Покушение

                                  В лаборатории было неуютно.       Этот практикум один из самых старых, помещения находились в подземельях Заполярного Дворца, куда путь был заказан немногим, и как правило, он же являлся последним для них.       Естественно, Дотторе выторговал эти помещения у Царицы, но не официальным прошением, а игрой в бридж. Наверное, это единственный архонт, кто с таким задором готов отдать секретный объект просто за хорошую компанию и интеллектуальную игру, – Дотторе восхищен. Но это не мешало ему обыгрывать госпожу, безнадежно мухлюя, только бы иметь доступ к старым полуразвалившимся, словно из вселяющих ужас сказок Снежной, лабораторным станциям, которым больше лет чем самому Тейвату.       Сандроне визжала, когда узнала, что у него получилось договориться, не без поддержки лояльного к нему Пьеро. Ну и Царице было забавно, когда он перепутал карты, которые прятал в своем лабораторном халате, с теми, которые уже вышли из игры. Люди – милые, она знатно повеселилась пряча довольные искристые глаза на теплом плече ее главного предвестника. Пьеро только вздыхал, придерживая тонкую паутинку на хрупких плечах Насти, пока она не могла перестать легко посмеиваться ему в шубу. Чем бы Дотторе не тешился, только бы подальше от возможных жертв среди ценных фатуи, пожалуйста.       Ах да. Ночь.       Работает только синяя подсветка установок, в которых «спят» приборы, что убираются на хранение в отсутствие тех, кто с ними работает обычно. Время было и правда позднее, Лоне аккуратно зевнул, прикрывшись замшевой тонкой перчаткой, чуть прищурившись: никого из срезов уже не было, давно ушли отдыхать в комнаты при дворце. Зандику опять не спалось, маялся с одним заказом от Капитано лично, что-то связанное с одним из старых механизмов Каэнриарха. Какая блажь.       Доктор как раз разбирался с голограммами, что проецировали некоторые детали многовековой битвы. Артефакт в его руках, – один из немногих, что остался от времен бедствия. Лоне подошел к нему бесшумно, осторожно оставил немного с краю от Зандика редкий изотоп, который не смог достать никто из людей самого Дотторе, а он... Хм, он как всегда хотел бы его порадовать, поэтому он нашел. Конечно, нашел...       Дотторе обернулся к нему сразу, окинул потеплевшим взглядом. Без халата, рукава подвернуты, маска снята. Он был немного выше в своих сапогах, и сейчас даже казался чем-то совсем далеким. Или Панталоне стоит отходить ко сну, всякое уже мерещится. Зандик улыбнулся и подошел ближе, когда прямо перед ним появляется 18, бесшумный и прыткий.       Лоне удивленно промычал, слегка склонив голову, как птичка. Мальчишка был наоборот, чуть ниже, и смотрел на него очень заискивающе. Это точно 18? Что это он задумал. Лоне присмотрелся, 18 был моложе, с более мягкими чертами лица, но те же глаза, что и у Зандика, который сейчас сбил спесь, и нахмурился, продолжая стоять за спиной своей дурной копии.       Сразу случается несколько вещей. Доктор кладёт тяжелую ладонь на плечо подростка, сжимая 18, когда как тот подходит уверенно к банкиру ближе. Дотторе хмуриться, стоит за его спиной у панели управления и режет его без ножа своими глазами, а 18 берет изящные руки в перчатках Дельца в свои и тихо, почти шёпот, уверенно произносит:       – Господин Феофан! Я не знаю, что ты чувствуешь, когда смотришь на меня. Но я чувствую что-то особенное. Я свободен от его гордыни. Я могу дать тебе ту часть, которой не владеет Прайм. Просто… взгляни на меня. По-настоящему.       Лоне застенчиво замирает. Он действительно смущён – он принимает это за искреннюю симпатию отдельного человека.       Он мягко улыбается, и делает твердые полшага назад.       Вежливотсь всегда была его ружием. Мягкость – контрольным выстрелом.       – Ты хороший, 18. Правда. Но ты просто… не туда смотришь. Я не тот, кто тебе нужен.       Дотторе кладет ладони на шею свой своенравной копии и немного разворачивает его к себе в пол оборота. Дотторе не понравилось, что он слышал. В глазах – настоящее бешенство. Он сжимает ладони на чужом горле, не больно, но жёстко, и шипит:       – Я ведь создал тебя, – 18 гулко сглатывает, чувствуя кожей тепло ладоней Прайма. – Догадываешься на что я намекаю?       Он вышвыривает 18 из лаборатории.       18 не сопротивляется – только смотрит напоследок недовольно на банкира поверх плеча Доктора с обидой, которая переходит в холодную решимость.       – Ты чего? Он же просто… подросток. Я сам бы всё мягко уладил, – Лоне, немного опешив, уточняет у Дотторе про это представление. Собственное горло словно бы чешется от увиденного, воздуха не хватало. Но страха не было, Дотторе ему не враг.       Но Зандик умеет удивлять. Он сохранил свое тело в возрасте между Омегой и 45, а вот головой видимо остался в возрасте и того младшем.       – Не лезь не в своё дело. И вообще – иди в кровать, ты вымотан. А то вдруг от своих стараний пойдешь на поводу у усталости и согласишься с его... предложением, – выплюнул Дотторе своему отражению злые слова, и вышел в ординаторскую, даже не повернувшись.       Панталоне сжал ладонь в крепкий кулак.       Ах... вот как.       Банкир впервые видит, что Доктор так зол в его присутствие.       Но Дотторе зол не на него, а на себя. Как и обычно. На ту часть себя, которая посмела полюбить и признаться раньше него самого.       Чертова малявка.                                                 Доктор избегает Банкира.       Дотторе позорно исчезает.       Не отвечает на записки переданные его секретарем Мирой. Запирается в лаборатории, в секции куда не пускает даже срезов. Когда Панталоне, справившись со своей собственной гордостью, приезжает лично – 65 осторожно кланяется и вежливо, с сочувствием говорит: «Его нет». Лоне сжимает губы в тонкую линию, гордо кивает и вежливо оставляет кофе из Сумеру, подарок, у самого старшего клона, в возрасте, который сам Зандик и его тело, так и не встретили, навсегда оставшись на границе 35 и 45.       – Придурок, – вырывается сквозь зубы, почти беззвучно, но 65 по-доброму улыбается, читает по губам, и они сговариваются не вспоминать об этой слабости.       Через неделю Банкир ловит Дотторе в холле института, что назван в честь его имени. Доктор проходит мимо, как будто Лоне, Феофан, пустое место. Не предвестник, не эксперимент и не друг.       – Что я сделал не так?       Дотторе не останавливается. Панталоне гордо поднимает голову и обещает самому себе больше никогда не пытаться бежать за ним или вот так, как сейчас, просить объясниться в коридоре под красивым сводом, под стеклянной витражной крышей. Благо, что студенты были на занятиях, иначе его жалкий вопрос стал бы достоянием общественности.       – Ты ничего не сделал. Ты – идеальный.       Чужие брошенные слова, Дотторе даже не изволил повернуться, гулко отдались от коридорного зала, эхом порождая в груди Панталоне брешь, которая увеличивалась.       – Детский сад, – его шепот уже точно не был никем услышан.       Зандик уходит, а Делец стоит один. Он расстроен – не показывает виду, но внутри раздавлен. Он впервые за долгое время захотел быть ближе к человеку, а его оттолкнули. И из-за чего? Из-за ревности? Глупец.       Странностей становится только больше.       Даже сама Царица ласково вызывала его на аудиенцию, выведывая, не нужна ли ему помощь. Может только если психиатрическая, с таким-то партнером. Пьеро и Капитано мягко уточняют, что происходит с Дотторе, а Розалина, ехидничает, что он просто не уделяет ему внимание и поэтому-то мы не видим обидевшегося гения. Если бы Дотторе услышал ее, с раздражением думает Лоне, она бы так просто не отделалась. Но он только вежливо прикрывает проницательные глаза и молчит.       Беды не заканчиваются на одном игнорировании доктора. Его срез слетает с катушек, а Лоне только о нем забыл.       18 начинает вести себя странно.       Хуже чем обычно, имеется ввиду.       Мальчишка появляется рядом с Лоне вне лаборатории. «Случайно». В ресторане на деловом ужине, в парке, в лимонарии. Он улыбчив, вежлив, приносит ему чай от 65, забавные записки от 45 и образцы новых сигарет от 35.       Панталоне разделяет границы сразу, не желая быть участником чужих игр. 18 кажется ему подозрительным.       – Я не хочу тебя смущать, – сам смущенно оправдывается юноша. Лоне не впечатлен, но выслушивает его до конца. – Просто… мне стало грустно, что вы поссорились из-за меня. Я могу просто посидеть рядом? Молча.       Лоне делает записи у себя в дневнике на первый же день чужого внимания.       Первое. Кофе принесенное 18 – отравлен. Он взял образцы с маленькой кружки, не выпив и капли, оказалось – снотворное. 18 мило улыбается и забирает кофе себе, выливает за большое красивое лимонное дерево.       Второе. «Случайная» смерть двойки лошадей его дилижанса. В дороге. Он смог спасти кучера и себя, вовремя используя глаз порчи спроектированный и подаренный Дотторе лично.       Третье. 18 подкарауливает Панталоне, разморенного и нежного, все еще сонного, у банка в четыре часа утра. Лоне оставил очки на работе, поэтому, шел с небольшой расфокусировкой в глазах, – вчера был тяжелый день, а новый уже начался, несмотря на ранний час. В кабинете ждали слишком большие заказы, слишком важные рыбы-заказчики, куш им уже был спланирован, он воодушевлен. Но Лоне все равно выглядел уставшим и грустным. И тут 18 на секунду колеблется. Ему на самом деле жаль. Но план есть план. Он протягивает руку, в которой…       Лоне не успевает передать блокнот Дотторе и спросить, наконец, что черт возьми происходит.                            Доктор узнаёт о «случайных» встречах от 8. Тот приносит доказательства, 18 был рядом с Банкиром в четырёх местах за два дня, и в трёх из них – технические «совпадения».       Зандик врывается в комнату 18. Видит на столе чертежи некоторых его экспериментальных ампул и бланки, расписание банкира. Молча всё просматривает. Потом смотрит на самого парня.       Он спрашивает тихо, тени пляшут на его лице, а маска усугубляет его вид отстранённой холодностью. Он констатирует:       – Я убью тебя.       – Я-я хотел, чтобы ты был счастлив. А ты счастлив, только когда он рядом. Значит, он должен быть рядом. Л-любой ценой!       Дотторе смотрит на клона не с презрением, а с… изумлением. Но это ничего не меняет, Феофан уже лежит в больничном крыле, отравленный испарением настойки на неактивном вирусе. Безопасной в малых дозировках. Дотторе прижимает 18 к стене, поднимая над полом и вглядывается в его обезумевшие от страха глаза – перепутал/не сработало/не стал доводить дело до конца?       – Ты самая глупая часть меня, – Зандик сжал пальцы сильнее заставив 18 запищать. – Я проверю все твои дела. И если подтвердится, то, что я сейчас вижу.. Тебе виднее, что будет.       18 с грохотом падет на холодный металлический пол, закрывая лицо дрожащими ладонями.                                   Что. Черт возьми. Происходит.       Вопрос, ответ на который Лоне не получает даже после пары дней нахождения под бдительным присмотром Дотторе. Он ласков и острожен, помогает ему пережить небольшое отравление газами, после которого голова кружилась, а в глазах было довольно мутно. Неприятно. Еще более неприятно – он не получил ничего в итоге.       Вопросы крутились на языке. 18 пытался меня убить? Ты заставил его? Меня заказали? Кто предатель?       Но ни один так и не задал.       Единственное, что он получает – эскорт.       Доктор начинает сопровождать Феофана везде. Без объяснений. Просто молча идёт рядом, сканируя толпу, проверяя личностей поблизости, дилижанс, работников банка, охрану, его приближенных и самих предвестников. Последнее было тяжелее всего, сотрудничали покладисто и встревоженно только самые разумные, Пьеро и Капитано, Царица же молчала, давая Дотторе добро на проверку, обеспокоенная, но сдержанная. Остальные предвестники, ошибки, как ласково нарекал их Доктор, были конечно не довольны чужим вниманием к своим персонам. Сам Дотторе дошел до того, что даже работал в его кабинете.       – Ты меня пугаешь.       Дотторе просто смотрит на него.       – Ты не имеешь права быть добрым после всего.       Лоне с грохотом кидает пачку документов Сандроне на стол, – промахивается и те летят в мусор с не меньшим шумом, – медленно подходит. Берёт лицо Зандика в ладони.       – Ты ревнуешь меня к самому себе?       – Я ревную себя к осколку, который посмел полюбить тебя раньше меня.       – Ты до сих пор не смотришь на меня. Боишься, что я увижу что-то, чего ты сам не принимаешь?       Дотторе берет его за руку и нежно крутит кольцо на безымянном пальце. Его подарок.       – Я боюсь.       Панталоне делает мягкий шаг ближе: – Я привык читать людей. Ты – закрытая книга, написанная шрифтом Брайля. Нужно прикасаться, чтобы прочесть.       – Ты хочешь прикоснуться ко мне? Или к тому, кем я кажусь? Потому что под этой рубашкой – только кожа, шрамы и лабораторная пыль. Никакой романтики, – Доктор говорит про себя грубее, чем привык, но его глаз горят и Феофан гладит его скулы, наслаждаясь видом.       Лоне медленно, не разрывая зрительного контакта, снимает перчатки с Дотторе: – Ты думаешь, я ищу романтику? Я ищу правду, и я её вижу – ты дрожишь.       Зандик закрывает алые глаза. Мужчина сжимает зубы до скрипа – Лоне оказывается ближе и нежно целует уголок его губ.       – Твои руки… они создают невозможное. А ты боишься ими прикоснуться ко мне. Смешно.       Лоне прижался к его лбу, привстал на носочки, заглядывал с нежностью в глаза. Дотторе выдал его голос: севший, хриплый.       – Я не боюсь. Я просто… не знаю, как остановиться, если начну.       – А кто сказал, что я захочу, чтобы ты останавливался?       Это последняя фраза, после которой в голове у Зандика что-то щёлкает. Он роняет свою гордыню и обиды, страх – он ведь еще не расправился с вышедшим из под его контроля 18, – вцепляется в лацканы пиджака Лоне, притягивая его к себе.       Поцелуй не нежный. Он голодный, неаккуратный, с привкусом сигарет и меди. Дотторе толкает Феофана спиной к стене, и тот позволяет – даже улыбается в поцелуй, одной рукой зарываясь в волосы доктора, второй расстёгивая его рубашку, пуговица за пуговицей, неторопливо, мучительно медленно.       Дотторе со стоном отрывается от желанных губ, дышит часто, зло: – Ты специально медлишь. Ты… издеваешься.       Лоне проводит большим пальцем по его скуле, глаза тёмные, он заведен и игрив. Доктор целует его лицо, не в силах останвиться, оголодавший и привязанный именно к этому поводку, которым так играюче управлется Панталоне с момента их встречи.       – Ты всю жизнь контролируешь всё вокруг. Дай мне хотя бы здесь контролировать темп. Я хочу запомнить каждую секунду, когда ты перестанешь быть гением и станешь просто… моим.       Доктор смотрит на него так, будто его ударили током. А потом он сам расстёгивает оставшиеся пуговицы – рвано, срывая – и прижимается к банкиру всем телом, горячий, нетерпеливый, сбивая его дыхание.       Доктор шепчет в шею, почти кусая: – Я всегда был ничьим. Мнение?       Лоне смеётся хрипло, нежные, прохладные руки скользят по голой, соблазнительно крепкой спине Зандика.       – Ты хочешь признание, что я жить без тебя не могу, в тот момент, когда я собираюсь показать тебе, что такое быть желанным? Какой же ты невыносимый.       Дотторе смеется, разнеженный, прихватывает его за ключицу, несильно, но чувствительно. Смеется в чужую кожу: – Ты даже не представляешь, насколько.       Их разговор превращается в перепалку, которая льётся уже не словами – а касаниями, укусами, смешками между поцелуями. Дотторе умудряется сохранять видимость контроля, но когда Лоне нежно проводит языком по его кадыку – он срывается, перехватывает инициативу, разворачивает молодого мужчину и прижимает к подоконнику окна, вдавливая ладони в стекло.       Лоне в ответ выгибается, запрокидывая голову ему на плечо, и смеётся – впервые по-настоящему, расслабленно, почти счастливо.       Дотторе передумывает, подхватывая его на руки, направляясь к спальне.       – Моя озлобленная, не умеющая принимать отказы, глупая копия пыталась совершить покушение. А ты смеёшься, – Дотторе с трепетом касается его виска, крепче сжимая в своих руках. Феофан был удивительным.       – Я не жалею. Не то, чтобы хотелось повторения, но все же обошлось. Ты поговорил с ним. Срезы поговорили. Он вероятно, желал насолить тебе. Но завтра утром ты мне расскажешь, почему все твои клоны смотрели на меня всю последнюю неделю так, будто я – последняя деталь их пазла.       Доттое останавливается с драгоценной ношей на руках, осторожно рассматривая умные глаза Лоне.       Смотрит на него долгим, новым взглядом.       – Ты заметил.       – Я банкир. Я замечаю всё. Но с тобой я хочу не просчитывать, а чувствовать. Расскажешь, когда будешь готов.       И в этом – вся их суть. Дотторе с дрожью думает, что они очень-очень похожи.                                                 Солнце только начало пробиваться сквозь плотные шторы в спальне Лоне. Дотторе лежал на спине, одной рукой трепетно прижимая к себе своего Феофана, он уткнулся лицом в его крепкое плечо и, кажется, притворялся спящим, нежась в ласке, которую Дотторе был готов отдавать беспрекословно. Он коснулся губами кончика его острого носа, и поймал себя на мысли, что хочет его всего снова.       Лоне ласково улыбнулся. Тонкие губы были нежные и бесхитростные, никаких масок. Дотторе жадно поцеловал и их, сам застонав, пока Панталоне сладко вздыхал, жмурясь от удовольствия. Тишина была тягучей, почти осязаемой.       Дотторе, жадный, провёл пальцами по его позвоночнику, лениво, рассеянно, и Лоне, отыскав брешь, спросил у своего ученого – будто между делом, будто вспомнил о чём-то незначительном:       – Кстати... а что именно хотел сделать 18? Когда ты его вышвырнул из лаборатории.       Доктор замер. Не дёрнулся, не напрягся мышцами – просто перестал дышать на полсекунды. Потом выдохнул и ответил в подушку, сквозь зубы, как через силу:       – Думаю, твоей смерти.       Пауза.       Лоне медленно открыл сиреневые глаза и остановил потянувшегося к нему Дотторе одним недовольным прищуром – он, забывшись, вчера, ненароком, не принял слова о покушении от Дотторе всерьез...       Дотторе поджал губы, неудовлетворенный, но послушный. Только пальцы сжались чуть крепче, собственнически, будто проверяя, что Лоне никуда не денется после неприятного признания.       – Понятно, – сказал он ровно, почти ласково. И после короткой паузы добавил: – А ты, значит, решил меня спасти.       Как всегда нанося удар по самому живому, что имелось в Дотторе. В чувства к самому Феофану.       Доктор поднял голову. Взгляд красный, спутанные волосы падают на лицо, но в глазах – ни капли сна. Только холод и что-то похожее на отчаяние.       – Я решил не дать тебя убить. Это разные вещи.       – Нет, – Делец соблазнительно улыбнулся краешком губ, притягательно, медленно, поправляя прядь волос за ухо своего Доктора. – Это одно и то же. Для меня.       Дотторе сдался. Он застонал отчаянно и разбито, вывесил белый флаг и ткнулся лицом в нежное плечо, глухо выдыхая в него:       – Ты самый умный человек, которого я знаю.       Осторожная тонкая рука, которая нашла его ладонь под одеялом и переплела пальцы, сказала всё остальное без слов.              

✄╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌ ✄

      – Я же говорил, – тянет лениво Омега.       – Он пытался его убить по-настоящему, идиот, – Омега даже не посмотрел на 45. – Или ты хочешь сказать, что 18 просто очень хороший актер?       – Идиот здесь он, а не я.       – Ты идиот тоже, 45, – протянул 25 из глубины лаборатории, не отрываясь от своего спектрофотометра, продолжая анализ поглощения света образцом изъятым из одного из лунных светочей. Что было незаконно: Зандик обещал Царице, что не потревожил сам артефакт, не нарушил его структуру. Омеге на чужие договорённости было плевать, поэтому у 25 была работа. Он что, еще той пигалице лунатику должен оправдываться? Пускай плачет псевдо-ученому-роботу в ее передник.       – Да это я идиот, что позволил вам поиграть в свах, – пробормотал 65 себе в фарфоровую чашку, мягко покачивая ее вместе с насыщенно благоухающим чаем в ней. – Если бы вы навредили господину Девятому по-настоящему...       – Да я бы никогда! – ахнул 18, широко раскрыв выразительные глаза. Омега похлопал его по плечу, кивая. – Я все спланировал удачно, он же ничего не заподозрил! Я был обходителен! И ласков! И там же не отрава была! Я страховал...       – Мы все идиоты, – непринужденно резюмирует 8, спрятавшись под рабочий стол, где разлил ртуть и еще что-то, что не стоит упоминания, хотя бы до того момента, пока радиация не распространиться на другие этажи и уже извне заметят, что он что-то натворил.       Шалость удалась.                                         

✄╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌╌ ✄

             Дотторе размеренно и очень довольно варил кофе, когда к нему подошёл 35. Как всегда нахальный, с вечно прищуренными глазами, чуть младше оригинала по телосложению.              – Ну что? – Омега ухмыльнулся, засовывая руки в карманы. – Как ты и хотел?       Зандик помолчал, забрал стакан, сделал глоток. Потом негромко бросил: – О чем ты?       И 35 расхохотался – громко, открыто, на весь коридор, – а потом протянул ладонь.       Прайм, не глядя, хлопнул по ней.