На что ты готов, Глубина?

Хоумлендер не спал третью ночь подряд. Он лежал в своих апартаментах, уставившись в потолок, и чувствовал, как внутри него что-то медленно сгорает. Образ Глубины преследовал его — на коленях, с влажными от слез глазами, с дрожащими губами, которые обхватывали его член. Это было идеально. Это было совершенно. И это было невыносимо. Хоумлендер потянулся к члену, стоявшему колом. Коснулся головки, провел пальцами вдоль ствола: нежно, почти невесомо. Сомкнул пальцы у основания, провел ими вверх медленно, словно пробуя. Несколько таких осторожных движений, а после темп стал быстрее и резче. Хоумлендер дрочил, представляя, что его касается Глубина. Что это его пальцы скользят вдоль ствола. Что его ладонь, обхватывает член. Хотя такой большой, вероятнее всего, не поместился бы Глубине в руку. Хоумлендер кончил с яростным рыком, но не ощутил удовлетворения. Пустота внутри, наоборот, стала больше, словно стремилась его поглотить. Он встал с кровати и прошелся по комнате, пытаясь избавиться от этого чувства. Но оно не уходило. Вместо этого оно разрасталось, как опухоль, захватывая все его мысли. Ему нужно было видеть Глубину. Ему нужно было убедиться, что тот все еще его. Что тот все еще будет делать все, что он скажет. Но ему не хотелось приходить самому. Не хотелось искать встреч, а Глубина, как назло, упорно его избегал. Но он не мог не хотеть Хоумлендера, это просто невозможно. Ведь Хоумлендер видел восхищение, восторг, даже мольбу. Глубина хотел быть его. В этом Хоумлендер не сомневался. Утром Мэдлин вошла в его офис без стука. Ее лицо было напряженным, а в глазах пылал гнев. Но сердце ее стучало быстрее, чем обычно. Она явно не хотела начинать разговор, опасалась его. — Мы должны поговорить о Глубине, — сказала она, закрывая дверь. Хоумлендер даже не поднял взгляд от документов, делая вид, что он полностью погружен в рабочий процесс. Хотя вместо цифр и букв снова видел глаза Глубины. А на члене фантомно ощущались его губы. Хоумлендеру казалось, что скоро он постоянно будет ходить со стояком, если не прогонит эти мысли из головы. — О чем именно? — он пытался говорить холодно, но все же его голос дрогнул. — Он становится проблемой. Его репутация падает, рейтинги ползут вниз, а он сам ведет себя как сломанный робот. Вчера на съемках он просто стоял и смотрел в пустоту. Это выглядит странно. И о вас ходят слухи. Я, конечно, не верю в них. — И что ты предлагаешь? — Хоумлендер медленно поднял глаза. — Избавиться от него. Красиво, конечно. Может быть, какой-нибудь несчастный случай или мы скажем, что он решил уйти из Семерки по личным причинам. Vought справится с PR. Что-то в груди Хоумлендера сжалось. Ярость поднялась волной, горячей и удушающей. Они никому не позволит забрать Глубину. Не даст лишить его этой страстной одержимости, похожей на любовь. А вдруг это она и есть? Что знал Хоумлендер об этом чувстве? Ведь когда любят, хотят обладать? А именно этого он и желал. — Нет. — Что? — Я сказал — нет. Глубина остается. Мэдлин подошла ближе, положив руки на стол. — Слушай, я понимаю, что он тебе нравится, но… — Ты ничего не понимаешь, — перебил ее Хоумлендер, вставая. — Глубина остается в Семерке. Конец обсуждению. — Это не твое решение! — Мэдлин повысила голос, а сердце ее забилось, как бешеное, готовое выпрыгнуть из груди. — Это решение Vought, и они уже согласились с моим предложением. Завтра мы… Хоумлендер схватил ее за руку и прижал к стене так быстро, что она не успела даже вскрикнуть. Его второй кулак взлетел вверх, пронесся мимо ее головы и вонзился в стену, оставляя трещину в гипсокартоне. Кусочки пыли посыпались на ее волосы. — Ты не будешь принимать решения о Глубине, — прошептал Хоумлендер, его голос был холодным, как лед. — Никто не будет. Только я. Ты поняла? Мэдлин дрожала, ее глаза были полны страха. Она кивнула. — Хорошо, — сказал Хоумлендер, отпуская ее. — Позвони в Vought и отмени это решение. Скажи им, что Глубина нужен. Скажи им все, что угодно. Но он остается. Он вышел из офиса, не дожидаясь ответа. Его кулак так и жаждал вонзиться вновь, но уже не в стену, а в голову Мэдлин. Ему хотелось, чтобы ее мозги стали украшением его офиса, а еще напоминанием, что спорить с ним не имеет права никто. А забирать то, что ему хотелось, тем более. Хоумлендер направился в туалет, включил холодную воду и начал ополаскивать лицо. Вода была ледяной, но это не помогало. Ярость все еще кипела в нем, смешиваясь с чем-то другим — чем-то, что он не хотел признавать. Одержимостью. Зависимостью. Желание. Любовью. Его собственное поведение бесило его. Он был Хоумлендером, богом, которому не должно быть дела до какого-то второсортного супергероя. И все же вот он — одержим, как подросток, не может думать ни о чем другом. Это было унизительно. И одновременно… это было восхитительно. Он никогда прежде не желал так встречи с кем бы то ни было. Он не хотел прижимать к стене, трахая до потери сознания. Он не хотел, чтобы кто-то кончал, выстанывая его имя. Дверь туалета открылась. Глубина вошел медленно, осторожно, как будто боялся, что Хоумлендер его прогонит. На его шее все еще были видны синяки от укусов. Его взгляд был смесью страха и чего-то еще — надежды? Желания? Благодарности? Неужели Глубина слышал их разговор с Мэдлин? Хоумлендер не думал. Он просто действовал. Он схватил Глубину за лицо, прижимая его к раковине, и поцеловал яростно, почти жестоко. Его зубы впились в нижнюю губу Глубины, кровь тонкой струйкой потекла в горло. И это было восхитительно. Он не целовал, а присваивал, помечал, забирал себе в единоличное пользование. Никто не смеет посягнуть на то, что принадлежит Хоумлендеру. Глубина принадлежал. Глубина издал приглушенный стон, его руки инстинктивно потянулись к груди Хоумлендера, но тот отклонился, не позволяя ему касаться себя. Глубина все понял, он опустил руки ниже, к его штанам, и начал расстегивать их дрожащими пальцами. — Я знал, что ты придешь, — прошептал Хоумлендер между поцелуями. — Я знал, что ты не сможешь без этого. Без меня. Глубина не ответил. Он просто вытащил член Хоумлендера и обхватил его ладонью. Его движения были нежными, но Хоумлендер чувствовал в них и что-то другое — отчаяние, голод, необходимость. Хоумлендер запрокинул голову, наслаждаясь ощущением. Рука Глубины двигалась вверх-вниз, его большой палец проходил по головке члена, вызывая волны удовольствия. Но Хоумлендер хотел большего. Ему нужно было видеть лицо Глубины, видеть его покорность. А тот склонил голову, следя за своими движениями. Хоумлендер схватил волосы Глубины и потянул его вверх, заставляя смотреть на себя. — Смотри на меня, — приказал он. — Смотри, как ты мне нужен. Глубина смотрел. Его глаза были влажными, его губы чуть приоткрыты. Его рука продолжала двигаться, ускоряясь, становясь более уверенной. Хоумлендер чувствовал, как напряжение нарастает, как его член твердеет еще больше. Он действительно не помещался в ладони Глубины. Слишком длинный, слишком толстый. Но Хоумлендер был уверен, что Глубину он вохищает. — Ты мой, — повторил Хоумлендер, его голос был низким, угрожающим. — Только мой. Никто больше не будет трогать тебя. Никто больше не будет даже смотреть на тебя. Ты понял? — Да, — прошептал Глубина, его голос был хриплым от желания. — Только твой. Всегда только твой. Хоумлендер кончил в руку Глубины, его тело напряглось, а из груди вырвался низкий, довольный стон. Глубина медленно опустился на колени, но Хоумлендер поднял его, прижимая к себе. — Не здесь, — сказал он. — Позже. Приходи через час ко мне. Глубина кивнул, его лицо было красным, а дыхание учащенным. Хоумлендер поцеловал его еще раз, более нежно, чем раньше, но все еще с оттенком собственничества. — Иди, — приказал он. — И не забывай, кому ты принадлежишь. Глубина вышел из туалета, оставляя за собой запах озона и страсти. Хоумлендер остался один, глядя на свое отражение в зеркале. Его глаза были блестящими, а улыбка дикой. Он ненавидел эту одержимость. Он не хотел ее признавать. Но ощущение нужности, которое она ему давала, он все же любил больше. Ощущение, что кто-то нужен ему так же, как воздух, как кровь, как сама жизнь. И этим кем-то был Глубина.