Бог в сталинке

В три часа ночи спальный район полузабытого города на границе с туманами пах мокрой крапивой, дешевым бензином и гнилой древесиной. Се Лянь вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже грязную масляную полосу. Его третья смена за сутки подходила к концу. Официально это место называлось «Центром экологических инициатив», но на деле представляло собой старый складской ангар на окраине промзоны, где Се Лянь вручную сортировал огромные мешки с ПЭТ-бутылками и картоном. Платили здесь гроши, зато хозяин склада — хмурый, вечно кашляющий Пэй Мин — разрешал забирать домой списанную макулатуру и закрывал глаза на отсутствие регистрации. Из пробитой крыши ангара тянуло сыростью, а тусклый люминесцентный свет выхватывал из темноты бесконечные горы пластика и измятых коробок, которые Се Ляню предстояло перебрать до первых лучей солнца. — Опять до утра копаешься, Лянь? — Лань Ванцзи, местный бригадир, вошедший в ангар, выглядел так, словно случайно попал сюда со съемок рекламы швейцарских часов. Всегда застегнутый на все пуговицы, безупречно чистый, несмотря на витающую в воздухе цементную пыль. Он мягко ступал по бетонному полу, и даже тяжелые рабочие ботинки на его ногах казались частью изысканного, строгого стиля. — Да вот, хочу до рассвета разобрать этот сектор, — Се Лянь мягко улыбнулся, поправляя выцветшую лямку старого комбинезона, которая упорно сползала с худого плеча. — Ребята из волонтерского центра привезли макулатуру, среди книг много хороших. Жалко, если под дождем сгниют. Тут и классика, и старые учебники — кому-нибудь точно пригодятся. Лань Ванцзи лишь тяжело вздохнул, но спорить не стал, зная, что переупрямить Се Ляня в его стремлении спасти хоть что-то полезное из этой грязи решительно невозможно. Он молча положил на деревянный стол, заваленный клейкой лентой и обрезками шпагата, пластиковый контейнер с домашними маньтоу и завернутый в салфетку термос, от которого уже исходило густое, уютное тепло. — Твой брат просил передать. Он опять подрался с охраной Не Минцзюэ. Пытался прорваться на закрытую территорию завода. Се Лянь замер, прикусив губу, а в груди привычно поселился холодный комок тревоги. Его названый брат, Вэй Усянь, был ходячей катастрофой, зажигающейся от малейшей несправедливости. Неделю назад его со скандалом отчислили с юридического факультета за то, что он вскрыл серверную университета и слил в сеть документы о взятках деканата, который плотно контролировал бизнес-клан Вэнь. Теперь Вэй Усянь скрывался по чужим квартирам, пил дешевый сидр, не спал ночами и строил безумные, отчаянные планы революции против местных строительных магнатов. Поблагодарив Ванцзи за заботу и в очередной раз извинившись за вечные проблемы от брата, Се Лянь закончил смену, запер тяжелые ворота ангара на навесной замок и побрел домой через спящую, окутанную белесым туманом промзону. Дом его был местной легендой — огромная, полуразрушенная сталинка с облупившейся лепниной, щербатыми колоннами у парадного и безнадежно протекающей крышей. Большинство жильцов давно расселили, признав здание аварийным, но Се Лянь занимал угловую комнату в заброшенной коммунальной секции на четвертом этаже. Отопление здесь включали дай бог в ноябре, и то после бесконечных жалоб, из крана шла ржавая, пахнущая железом вода, а старые деревянные рамы свистели от балтийского ветра так, словно в комнате поселился живой сквозняк. Но он не жаловался — радовался, что есть где преклонить голову. Поднявшись по темной лестнице, где лампочки привычно разбили местные подростки, он нащупал ключи, открыл хлипкую дверь и замер на пороге, пораженный внезапным теплом и ароматом, никак не свойственным этому заброшенному месту. На его старом кухонном столе, покрытом потрескавшейся клеенкой, лежал новенький, еще хранящий тепло пакет. Из него одуряюще, на всю комнату пахло горячими пирожками с мясом и пряными травами. Рядом аккуратной, почти педантичной стопкой лежали теплые шерстяные носки и новенький, блестящий обогреватель в заводской упаковке — вещь, стоившая как три месячные зарплаты Се Ляня на складе. А на самой коробке, покачивая крыльями, сидела большая неоново-красная бабочка. Настоящая, живая бабочка среди питерской сырости и облупившихся стен. Она взмахнула крыльями, оторвалась от картона и растаяла в воздухе прямо на глазах у изумленного Се Ляня, оставив едва заметный, быстро гаснущий след из искр. — Снова ты... — прошептал Се Лянь в пустоту промерзшей комнаты, грустно и нежно улыбаясь, чувствуя, как к горлу подступает комок странной, щемящей благодарности. — Зачем ты тратишь на меня столько денег? Кто же ты? Он не знал имени своего благодетеля, но этот неизвестный оберегал его весь последний год, словно невидимый ангел-хранитель с криминальным уклоном. Когда зимой от морозов лопнули старые трубы, коммунальщики, которых обычно не допросишься, приехали через пятнадцать минут и молча, без лишних слов заменили всё отопление в его крыле. Когда месяц назад на него в глухой подворотне напали грабители, на следующий день их нашли в канаве у трассы со сломанными руками, а потрепанный кошелек Се Ляня вернулся на коврик под дверью в целости и сохранности. Город за окном засыпал, регулируемый волей одного человека, чье имя шептали с придыханием на криминальных сходках и в закрытых кабинетах мэрии — Хуа Чэн. Хозяин «Красной корпорации», человек без прошлого и пощады, державший в страхе весь теневой мир от портовых доков до строительных подрядов. И этот всемогущий человек почему-то был одержим скромным, тихим волонтером с мусороперерабатывающего завода. Спустя несколько дней хрупкое, зыбкое равновесие их жизней рухнуло, как карточный домик. Ближе к полуночи Се Лянь возвращался со своей второй работы — из дома престарелых, где он допоздна мыл полы и менял белье лежачим больным. Проходя мимо заброшенного кинотеатра «Луч», чьи разбитые неоновые буквы давно погасли, он услышал звуки глухих ударов, треск рвущейся ткани и хриплый, до боли знакомый голос. В полумраке подворотни, заваленной строительным мусором, трое крепких мужчин в тяжелых кожаных куртках — классические «быки» исполнительного директора клана Вэнь — целенаправленно и жестоко втаптывали в грязь парня в порванной косухе. Вэй Усянь огрызался, пытался достать кого-то ногами, сплевывал кровь на битый кирпич, но силы были слишком не равны. — Оставьте его! — крикнул Се Лянь, делая быстрый шаг вперед и сбрасывая с плеча тяжелую холщовую сумку. Один из амбалов обернулся, сплюнув под ноги, ухмыльнулся и посоветовал нищеброду идти своей дорогой, пока цел. Се Лянь выглядел хрупким и беззащитным в своей старой ветровке и застиранных джинсах, но те, кто знал его до полного разорения и краха семьи, помнили: в юности он профессионально и чертовски успешно занимался восточными единоборствами. Когда первый бандит замахнулся, рассчитывая уложить назойливого прохожего одним ударом, Се Лянь мягко, почти изящно ушел с линии атаки, перехватил чужое тяжелое запястье и с глухим, отчетливым хрустом вывернул его. Мужчина взвыл, оседая на колени. Второй бросился наперерез с раскрытым выкидным нож зажатым в руке — Се Лянь отбил выпад тяжелой сумкой, набитой книгами, и наотмашь ударил нападавшего по лицу, ломая переносицу. Но третий, зашедший со спины, успел достать скрытый кастет. Удар пришелся по касательной в плечо; ткань куртки мгновенно порвалась, и из глубокой раны брызнула горячая, темная кровь. Старший из нападавших, зажимая сломанный нос и грязно выругавшись, выхватил из-за пазухи тяжелый, вороненый ТТ. Вэй Усянь, избитый и слабый, попытался из последних сил крикнуть брату, чтобы тот бежал, но вдруг воздух вокруг стал пронзительно ледяным, словно среди лета наступил январь. Тишина подворотни разорвалась чистым, зловещим звоном сотен серебряных колокольчиков, от которого закладывало уши. Из тумана, бесшумно сминая колесами придорожную грязь, выкатился угольно-черный тонированный Rolls-Royce. Дверь плавно отворилась, и с заднего сиденья неторопливо поднялся мужчина в длинном кашемировом пальто глубокого алого цвета. На его правом глазу красовалась черная кожаная повязка, а в левом, узком и темном, горел такой яростный, смертоносный огонь, что бандит с пистолетом мгновенно похолодел и выронил оружие прямо в грязную лужу. — Кто разрешил вам шуметь в моем секторе? И кто дал вам право касаться того, что принадлежит мне? — голос Хуа Чэна был тихим, бархатистым, но от него подкашивались ноги, а по спине пробегал осязаемый ужас. Нападавшие, узнав хозяина города, задрожали, начали заикаться о приказах Вэнь Чао и каких-то долгах, но Хуа Чэн даже не смотрел на них. Его единственный глаз был прикован к порванному плечу Се Ляня и к каплям крови, медленно падающим на грязный асфальт. Лицо криминального авторитета исказилось такой первобытной, дикой болью, словно этот кастет ударил его самого в сердце. Бросив своему мрачному потрошителю Хэ Сюаню короткий, леденящий душу приказ переломать бандитам руки так, чтобы они больше никогда не смогли держать оружие, Хуа Чэн в два широких шага пересек подворотню и опустился на колени прямо в лужу перед Се Лянем. — Гэгэ... — вся сталь и лед в его голосе мгновенно сменились пугающей, сокрушительной нежностью. — Гэгэ, ты ранен. Прости, я не успел. Позволь мне помочь. Се Лянь тяжело, прерывисто дышал, прижимая ладонь к кровоточащему плечу. Назвать этого опасного, окруженного аурой смерти человека «господином Хуа» у него просто не повернулся язык. Поняв по бабочкам на перстнях, что именно он весь год присылал ему вещи и еду, Се Лянь попытался слабо отказаться, бормоча, что все в порядке, но Хуа Чэн лишь бережно, словно величайшую ценность в мире, подхватил его на руки, надежно прижимая к дорогому пальто, пахнущему элитным табаком и древесным парфюмом. Оставив хрипящего Вэй Усяня на попечение вовремя подъехавшего на своей строгой машине Лань Ванцзи, Хуа Чэн скомандовал водителю трогать и увез Се Ляня к себе, прочь из этого Богом забытого района. Роскошный пентхаус занимал три верхних этажа элитного жилого комплекса в самом центре города. Здесь было непривычно тепло, пахло дорогой чистотой и кожей, а из огромных панорамных окон во всю стену сиял миллионами равнодушных огней ночной мегаполис. Се Лянь сидел на огромном диване из темной, мягкой кожи, чувствуя себя совершенно чужим в этом царстве роскоши. Ветровка была аккуратно снята, тонкая рубашка спущена с левого плеча, обнажая глубокую, сочащуюся кровью рану. Хуа Чэн, уже сбросивший алое пальто и оставшийся в одной черной шелковой рубашке с расстегнутым воротом, опустился перед ним на корточки, держа в руках серебряный чемоданчик с медикаментами. — Будет немного щипать, гэгэ, потерпи, — предупредил он, и когда ватный тампон, пропитанный антисептиком, коснулся разорванной кожи, Се Лянь резко выдохнул сквозь зубы, непроизвольно вцепившись пальцами в крепкое плечо Хуа Чэна. Тот даже не шелохнулся, его мускулы под шелком были твердыми, как гранит, но движения пальцев оставались невероятно легкими, почти невесомыми. — Почему ты помогаешь мне? — тихо, сдерживая дрожь, спросил Се Лянь, глядя в бледное, идеальное лицо мужчины. — Ты ведь великий Хуа Чэн. Тебя все боятся, перед тобой заикаются губернаторы. Зачем тебе сдался парень с помойки, у которого за душой ни гроша? Хуа Чэн остановил руку, на секунду замерев, а затем поднял свой единственный глаз, полный абсолютного, религиозного обожания. — Для меня нет никого выше тебя, гэгэ, и никогда не было, — твердо, без тени сомнения произнес он. — Ты не помнишь, но много лет назад, когда я был просто беспризорным, голодным мальчишкой, которого избивали за углом рынка, ты один заступился за меня. Ты отнял меня у тех подонков, отдал мне свой обед и сказал, что моя жизнь имеет смысл, что я должен жить дальше. Я выжил в этом аду только благодаря тебе и твоим словам. Всё, что у меня есть сейчас — эта корпорация, эти деньги, эта власть — всё это создано ради тебя и принадлежит тебе. Если захочешь, я завтра же отдам тебе весь этот город к твоим ногам. — Сань Лан... — сорвалось с губ Се Ляня старое, полузабытое домашнее имя, чудом всплывшее из самых глубин детской памяти, когда он вспомнил того самого угрюмого ребенка с подбитым глазом. Хуа Чэн заметно вздрогнул, его дыхание мгновенно участилось, а пальцы мелко задрожали. Аккуратно заклеив рану стерильным пластырем, он не отстранился ни на сантиметр. Его ладонь, горячая, большая и чуть шершавая от старых шрамов, медленно, спрашивая молчаливого разрешения, легла на бледную щеку Се Ляня. Услышав тихое, едва различимое «можно», Хуа Чэн подался вперед, стирая последние барьеры между ними. Их первый поцелуй был похож на рухнущую от напора воды плотину. Хуа Чэн целовал трепетно, почти пугливо в первую секунду, но с каждым мгновением его хватка становилась всё более жадной, властной, копившейся годами одиночества. Он мягко вытеснял Се Ляня на бархатные подушки дивана, нависая над ним всем своим сильным телом. Его язык настойчиво проник в приоткрытый от удивления рот, сплетаясь с чужим, забирая всё дыхание без остатка, требуя полной, безоговорочной отдачи. Се Лянь тихо, утробно застонал, чувствуя, как по венам разливается жидкий, обжигающий жар, подчиняющий волю, и обнял Хуа Чэна за шею, путая пальцы в его длинных, шелковистых черных волосах. Оторвавшись на краткое мгновение, чтобы глотнуть воздуха, Хуа Чэн тяжело, рвано задышал и принялся покрывать неистовыми поцелуями челюсть Се Ляня, стремительно спускаясь к шее, покусывая чувствительную кожу у мочки уха и лаская ключицы, но при этом с благоговейной, невероятной осторожностью обходя поврежденное кастетом плечо. — Мой гэгэ... единственный мой... — лихорадочно шептал он, скользя горячей ладонью под подол чужой рубашки, оглаживая пальцами крепкие, худые ребра, заставляя Се Ляня судорожно выгибаться навстречу этим сводящим с ума ласкам. — Я так долго, так невыносимо долго ждал тебя. Тело Се Ляня, истосковавшееся по человеческому теплу за долгие годы изнурительного труда и одиночества, буквально горело изнутри. Когда Хуа Чэн аккуратно, без капли грубости, но с абсолютной решимостью расстегнул тяжелый кожаный ремень на его брюках, грань между грозным криминальным авторитетом и нищим волонтером с окраины стерлась окончательно и безвозвратно. В залитом приглушенным светом пентхаусе, высоко над грязными улицами, законами и предрассудками хмурого города, они наконец нашли друг друга, растворяясь в долгожданной, исцеляющей близости, смывающей всю прошлую боль. Шелк простыней после въевшейся в подкожицу складской пыли и запаха гнилого картона казался Се Ляню почти осязаемым, невероятным грехом. Хуа Чэн действовал не как безжалостный делец, привыкший брать свое силой и деньгами, а как истовый, безумный верующий, добравшийся до заветного, потерянного алтаря: касался трепетно, выцеловывал каждый сантиметр бледной кожи, словно пытался физически залечить не только свежую рану от кастета, но и все прошлые годы лишений, голода и холода. Когда тонкая ткань белья окончательно скользнула вниз, обнажая поджарое, покрытое тонкими старыми шрамами тело Се Ляня, Хуа Чэн шумно, с надрывом выдохнул, утыкаясь лбом в его горячую ключицу. — Гэгэ... Ты такой красивый, что у меня темнеет в глазах. Мне кажется, я сплю, и если я сейчас проснусь один в своей машине, а тебя там не было... я клянусь, я сожгу этот чертов город дотла, до самого последнего камня, — его голос сорвался на глухой, вибрирующий от избытка чувств рык. Се Лянь, чье лицо горело густым, лихорадочным румянцем, мягко, обезоруживающе улыбнулся и сам нашел ладонь Хуа Чэна, крепко переплетая свои тонкие, мозолистые пальцы с его тяжелыми, украшенными массивными серебряными перстнями руками. — Не проснешься, Сань Лан. Я здесь, с тобой. Пожалуйста... не останавливайся. Мне это нужно. Этот тихий, кристально искренний призыв окончательно лишил Хуа Чэна остатков напускного самообладания. Он приподнялся, собственническим, уверенным движением разводя податливые колени Се Ляня и устраиваясь глубоко между его бедер. Тяжелое, тренированное тело навалилось сверху, даря то самое спасительное, плотное ощущение чужого присутствия, которого Се Ляню так отчаянно не хватало в его промерзшей, пустой сталинке. Ладонь Хуа Чэна потянулась к прикроватной тумбочке, извлекая небольшой стеклянный флакон, и уже через секунду прохладный гель коснулся разгоряченной, трепещущей кожи. Се Лянь судорожно вздохнул, до боли упираясь ладонями в широкие, покрытые татуировками плечи мужчины, когда длинные, чуткие пальцы Хуа Чэна начали медленно, один за другим, проникать внутрь, растягивая его и подготавливая к большему. Каждое движение было наполнено такой бережностью, от которой у Се Ляня щемило в груди. — Расслабься, мой гэгэ... просто дыши, смотри на меня, — шептал Хуа Чэн, целуя его в висок, в искусанные, припухшие губы, нежно собирая языком капельки пота со лба. Ему самому эта сладкая пытка давалась с огромным трудом — собственное упрямое естество уже давно превратилось в ноющий, требующий немедленной разрядки узел, но комфорт Се Ляня оставался для него непреложным законом. Когда Се Лянь окончательно обмяк под его пальцами, доверчиво и полностью раскрываясь навчету, Хуа Чэн убрал руку и плотно притиснулся ближе, направляя себя к зыбкому входу. Он входил медленно, мучительно плавно, давая узким, нецелованным мышцам время привыкнуть к своему внушительному объему. Се Лянь громко вскрикнул, запрокидывая голову назад и выгибая спину, пальцы на плечах Хуа Чэна судорожно сжались, глубоко вонзаясь в кожу и оставляя на смуглых плечах багровые отметины. — Сань... Лан... — вытолкнул он из себя вместе с обжигающим воздухом, теряя связь с реальностью. — Больше... войди целиком, пожалуйста. Хуа Чэн глухо, почти по-звериному зарычал, окончательно теряя контроль над рассудком. Первый мощный, глубокий толчок заставил Се Ляня громко, несдерживаемо застонать на всю комнату, и этот звук стал лучшим, самым грязным наркотиком для хозяина пентхауса. Движения Хуа Чэна мгновенно стали рваными, глубокими, яростными, но при этом он каким-то чудом умудрялся контролировать положение тела, не задевая раненое плечо Се Ляня, крепко удерживая его за бедра и буквально вколачивая в податливый мягкий матрас. Неоновые огни ночного города за панорамным окном размазывались в сплошные светящиеся полосы, тяжелая кровать поскрипывала в такт их безумному, рваному ритму, а в воздухе смешались дорогие ароматы, запах пота, секса и чистой, ничем не разбавленной страсти. Се Лянь метался по шелковым подушкам, полностью, без остатка отдавшись этим ошеломляющим ощущениям, которые затапливали разум. Каждое новое движение Хуа Чэна выбивало из него рваные всхлипы, тихие мольбы и прерывистые, горячие признания, о которых он никогда бы не посмел даже подумать при свете дня. Хуа Чэн перехватил его свободную руку, заставляя потянуться вниз, к собственному напряженному паху, и когда их общие движения слились в единый, сумасшедший, ускоряющийся темп, оргазм накрыл Се Ляня ослепительной, болезненно-сладкой вспышкой. Он громко закричал, содрогаясь в мощной, выгибающей тело разрядке, пачкая собственный живот горячим семенем. Хуа Чэн сделал еще несколько глубоких, финальных толчков, доходя до самого дна, и с хриплым, победным стоном излился следом, плотно накрывая Се Ляня своим тяжелым телом и прерывисто, горячо дыша ему в мокрую шею. Большая комната постепенно погружалась в блаженную тишину, нарушаемую лишь их неровным, постепенным дыханием. Хуа Чэн аккуратно, стараясь не причинить дискомфорта, отстранился, бережно вытер их тела влажными салфетками и, притянув обмякшего, совершенно сонного Се Ляня к себе, укрыл их огромным, невесомым теплым одеялом. — Ты останешься здесь, гэгэ. Навсегда, со мной, — не терпящим никаких возражений, глухим тоном прошептал Хуа Чэн, утыкаясь носом в растрепанные, пахнущие мылом волосы Се Ляня и крепко прижимая его к своей груди. — Больше никаких складов. Никаких ночных смен и грязных подработок. Я не позволю. Се Лянь, уже окончательно засыпая от физической усталости и пережитого потрясения, лишь слабо, доверчиво прижался к его широкой груди, улавливая размеренный стук сердца. Он смутно понимал, что завтра ему придется как-то разбираться с Вэй Усянем, выслушивать долгие нотации от строгого Лань Ванцзи и объяснять Пэй Мину свое внезапное исчезновение со смены. Но сейчас, в кольце этих сильных, надежных рук, ему впервые за много лет было по-настоящему, глубоко тепло и спокойно. По полуразрушенным улицам города все еще гулял холодный, сизый ветер, но здесь, на высоте тридцатого этажа, ржавчина сурового русреала бессильно отступала перед живым теплом неоновых бабочек. Утреннее солнце пробивалось сквозь панорамные окна пентхауса, окрашивая минималистичный интерьер в мягкие, благородные золотистые тона. Се Лянь проснулся от непривычного, почти пугающего ощущения абсолютного физического комфорта. Под ним не скрипели ржавые пружины продавленного матраса, в лицо не дуло из щелей рассохшейся деревянной рамы, а простыни пахли дорогим кондиционером с нотками горной лаванды, а не вечной сыростью коммунального подвала. Он осторожно повернул голову, стараясь не шуметь. Хуа Чэн не спал. Он лежал на боку, подперев голову ладонью, и неотрывно, затаив дыхание, смотрел на Се Ляня, словно караулил его сон от любых кошмаров. Без своего безупречного, пугающего алого пальто, в одних лишь свободных домашних брюках из темного хлопка, с растрепанными черными волосами, рассыпавшимися по подушке, он выглядел непривычно домашним, уязвимым и молодым. Только черная шелковая повязка на правом глазу напоминала о том, кем этот жесткий человек являлся за пределами этой тихой спальни. — Доброе утро, гэгэ, — тихо, почти шепотом произнес Хуа Чэн. Его голос после сна был низким, глубоким и слегка хриплым, проникающим под самую кожу. — Как твое плечо? Сильно болит? Се Лянь прислушался к собственным ощущениям. Плечо под аккуратной, профессионально наложенной медицинской повязкой немного саднило при движении, но вполне терпимо. Намного сильнее горело и ныло все остальное тело — мышцы ломило после бурной ночи и непривычной, яркой нагрузки, заставляя в красках вспомнить каждую деталь их неистовой, жаркой близости на этом самом месте. Се Лянь мгновенно густо покраснел до самых кончиков ушей и поспешил стыдливо натянуть плотное одеяло до самого подбородка, пряча лицо. — Доброе утро, Сань Лан. Все хорошо, правда, почти не болит. Мне... мне, наверное, уже пора? Скоро начнется утренняя смена на складе, нужно разгрузить прибывший картон, и Пэй Мин будет очень недоволен, если я опоздаю без предупреждения... — Гэгэ, — Хуа Чэн мягко, но поразительно настойчиво перехватил его тонкую руку поверх одеяла, не давая подняться. В его левом, темном глазу мелькнуло привычное криминальное упрямство и мягкая сила. — Я же сказал тебе еще вчера. Больше никакого склада и никакой грязной работы. Твой Пэй Мин уже в курсе, что ты уволился по собственному желанию прямо с сегодняшнего дня. Мои люди связались с ним пару часов назад. Я лично перевел на счет его экологического центра годовую норму спонсорской помощи, так что он не просто не в обиде, он счастлив. Се Лянь вытаращил глаза, ошарашенно приподнимаясь на локтях и роняя одеяло, обнажая искусанную шею. — Сань Лан! Зачем ты это сделал? Это ведь... это неправильно, это совсем не по-честному. Я не могу просто так взять и сидеть у тебя на шее, ничего не делая. Я привык зарабатывать сам, пускай и немного. — Ты не будешь сидеть на шее, гэгэ, — Хуа Чэн плавно придвинулся вплотную, обнимая Се Ляня за тонкую талию и утыкаясь носом в его теплую ключицу, вдыхая запах его кожи. — Если гэгэ так сильно хочется работать и помогать людям, я на следующей неделе открою и полностью укомплектую для тебя любой крупный благотворительный фонд в этом городе. Будешь помогать сиротам, старикам, волонтерам — кому захочешь, но в тепле, абсолютной безопасности и с неограниченным финансированием с моих счетов. Но сначала ты полностью отдохнешь и вылечишь плечо. Хэ Сюань со своими ребятами на рассвете уже перевез все твои личные вещи и книги из той аварийной развалюхи. Твоя комната там опечатана. При упоминании угрюмого Хэ Сюаня Се Лянь мгновенно вспомнил про самую главную, горящую проблему, которая едва не стоила им жизни. — Вэй Ин! Сань Лан, ради всего святого, где мой брат? С ним все в порядке, он жив? Те люди... Вэни... они ведь искали какую-то важную флешку с компроматом, они бы не отступили просто так. Хуа Чэн снисходительно, тихо усмехнулся, запуская длинные пальцы в отросшие, запутавшиеся пряди волос Се Ляня, успокаивая его. — Твой неугомонный, сумасшедший брат сейчас находится в абсолютной, железобетонной безопасности, гэгэ, можешь выдохнуть. Лань Ванцзи еще ночью увез его далеко за город, в закрытый, строго охраняемый загородный комплекс своей влиятельной семьи — «Облачные Глубины». Там установлена такая система безопасности и дежурит столько лицензированной охраны, что туда даже федеральная полиция без личного письменного разрешения старого Лань Цижэня не сунется, не то что жалкие шестерки Вэней. Они там как за каменной стеной. А что касается той флешки... Вэй Усянь оказался парнем соображающим. Он успел зашифровать и переслать все данные напрямую на мои защищенные серверы за пять минут до того, как его прижали в той подворотне. Лицо Хуа Чэна на краткое мгновение приняло то самое хищное, леденящее душу выражение, от которого у местных чиновников и авторитетов калечились карьеры и стыла кровь в жилах. Он говорил спокойно, но в этом спокойствии ощущался вес смертного приговора. — Там оказался полный, детальный расклад на масштабную строительную махинацию Вэнь Цзунлиня и его сыновей. Они собирались незаконно снести весь твой исторический квартал, включая твою сталинку, под видом фальшивого «аварийного жилья», выплатив людям копейки, а несогласных просто выкинуть в бетонные бараки на далекой окраине без всяких компенсаций. Это миллиардное мошенничество. Теперь весь этот сочный компромат в моих руках. Юристы моей центральной компании еще в шесть утра передали заверенные копии документов напрямую в генеральную прокуратуру и следственный комитет. Я привел в действие нужные рычаги. К сегодняшнему вечеру у всего клана Вэнь начнутся такие масштабные обыски, аресты счетов и маски-шоу, что им будет очень сильно не до твоего брата и его разоблачений. Они будут заняты спасением собственных шкур от тюрьмы. Се Лянь замер, глубоко пораженный и ошеломленный тем, как легко, масштабно и стремительно этот человек развернул в их пользу ситуацию, которая для них с Вэй Ином казалась неминуемой катастрофой всей жизни, концом всего. Для Хуа Чэна весь этот опасный, грязный теневой мир города был просто послушной шахматной доской, на которой он без колебаний защищал своего единственного короля. — Спасибо тебе, Сань Лан, — тихо, со всей искренностью, на которую был способен, сказал Се Лянь. Он полностью высвободил руку из-под тяжелого одеяла и осторожно, едва касаясь, положил ладонь на щеку мужчины, оглаживая пальцем линию его волевой челюсти. — Ты сделал для нас так много. Я даже не знаю, как смогу отблагодарить тебя за все это. — Для тебя — все что угодно, гэгэ. Мне не нужны благодарности, — выдохнул Хуа Чэн, перехватывая его тонкую ладонь своими пальцами и трепетно целуя внутреннюю сторону запястья, туда, где испуганно, часто и горячо бился пульс Се Ляня. — Гэгэ... просто разреши мне всегда быть рядом. Разреши мне до конца жизни заботиться о тебе, оберегать тебя от этой грязи и холода. Большего мне не нужно. Се Лянь внимательно, с нарастающим теплом в груди смотрел в этот единственный, полный бездонного обожания, любви и скрытой, почти детской уязвимости глаз. Хуа Чэн мог железной рукой управлять половиной огромного мегаполиса, ворочать миллиардными бюджетами и ломать чужие судьбы одним коротким звонком, но здесь, на этой огромной кровати, он замирал в священном страхе, ожидании вердикта от нищего, израненного волонтера. Этот контраст поражал до глубины души. Вместо долгих слов Се Лянь решительно подался вперед, окончательно сбрасывая мешающее одеяло, и сам поцеловаал Хуа Чэна — мягко, по-утреннему лениво, делясь с ним всем своим накопленным теплом и нежностью. Хуа Чэн ответил мгновенно, собственническим, сильным движением прижимая его к своему горячему телу, углубляя поцелуй, сплетаясь языками и заставляя Се Ляня тихо, сладостно застонать от вновь стремительно разгорающегося внутри пожара, который теперь принадлежал только им двоим. За окном постепенно просыпался огромный, хмурый, окутанный серыми туманами Питер, глухо гудели первые утренние пробки, и тысячи бледных людей спешили на свои тяжелые работы. Но в этом светлом пентхаусе, высоко над серыми крышами, суетой и вечной сыростью, ржавая, жестокая реальность русреала окончательно и навсегда отступила, уступая место новой, их собственной счастливой сказке, пахнущей лавандой, шелком и теплом неоновых бабочек.