Под чужими звёздами

Орков становилось меньше, но они всё ещё лезли. Алем сражалась рядом с Боромиром, чувствуя, как силы покидают её. Рука болела, плечо ныло. Руки забились так, что перестали слушаться. Голова всё ещё отдавала приказы — «подними меч», «блок», «ударь», — но руки опускались, тяжелели с каждым мгновением. Она осознавала: это последний рывок. Надо держаться. Надо перетерпеть. Но тело отказывалось подчиняться. Нагрудник из плотной кожи, который Боромир заставил её надеть в оружейной, оказался кстати. Удар орка пришёлся в грудь — кожа приняла на себя большую часть силы, смягчив удар. Алем покачнулась, но устояла. — Держись! — крикнул Боромир, рубя орка. Она кивнула, отбивая следующий удар. А потом, когда казалось, что силы кончились совсем, что руки больше не поднимут меч, — вдруг пришло второе дыхание. Не облегчение. Не прилив сил. А что-то другое — будто тело переключилось на другой режим. Меч в правой руке стал слишком тяжёлым, и Алем, почти не думая, сунула его в ножны. Харадримы наступали с фланга. Алем заметила одного — высокого, с кривой саблей, который слишком медленно поднимал оружие. Она нырнула под его руку, сократила дистанцию и врезала кулаком в челюсть. Кость хрустнула, харадрим выронил саблю, схватился за лицо. Боромир добил его мечом. Второй попытался ударить её копьём. Она ушла в сторону, перехватила древко, дёрнула на себя — и в тот же миг врезала коленом в живот. Противник согнулся, и она добавила локтем в висок. Он рухнул и больше не пошевелился. Она была в своей стихии. Рукопашный бой — то, что она знала лучше всего. Меч был лишь дополнением. Третий харадрим замахнулся, но Алем не стала ждать. Она бросилась вперёд, уходя в низкую стойку, и врезала правой в челюсть — снизу вверх, глухо, сильно. На камни брызнула кровь. — Хорошо бьёшь, — сказал Боромир, отбивая орка. — Спасибо, что заметил, — выдохнула она. И вдруг — странное ощущение. Холод. Он пошёл от её правой руки, от того места, где серебрилась отметина. Холод, который она чувствовала только один раз — в ту первую ночь, когда ударила назгула. Но сейчас он был другим. Не пугающим. Алем замерла на секунду, опустила взгляд на руку. Серебристая нить исчезла. Что происходит? Не потускнела, не побледнела — исчезла. Кожа была чистой, будто ничего и не было. Её радость перебил Боромир. — Алем! — крикнул Боромир. — Не замирай! Она встряхнулась, поняла, что не время. И вдруг — следующее мгновение, которое она пропустила. Орк вынырнул из дыма, занёс клинок. Алем собралась поднять щит, но вспомнила, что он раскололся в прошлой схватке. Не успела отступить. Не успела даже закричать. Боромир оказался перед ней. Рванулся откуда-то сбоку, заслонил её собой, и клинок орка, скользнул по его наплечнику, нашёл щель между пластинами и полоснул по плечу. Не глубоко — доспех принял на себя большую часть удара, — но больно. Боромир стиснул зубы, из горла послышался низкий, рычащий звук, он коротко выдохнул и, не давая орку опомниться, пронзил его мечом — один раз, точно, без замаха. Орк рухнул. — Боромир! — крикнула Алем. — Не стой! — крикнул он. — Прикрывай! Они сражались спина к спине, и это было единственное, что спасало их от удара сзади. Меч Алем двигался всё тяжелее, руки почти не слушались. Она блокировала удар — слишком сильный, слишком тяжёлый. Орк наседал, его клинок давил на её меч, и она понимала: левая рука не успеет, не сможет ударить. Дистанция слишком маленькая, сил почти нет. Боромир почувствовал. Резко крутанулся, прикрывая их обоих от нового врага, и в то же мгновение вложил ей в левую руку кинжал — короткий, тяжёлый, с тёмной рукоятью. — Бей! — приказал он. Алем ушла вниз, и коротким движением вогнала кинжал между рёбер орка. Тот замер, выронил оружие и осел на камни. Она выдернула кинжал, перехватила удобнее. Теперь меч в одной руке, кинжал — в другой. Они снова прижались спинами, и бой продолжился. Алем отбивалась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Её саму ранили — неглубоко, по касательной, в предплечье. Кровь текла по рукаву, но это было не страшно. Страшно было смотреть на его плечо, где ткань быстро наливалась тёмным. — Отходим! — крикнул кто-то. — Отходим! Мир поплыл, звуки стали приглушёнными, будто она погружалась под воду. Только чьи-то руки, поддерживающие под локоть, и голос Боромира где-то за спиной: «Несите её. Я остаюсь».

***

Поляна начиналась с дерева. Огромное, раскидистое, с ветвями, которые уходили в небо и там, наверху, терялись в лунном свете. К одной из нижних ветвей была привязана качеля — старая, деревянная, и вся обвитая цветами. Белыми, сиреневыми, с длинными гибкими стеблями, они свисали почти до земли, и когда ветер шевелил листву, качеля медленно покачивалась, будто ждала кого-то. Вокруг пахло чем-то сладким, цветочным, неуловимым. Воздух был тёплым, густым, и, будто светился. Луна висела низко, огромная, круглая, и от неё по поляне разбегались серебряные дорожки. Девушка танцевала. Она кружилась на траве — в невесомых, струящихся одеждах, которые мерцали в лунном свете. Её волосы разлетались, и Алем не видела лица, но знала: это эльф. Только они так двигаются — плавно, будто не касаясь земли. Из кустов, из-за цветущих зарослей, кто-то смотрел. Алем чувствовала его взгляд — тёплый, внимательный. Она не видела лица, не могла разобрать, мужчина это или женщина, старый или молодой. Образы менялись, текли, как вода. Но она знала. Она знала, кто там. И вдруг — голос. Негромкий, чуть хрипловатый, но чистый, как струна. — Научи меня танцевать, о Тинувиэль. Алем замерла. Тинувиэль? Это же… сказание о Берене и Лутиэн. Как я сюда попала? Она повернулась. И вдруг поняла, что танцующая девушка — это она. Из зарослей вышел он. Боромир. Не тот, которого она оставила на поле боя — в пыли, с раненым плечом, с синяками и кровью на лице. Другой. Чистый. С ухоженной бородой, без единой царапины. На нём была светлая рубаха, мягкая, расслабленная, с завязками на горле. Он не спешил. Не командовал. Просто шёл к ней — открыто, спокойно, будто всегда знал, что она здесь. Алем села на качелю. Доски чуть скрипнули, цветы качнулись, и Боромир встал за спиной. Его руки легли на верёвки, и качеля начала мягко раскачиваться. Вперёд — назад. Вверх — вниз. Ветер гладил лицо, волосы, и Алем вдруг почувствовала, как напряжение последних дней отпускает. Не сразу — по кусочкам. Сначала плечи, потом шея, потом грудная клетка, где всё было сжато в комок. Она рассмеялась. Чисто, звонко, по-детски — не сдерживаясь, не оглядываясь. Просто — от счастья. Она улыбалась во сне. И не хотела просыпаться. Но понимала что это видение уже покидает её. Открыв глаза, она поняла что находится в лазарете. Серый потолок. Запах крови и трав. Приглушённые стоны раненых. Арагорн сидел рядом, проверял повязку. Он отжал мокрую ткань и провел ею по лбу Алем. — Ты потеряла много крови, — сказал Арагорн. — Постарайся не вставать, тебе нужно отдохнуть. Она кивнула. Сон уже таял, утекал сквозь пальцы, оставляя после себя только странное, щемящее чувство — будто она прикоснулась к чему-то очень важному, но забыла, к чему именно. Рядом, на соседней койке, лежал Боромир. Бледный, с перевязанным плечом, но живой. Алем повернула голову к Боромиру. — Жив? — спросила она. — Жив, — ответил он. — Раны затянутся. Она закрыла глаза, чувствуя, как облегчение разливается по телу.

Алем хотела спросить ещё что-то, но в этот момент тяжёлая дверь лазарета скрипнула, пропуская внутрь вечерний свет и пыль с улицы. В проёме показался Эомер. Он был бледен, весь в грязи и крови, но держался прямо. Глаза его горели — от боли, от ярости, от скорби. Эомер подошёл к Арагорну, остановился рядом. Наклонился, что-то тихо сказал — Алем не расслышала слов, только напряжение в его голосе. Арагорн слушал не перебивая, потом так же тихо ответил. Эомер покачал головой, добавил ещё несколько фраз — резко, отрывисто. Арагорн помолчал, глядя куда-то сквозь него, потом кивнул и, не говоря ни слова, поднялся и вышел из лазарета. Было видно, что он что-то обдумывает. Какое-то решение, о котором не говорят вслух при раненых. В этот момент Алем почувствовала на себе чей-то взгляд. Боромир открыл глаза. Он не говорил ничего — просто смотрел на неё, наблюдал. И в этом взгляде, сквозь усталость и боль, читалось что-то, от чего у неё сжалось сердце. Она улыбнулась ему. Насколько это было возможно — сквозь израненное лицо, сквозь рассечённую губу, сквозь синяк, расползающийся по скуле. Улыбка вышла кривой, слабой, но живой. Боромир чуть заметно кивнул. — Вы живы, — голос Эомера выдернул их из этих переглядываний. — Что случилось? — спросил Боромир. — Финал битвы мы пропустили. Эомер опустился на скамью рядом с койкой Эовин. Посмотрел на неё — она спала, обессиленная, но живая. — Король Теоден, — сказал он, и голос его дрогнул. — Его конь был смертельно ранен чёрным дротиком Предводителя назгул. Конь упал набок и придавил его. Я думал… я думал, что всё кончено. Алем слушала, затаив дыхание. — Но Эовин, — продолжал Эомер, — она была там. Она замаскировалась под обычного всадника, хотя я запретил ей. Она отрубила голову чудовищу назгула, а потом… с помощью этого маленького хоббита, Мериадока… она убила самого Короля-Чародея. Он замолчал, сжав кулаки. — Я успел проститься с дядей, — сказал он. — Он передал мне власть. А потом… потом я увидел Эовин на земле, без сознания. Я думал, она мертва. Боромир молчал. Алем смотрела на свою руку — на чистые костяшки, где раньше была серебристая отметина. Когда ты пронзила назгула… В тот самый момент. Тогда отметка исчезла. — Я обезумел от горя и ярости, — сказал Эомер. — Повёл войско в атаку на харадрим. Это едва не погубило нас. Мы потеряли столько воинов… — Но вы выстояли, — сказал Боромир. Он посмотрел в окно, где за стенами лазарета уже смеркалось. — Когда на юге показались чёрные корабли пиратов Умбара, мы думали — это конец. Все думали. Но на кораблях оказался Арагорн — с Леголасом, с Гимли, с сыновьями Эльронда, с войсками южных провинций. Они ударили в тыл Мордору. С того момента исход битвы был предрешён. Он замолчал, устало провёл рукой по лицу. — Мы победили, — сказал он. — Но цена… цена слишком велика. Никто не ответил. Алем смотрела на Эовин, которая спала на соседней койке, и думала о том, что эта хрупкая девушка убила Короля-Чародея. О том, что Теоден погиб. О том, что Арагорн пришёл, когда всё было почти потеряно. И о том, что её отметина исчезла именно в тот миг, когда Эовин вонзила меч в назгула. Всё идёт так, как должно, — прозвучали в её голове слова Галадриэли.

***

Рядом зашевелилась Эовин. Она лежала на соседней койке, бледная, с перевязанной рукой, но глаза уже смотрели осмысленно. — Алем, — позвала она тихо. — Ты жива. — И ты, — ответила Алем, поворачивая голову. — Я рада тебя видеть. Эовин слабо улыбнулась, и на секунду Алем показалось, что она сейчас заплачет. Но нет — девушка из Рохана сдержалась, только заморгала, часто-часто. — Я так боялась, что не успею, — сказала Эовин. — Что вы погибнете, пока мы пробивались через орков. Что город падёт раньше, чем мы войдём в ворота. — Ты очень храбрая, — сказала Алем. — То, что ты сделала… убить Короля-Чародея… — Я не одна, — перебила Эовин. — Мэри — хоббит — он помог. И… я не собиралась. Просто увидела дядю на земле и перестала думать. Они помолчали. В лазарете кто-то застонал, лекари зашептались, зашуршали бинтами. Но здесь, на их узких койках, было тихо и почти спокойно. — Я рада, что ты здесь, — сказала Эовин. — Я тоже, — ответила Алем. Эовин опустила взгляд на свою перевязанную руку, потом снова подняла на Алем. — Знаешь, — сказала она тихо, — я мало с кем могла говорить по-настоящему. В Эдорасе… при дворе… все смотрели на меня как на племянницу короля. Или как на женщину, которую нужно пожалеть. А ты… ты просто смотрела на меня. Не как на сестру Эомера. Просто как... на меня. Алем сжала её здоровую руку — осторожно, чтобы не сделать больно. — Ты — это уже достаточно, — сказала она. — Тебе не нужно быть кем-то ещё. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — ответила Алем. Они улыбнулись друг другу — устало, но искренне. И в этой улыбке, через боль, через бинты, через запах крови и трав, родилось то, что не нужно было называть вслух. Входная дверь снова скрипнула. В лазарет вошёл Фарамир. Он был бледен, перевязан, но держался прямо. — Алем, — сказал он, подходя. — Брат. Вы живы. — Живы, — ответил Боромир. Фарамир перевёл взгляд на Эовин, и его глаза задержались на ней дольше, чем следовало. — Это Эовин из Рохана, — сказала Алем. — Это она убила назгула. — Я слышал, — сказал Фарамир. — Ты сражалась с ним, когда никто не мог. — Он убил моего дядю, — ответила Эовин. — Я не могла остаться в стороне. Фарамир кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — уважение, понимание. — Ты храбрая, — сказал он. Эовин опустила глаза, но уголки её губ дрогнули в слабой улыбке. Фарамир задержался ненадолго, перекинулся парой слов с братом, коротко кивнул Алем и Эовин, и вышел — в лазарете было тесно, и он не хотел занимать место. Следом за ним, почти бесшумно, вошёл Леголас. — Леголас, — сказала Алем. — Ты цел? — Цел, — ответил он, опускаясь на скамью, где только что сидел Фарамир. — Арагорн лечил вас атэласом. Королевский лист лучше действует в руках истинного короля. Ваши раны должны затянуться быстрее. Алем кивнула. Обстановка была спокойной — почти как тогда, в Лориэне, когда они сидели на траве, слушали шелест золотых листьев и говорили о том, как выжить. Только сейчас вместо леса были каменные стены и запах крови. — Леголас, — сказала она после паузы. — Твои советы… они не раз помогали мне в бою. То, что ты говорил тогда, в Лориэне — про «дерись как девчонка», про то, чтобы использовать свои сильные стороны… я вспоминала это каждый раз. — Ты сама сделала всё, — сказал он со своей фирменной, загадочной улыбкой. — Я только показал направление. — Этого было достаточно, — ответила Алем. Алем попыталась встать. Она видела раненых, которые сидели вдоль стены, и понимала что им нет места. — Я хочу в свои покои, если они уцелели. — сказала она. — Этим солдатам койка и помощь целителей нужнее. Ноги не слушались. Она пошатнулась, и Боромир дёрнулся, чтобы поддержать её, но сам едва держался на ногах. — Лежи, — сказал он. — Я сама… — Ты не можешь идти сама. Леголас подошёл к ней, взял под руку. — Я помогу, — сказал он. — Я провожу тебя в покои. Боромир хотел возразить, хотел сделать это сам, но его раны не позволяли. — Спасибо, — сказал он. Леголас кивнул. Они шли медленно. Алем опиралась на эльфа, чувствуя, как ноги дрожат. Боромир шёл следом, не отставая, хотя каждое движение давалось ему с трудом. — Кровь нуменорцев даёт о себе знать, — сказал Леголас, обернувшись к нему. — Твои раны затягиваются быстрее, чем у простых смертных. Алем замерла. — Что это значит? — спросила она. — Нуменорцы — особенные, — ответил Леголас. — Они долго живут. Быстрее восстанавливаются. Они очень выносливы. Почти как эльфы. — Почти, — уточнил Боромир. Леголас усмехнулся. Я никогда не думала об этом. И вообще забыла о том, что из Нуменорцев не только Арагорн. Как я могла забыть? Они дошли до её покоев. Дверь уцелела, внутри всё осталось нетронутым. Леголас помог Алем лечь на кровать, поправил подушку и накрыл одеялом. — Вам обоим нужен отдых, — сказал он. — Боромир, я провожу тебя в твои покои. — Я останусь здесь, — сказал Боромир. Леголас поднял бровь. — Здесь? — Здесь. Леголас многозначительно посмотрел на Алем, потом перевел взгляд на Боромира, потом снова на Алем. В его глазах мелькнуло понимание. Боромир улыбнулся и кивнул. — Хорошо, — сказал Леголас. — Отдыхайте. Ушел он как всегда — быстро, бесшумно и незаметно.

***

— Значит, долгожитель, — сказала Алем, нарушая тишину. — Ещё и лечишься быстро. — Не начинай, — ответил Боромир, опускаясь в кресло у окна. — Это сложно. Ты из великого рода. А я… среднестатистический человек — без рода, без дома. — Не надо так говорить о себе. — его голос стал твёрже. — Это правда, — возразила Алем. — У тебя здесь всё есть. Род, дом, люди, которые за тобой пойдут. Город, который ты защищаешь.Ты проживёшь долгие годы. А я… Боромир молчал несколько долгих секунд. Потом усмехнулся — невесело, но тепло. — По твоим меркам, я в своём нынешнем возрасте почти старик. Сорок один. Зачем тебе такой нужен? Алем не сдержала улыбку. — Двадцать восемь, — сказала она. — Разница не такая большая. — Тринадцать лет. — Для эльфов это миг. — Я не эльф. — Почти. Он усмехнулся, покачал головой. — А в твоём мире? — спросил он. — Двадцать восемь — это много? — О, — Алем вздохнула, — у нас это считается… почти старая дева. Родственники на каждом празднике спрашивают, когда уже замуж. Подруги давно завели детей. А я всё тренируюсь и работаю из дома. — Старая дева? — Боромир поднял бровь. — В двадцать восемь? — Ну да. — Странный у вас мир. — Не то слово, — сказала Алем. — Но знаешь, после всего, что я здесь видела… я перестала переживать по этому поводу. — Это хорошо, — сказал он. Повисла тишина. Алем смотрела на него, на его усталое лицо, на перевязки, на то, как он старается не морщиться от боли. — Места много, — сказала она. — Ложись. Не сиди в кресле раненый. — Алем… — Это глупо, тебе тоже нужен отдых. Не показывай мне свою нуменорскую упертость, я же не под одеяло к себе тебя приглашаю! — Она взяла подушку и положила рядом с собой. — Вот, не переходи эту черту. Так тебе будет спокойнее? — Ну, а это уже лишнее, — улыбнулся он. Боромир вздохнул, поднялся и, осторожно, чтобы не потревожить раны, лёг поверх покрывала на другом краю кровати. Грязный, в пыли, с запёкшейся кровью он перестал о чем-либо думать. — Спокойной ночи, — сказала она. — Спокойной ночи, — ответил он. Боромир смотрел на неё, на её спокойное лицо, на то, как её дыхание становится ровным и глубоким. Мы живы, — думал он. — Мы выжили. И теперь… теперь у нас есть время. Он подождал пока она уснет, некоторое время лежал и смотрел на её спокойное лицо, а потом незаметно ушел из комнаты.