — Они не такие, как ты. Ты — первый. Единственный. Я не умею дружить, но с тобой у меня получается. Феофан почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он заморгал, пытаясь их сдержать — нельзя плакать перед выходом на сцену, нельзя. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что ты есть. Зандик на мгновение замолчал. А потом — впервые за всё время их знакомства — он сам, без подсказки, шагнул вперёд и обнял Феофана. Неуклюже, неловко, как будто он читал об объятиях в книге, но никогда не пробовал на практике. — Это называется «объятие», — сказал он. — Я читал, что так люди выражают поддержку. Правильно делаю? Феофан рассмеялся сквозь слёзы. — Правильно. Очень правильно. Они стояли так несколько секунд — два маленьких человека в костюмах дракона и принца, — а потом в дверь постучали. — Выходите! — крикнула Синобу. — Начинаем! — Спектакль прошёл идеально. Почти идеально. Итто, вопреки прогнозам Зандика, ни разу не зарычал — он честно играл стражника и даже умудрился запомнить все три свои реплики. Горо, стоя за кулисами, показывал ему большой палец. Синобу суфлировала так тихо, что её никто не слышал, кроме актёров. Кокоми была великолепна в роли принцессы — её голос звучал чисто и звонко. Хэйдзо, игравший мудреца, снова немного отошёл от текста, но его импровизация была такой удачной, что Яэ Мико не стала его останавливать. Феофан играл принца с такой искренностью, что несколько зрителей в первом ряду (включая его маму) прослезились. А Зандик… Зандик был великолепен. Его дракон был холодным и отстранённым в начале, но постепенно, сцена за сценой, он оттаивал. И когда в финале принц освободил его от заклятия, а тень исчезла, растворившись в луче света, дракон впервые улыбнулся — настоящей, человеческой улыбкой. Скарамучча сыграл тень так, что по залу пробежал холодок. Его голос, вкрадчивый и опасный, заставлял зрителей задерживать дыхание. А когда он исчез — медленно, неохотно, как будто его вырывали из этого мира силой, — раздались аплодисменты. Когда занавес опустился, дети вышли на поклон. Зал взорвался овациями. Феофан стоял на сцене, щурясь от яркого света, и искал глазами маму. Он нашёл её — она сидела в первом ряду и хлопала, и по её щекам текли слёзы. Рядом с ней сидел отец, и он… он тоже хлопал. Сдержанно, без эмоций, но всё же. Феофан улыбнулся. В этот момент он чувствовал себя счастливым. По-настоящему счастливым. — После спектакля был банкет. Детям разрешили есть сладости сколько угодно (Итто немедленно этим воспользовался и объелся так, что Горо пришлось вести его к доктору). Родители общались, обменивались впечатлениями, хвалили детей. Феофан стоял у стола с угощениями, когда к нему подошла госпожа Райдэн. — Это было впечатляюще, — сказала она. — Ты хорошо играл. — Спасибо, госпожа директриса, — вежливо ответил Феофан. — Я наблюдала за тобой, — продолжила она. — Не только сегодня. Всё это время. Ты интересный ребёнок, Феофан. У тебя слабый запах, но сильный дух. Это редкое сочетание. Феофан не знал, что ответить. Он просто молчал. — Береги это, — сказала госпожа Райдэн. — Твой дух — это то, что будет вести тебя по жизни. Не позволяй никому его сломить. И она ушла, оставив его в растерянности. Феофан смотрел ей вслед и думал о её словах. «Сильный дух». Раньше ему никто такого не говорил. — О чём задумался? — раздался голос рядом. Это был Зандик. Он снял маску дракона, но всё ещё был в костюме — тёмно-синем, с серебряными чешуйками. — О словах директрисы, — ответил Феофан. — Она сказала, что у меня сильный дух. — Это правда, — кивнул Зандик. — Я тоже это заметил. — Ты заметил? — Я же говорил: я наблюдаю за тобой. — Он взял со стола пирожное и откусил. — Ты не сдаёшься, даже когда трудно. Даже когда твой брат обижает тебя. Даже когда другие дети смеются. Это впечатляет. — Ты знаешь о брате? — Я заметил синяки, — просто сказал Зандик. — И я знаю, что ты их прячешь. Феофан опустил голову. — Это не его вина, — тихо сказал он. — Отец говорит, что альфы должны быть сильными. Что омеги — слабые. Брат просто… повторяет. — Это не оправдание, — отрезал Зандик. — Сила не в том, чтобы бить слабых. Сила в том, чтобы защищать их. Феофан поднял на него глаза. — Откуда ты это знаешь? — Из книги, — Зандик помолчал, а потом добавил: — И из собственного опыта. Я был слабым. В приюте. До того, как дядя забрал меня. Старшие мальчики били меня, потому что я был странным. Потому что я не плакал, когда мне делали больно. Потому что я читал книги вместо того, чтобы играть в футбол. — И что ты делал? — Ничего, — Зандик пожал плечами. — Я не мог дать сдачи. Я был меньше и слабее. Но я запоминал. Лица, имена, слова. Я знал, что когда-нибудь вырасту и стану сильнее. И тогда они заплатят. Феофан почувствовал, как по спине пробежал холодок. В голосе Зандика прозвучало что-то тёмное. Что-то, что пугало — и одновременно притягивало. — Ты уже отомстил им? — спросил он. — Нет, — ответил Зандик. — Но я помню каждого. Они замолчали. Где-то в другом конце зала Итто громко смеялся, а Горо пытался отобрать у него пятое пирожное. Кокоми разговаривала с мамой, которая наконец смогла приехать с Ватацуми. Синобу помогала убирать реквизит. Хэйдзо оживлённо обсуждал что-то с Томой. А в углу, у окна, стоял Скарамучча. Он был один — его отец, Верховный комиссар, не приехал на праздник. «Срочные дела», — сказали секретари. Скарамучча смотрел на Зандика и Феофана, и в его глазах была тоска. Глубокая, тёмная, всепоглощающая. Феофан перехватил его взгляд и на мгновение почувствовал укол совести. Скарамучча тоже был одинок. Может быть, даже более одинок, чем они все. Но он выбрал неправильный способ справляться с этим. Он выбрал агрессию. Манипуляции. Одержимость. И Феофан знал: это ещё не конец. Их история только начинается. — Праздник закончился. Дети разъехались по домам. Феофан сидел в экипаже между мамой и отцом и смотрел в окно на проплывающие мимо улицы Ли Юэ. Город был украшен цветами — фестиваль продолжался, и повсюду горели фонарики. — Ты хорошо играл, — сказал отец, не отрываясь от своих бумаг. Феофан вздрогнул. Отец редко хвалил его. — Спасибо, — тихо ответил он. — Госпожа Райдэн сказала, что у тебя потенциал. — Она сказала это? — Да. — Отец наконец поднял глаза. — Это хорошо. Если ты будешь хорошо учиться, возможно, из тебя выйдет толк. Это был не комплимент. Это была констатация факта. Но для Феофана это было больше, чем он ожидал. Мама сжала его руку под пледом. Она ничего не сказала, но её глаза сияли. Дома, когда Феофан уже лежал в постели, мама пришла поцеловать его на ночь. — Я горжусь тобой, мой маленький нефрит, — прошептала она. — Ты был прекрасен. — Спасибо, мама. — Твой друг… Зандик. Он хороший мальчик. — Да. Самый лучший. Мама улыбнулась и погладила его по голове. — Береги его. Такие друзья, как он, встречаются раз в жизни. — Я буду беречь, — пообещал Феофан. Мама поцеловала его в лоб и вышла, оставив дверь чуть приоткрытой — чтобы в комнату проникал свет из коридора. Феофан лежал в темноте и думал о прошедшем дне. О спектакле. О словах директрисы. Об объятии с Зандиком. И о взгляде Скарамуччи. Он не знал, что ждёт их впереди. Но он знал одно: сегодня он был счастлив. И это счастье стоило того, чтобы за него бороться. --- А где-то в другом конце города, в пустом доме, который никогда не был домом, сидел мальчик с фиолетовыми глазами и смотрел на фотографию. На фотографии был его отец — Верховный комиссар, — улыбающийся на каком-то приёме. Рядом с ним стояли незнакомые люди. Сына на фотографии не было. Скарамучча перевернул фотографию и положил её на стол. — У меня нет семьи, — прошептал он в пустоту. — Но я найду того, кто станет моей семьёй. Чего бы это ни стоило. И он закрыл глаза, представляя лицо Зандика. Его тёмные глаза. Его спокойный голос. Его сильный запах. Он будет его. Обязательно будет. Чего бы это ни стоило.