Тот, кто смотрит из темноты

Burn it clean. Сожги всё дотла. Эти слова, произнесённые на ломаном английском, преследовали его. Малек помнил, как загорелся дом, как огонь выжигал склоны, и удушливая бурая дымка тянулась вверх, к горам, придавая солнцу кроваво-красный оттенок. Как расфасовывали чёрные кости по пластиковым мешкам. Выжженное, обугленное поле на месте сгоревшего дома постепенно затянулось травой, точно рана. Но Малек, даже спустя годы, всё равно ощущал нестерпимый жар, если проходил мимо. Что-то неуловимо тянуло его на это место. — Уцелевших нет, — равнодушно сказал один из пожарных, выходя из дома Синнеров. Никто не собирался щадить чувства маленького мальчика, прижимавшего к груди игрушечное ружьё, слегка оплавленное с двух сторон. Пламя рвалось из разбитых окон, сажа и копоть покрывали всё, до чего не успел дотянуться огонь. Молодой пожарный утешающе потрепал Малека по плечу. Его уставшее лицо со слезящимися от дыма глазами оказалось совсем рядом. В зрачках отражался огонь. — Ну-ну, не плачь. Охотник должен быть сильным, — он кивнул на ружьё, крепко зажатое в детских ручках. — Идём отсюда, врач тебя осмотрит. «Не плачь». Это были вторые слова, которые он услышал, вернувшись из ада. Шрам на ключице и две могилки у фьорда не давали ему забыть об этих словах. Социальная служба острова насчитывала всего двух сотрудников, которые не собирались долго возиться с осиротевшим ребёнком. Начальница опеки, мисс Холлуэй, сделала несколько дежурных звонков дальним родственникам, но не дозвонилась ни по одному из номеров. Потом ей пришёл факс о том, что его двоюродный дед из Ольборга давно скончался. Так Малек остался совсем один. Его временно поселили при церкви Святого Германа, назначив временным опекуном ту самую мисс Холлуэй. Впрочем, в церкви та так ни разу и не появилась. Зачем? Ребёнок не голодал, не слонялся по улице и не болел. Она поставила галочку в ведомости и забыла о его существовании. Малек оказался предоставлен сам себе, и это было прекрасно. Больше никто не отбирал у него книги, не гнал спать в девять вечера. Не орал до белого каления. Церковь казалась ему огромным средневековым замком: высокие своды, белокаменные стены, красивые росписи и много золота. По вечерам, когда солнце садилось за фьорд, витражи окрашивались кроваво-красным. Свет, пробиваясь сквозь синие и жёлтые стёкла, смешивался, и получался цвет артериальной крови. Малек подолгу сидел на каменном полу, задрав голову, и смотрел, как лики святых заливает кровь заката. Всё чаще он приходил на кладбище. Оно располагалось сразу за церковной оградой и спускалось к самому фьорду. Кладбище было заброшенным. Люди на острове умирали редко, а если умирали, их хоронили на другом конце города, ближе к больнице. Впервые его привела сюда мать. В тот день она встречалась с мужчиной за ризницей, там, где старая апсида выходила в глухой, заросший бузиной и ивами дворик. Странное и грустное место для встреч, но здесь гарантировано было никого не встретить. Только ивы печально качались над старой беседкой. Она толкнула его в сторону каменной скамьи, процедив: «Посиди здесь. И не реви, я скоро приду». Малек послушно ждал. Она смеялась серебряным смехом. У мужчины, с которым встречалась его мать, был очень громкий голос с лающим акцентом. Поэтому он слышал всё. — Ты опоздала, — говорил он с укоризной, крепко сжимая её в объятиях. Мать звали Клаудиа, но он назвал её Лав. Повторяя до бесконечности «Лав, Лав, Лав…» — Не могла вырваться раньше. Йохан был дома. — А этот? — он кивал в сторону, где среди крестов бродила маленькая фигурка. Малек краем глаза видел его силуэт, боясь посмотреть прямо, — широкие плечи, кожаная куртка, ботинки с металлическими носами. — Везде таскается за мной, как пёс. Не отвяжешься. — Странный он у тебя. Мать только виновато смеялась. Она падала на колени прямо на чью-то могилу, и её голени вдавливались в рыхлую землю. Она не стонала, только дышала через раз, потому что рядом, почти в двух шагах, бродил её сын, и если бы он обернулся, то увидел бы её лицо. Сладострастное лицо самки, раскрытой и влажной, с глазами, закатившимися под веки... Но Малек не оборачивался. Могильные плиты были гораздо интереснее материнских дел. Кладбище Святого Германа было интернациональным, и каждая культура оставила здесь свой след. Русские, американские, алеутские, датские надгробия стояли, тесно прижавшись друг к дружке, словно мертвецам было плевать на земные границы. Кое-где надгробия покрывал яркий оранжевый лишайник, из-за которого было невозможно прочесть имена. Малек ходил между ними, водя пальцами по холодному камню, словно пытаясь стереть с них время. Имена, даты, короткие фразы стали для него дверями в чужие жизни. Для ребёнка, которого бросают в неизведанный мир, чужие истории — это единственный способ познать его самостоятельно. Он не мог прожить эти жизни, но мог хотя бы прикоснуться к их теням. Это как учиться читать по Брайлю, вслепую шагая по-над пропастью. А потом случился пожар. Именно тогда появился Пророк. Он присел перед мальчиком на корточки и заговорщически прошептал, что даже если никто на целой Земле его не любит, то на небесах есть Господь, любящий так, как будто он для него — самое важное. И что через тернии он пришёл, наконец, к светлому дому. Всё это написано в Библии, сказал он. И когда Малек спросил у него, что такое Библия, он ответил, что это большая книга сказок. Миссис Холлоуэй была женщиной практичной. Временное попечительство оформили за три недели, обойдя все бюрократические препоны. Он заплатил за юридическое сопровождение и подписал все бумаги, не торгуясь. Пророк носил густую чёрную бороду, и маленький Малек стал называть его барон-разбойник. У него были жена, сын и дочь. Девочке было восемь, и ему, пережившему сразу несколько трагедий, она показалась принцессой, а всё вокруг — волшебной сказкой. Каменный коттедж, увитый розами, словно отсылал к сказке про Белоснежку. А в сосновой чаще, казалось, можно было увидеть гномов и Лесного царя, услышать звуки мандолины и птичьих манков. Если бы не люди, постоянно сновавшие в дом, настырные, докучающие своими вопросами, ему бы жилось совсем хорошо. Главное, что не надо было ходить в школу, а барон-разбойник учил его стрелять. И со временем Малек стал ему больше сыном, чем его родной ребёнок и приёмная дочка.

***

Нож вошёл с первого раза. Он целился точно. Злое серебро, казалось, само притягивало кровь. Я не хотел, чтобы ты мучалась. Моя сила текла твоей кровью по моим ладоням. Мир потерял невинность и веру. Надежду и любовь он потерял ещё раньше. Он учил, что боль очищает. Что страдание — это язык, на котором Бог говорит с теми, кто слишком глуп, чтобы его услышать. Боль — это вода, размягчающая глину, чтобы гончар мог придать ей нужную форму. Но пастырь сам отпустил овечек пастись с голодным волком. Небо стало цвета кобальта. Горел оранжевый огонь. Её глаза были зелёными. Всё в этом мире отражало её. Крест на шее казался кангой. Свинцовая тоска сминалась в груди, как хлеб. Но нужно было быть хладнокровным и сильным. Для того, чтобы на всю оставшуюся жизнь ходить без языка. Августовский сказочный звездопад был вышит на лилльской парче неба. Дождь заливал чужую тайну. Вороний хор кричал по мертвецу. Найдётся ли земля мертвее? Разве что берега Брайда и Бойна. Умру я или нет, мне было плевать. Нельзя вырезать память, не убив себя. Где же ты? Где же ты? Где же ты?

***

Малек вошёл домой без четверти два ночи. В холле было темно, только из гостиной пробивался голубоватый свет телевизора. Он сразу почувствовал сладковато-химический запах её духов. Облегчение, смешанное с глухим раздражением, на миг затопило сознание. А затем на смену им пришла злость. Она лежала на диване, покачивая ногой, разметав свои длинные рыжие волосы. На ней была его рубашка, расстёгнутая почти до пупка. Когда он вошёл, она приподнялась на локте. — Наконец-то. Я уже начала думать, что ты решил ночевать в своём клубе. Трахал очередную киску? — Что ты здесь делаешь, Дирти? — он устало стащил куртку и бросил её на банкетку. — А ты угадай, — она легко вскочила и подбежала к нему. Рубашка распахнулась шире, открывая ложбинку между грудями, впалый живот. Малек непроизвольно скользнул взглядом по её телу. Она заметила это и ухмыльнулась. Указательный палец ткнулся ему в грудь. — Подсказка номер раз. У меня есть холодная пицца, горячая задница и твоя койка. — У меня нет настроения для твоих штучек. — Ладно, — она нашла пульт и прибавила звук. — Тогда подсказка номер два. Специально для одиноких мужчин. Гитарный фуз ударил по ушам пульсирующим звуком, похожим на сердцебиение. Дирти начала извиваться в призрачном свете музыкального клипа. Пуговицы рубашки расстегнулись под её быстрыми пальцами, чёрная ткань полетела на пол. Прогибаясь в пояснице, она сделала несколько откровенно стриптизёрских движений. Узкие ладони скользнули к кружеву трусов, не забывая оглаживать ягодицы. Миллиметр за миллиметром сопровождая каждое движение плавным покачиванием бёдер, она стянула их до конца, оставшись обнажённой. — Ну как? — спросила она, проводя ладонями по своим бёдрам. — Теперь ты в настроении? Её поведение начало раздражать. Он понимал, в какую игру она играла, но тотальное легкомыслие Дирти давно уже превратилось в идиотизм. — Перестань валять дурака, — он прошёл мимо неё, сел в кресло, вытянул ноги. — Лучше объясни, зачем ты, мать твою, спрятала меф в моём сейфе. В противном случае можешь проваливать. Она замерла. На секунду её лицо потеряло и сексуальность, и насмешку, и томную негу. Дирти-легкомысленная игрушка исчезла, осталась лишь виноватая девчонка. Но она продолжала хорохориться. — Чёрт, Малек. Не мог просто трахнуть меня и потом спросить? Нет, тебе обязательно нужно всё испортить. — Серьёзно, мать твою? Что у тебя вместо мозга? Я приходил к тебе четыре дня назад, соседка сказала, что ты не появлялась. Ты не отвечала на звонки, не ходила на лекции. Кажется, в маске благообразной аспирантки появилась трещина, а? Дирти схватила рубашку, рывком натянула бельё. — Этот идиот Саймон занервничал. Позвонил мне в панике и сказал, что к нему домой приходили какие-то люди. Я испугалась. У меня дома неделю назад была проверка от попечительского совета колледжа — кто-то написал анонимку про не подобающий для преподавателя моральный облик. Ты же знаешь, как эти старые крысы меня ненавидят! Они ничего не нашли, но я решила перестраховаться. Подумала, что Рик передаст мне пакет через день-два, когда шумиха стихнет. — Ты подумала неправильно. Если бы не Микаэль, я бы сейчас здесь не стоял, — голос Малека стал жёстче. — Ну прости. Прости. Я не знала, что так будет, — она прижала ладони к щекам. — Где ты была эти дни? — Уезжала к подруге в Джуно. Сказала всем, что у меня конференция, а на кафедре взяла отгулы. Сидела там, как мышь, боялась даже телефон включать. Я не хотела тебя подставлять. Клянусь тебе, Малек, я не хотела. Малек устало потёр лицо, чувствуя тупую боль начинающейся мигрени. — Там было двести грамм. Это пиздец как много. Я не стану спрашивать, где ты взяла это дерьмо и что с тобой будет, если копы найдут на пакете твои отпечатки. Окей, ты решила поднять лёгких бабок со своими дружками-отморозками, дело твоё. Кто я такой, чтобы осуждать? Но меня всё это достало. Если ты хочешь падать, делай это без меня, — он поднял на неё глаза. — Твоего брата я, кстати, уволил. И скажи спасибо моему брату, что он отмазал и его. Кстати, ты торчишь Микаэлю две штуки баксов. Я за тебя платить не стану. — Прости. Я правда облажалась. Дирти посмотрела на него долгим взглядом. Потом медленно опустилась на колени прямо перед ним, выгнув спину, как кошка, которая решила поиграть. Малек схватил её за подбородок и заставил посмотреть вверх, прямо в глаза. — Хватит, Дирти. Она замерла. Потом заметила тёмное пятно у него за ухом. Коснулась пальцами. — У тебя кровь. Малек увернулся от её пальцев. — Иди домой. И выложи ключи, мне это всё надоело. — Надоело? — промурлыкала она, проводя ладонями по его бёдрам. — Ты же знаешь, что не сможешь без меня. Он оттолкнул её. Не сильно, скорее обидно. От неожиданности Дирти потеряла равновесие, упав на задницу. Кошачьи глаза её сверкнули гневом. — Доротея, ради всего святого… Не нарывайся, — в его голосе впервые прорезалась злость. — Не называй меня так! — яростно прошипела она, поднимаясь. — Тогда заканчивай своё чёртово представление и проваливай, — он откинулся в кресле, закрывая глаза. — Я хочу спать. У меня завтра тяжёлый день. — Нет. — Она отступила на шаг. — Нет, подожди. Ты мне объясни, ты всерьёз хочешь вышвырнуть меня из своей жизни? После всего, что между нами было? — голос её был солёным, точно стоячая вода. — Это всё сейчас выглядит очень дёшево. Её передёрнуло, словно от пощёчины. — Дёшево? С каких пор? Тебе же всегда это нравилось! Нравилось, когда я валялась у тебя в ногах, унижаясь по полной. Ты придумал мне это имя, а теперь смотришь на меня так, словно я и в самом деле грязь. Словно это не ты сделал меня такой! Малек молча встал и прошёл к бару. Налил бурбона на два пальца и протянул стакан Дирти. — Выпей и успокойся. — Это всё, что ты можешь мне сказать?! — она оттолкнула его руку, расплескав бурбон. Остро запахло алкоголем. — Ты помнишь, как мы познакомились? Я думала, что ты помог мне, а ты на самом деле самоутверждался, решив покрасоваться! Ты спровоцировал меня, сказав, что скучные женщины тебя не интересуют, и я стала для тебя другой. Ты таскал меня в свой клуб, знакомил со своими людьми, смотрел, как я учусь быть удобной. Весёлой. Лёгкой Дирти. — Ты взрослый человек, — сказал Малек. — Ты сама принимала решения. — Да, сама! Но ты никогда не говорил мне: стоп, Доротея, это лишнее. Ни разу. Ты смотрел, как я влезаю в это дерьмо, и молчал. — Не перекладывай на меня ответственность. Это инфантильно, — он прошёл мимо неё, походя бросив: — Я в ванную. Оденься, и я вызову тебе такси. Когда он вышел из ванной, она сидела на диване уже одетая. Рубашка его лежала аккуратно сложенная на подлокотнике. — Такси приедет через семь минут. И, Дирти, не делай глупостей. У двери она обернулась. В полумраке прихожей её лицо казалось осунувшимся и постаревшим. Дирти сказала язвительно: — Не забудь поменять код от сейфа. Дата рождения мамочки, как банально. И с этими она словами захлопнула дверь.

***

Она была милой. Смазливая лапочка в дурацких очках, которые нацепила для солидности. Малек торчал в коридорах Северо-Западного университета уже третий час, ожидая ответа от декана факультета психологии. Хотя уже знал, что получит отказ. Но почему всё равно продолжал мерить шагами коридор. Не то чтобы преподавание было его призванием, но хотелось уже хоть куда-то податься. Безделье осточертело до оскомы. Когда ему наскучило ходить взад-вперёд, он начал читать объявления на доске и наткнулся на приглашение на открытую лекцию. Какая-то Д. Мендос бралась рассуждать о фрейдистских мотивах в литературе американского Юга. Он заглянул в аудиторию просто от скуки, чтобы убить время перед тем, как вернуться в пустую квартиру с неразобранными коробками. Но неожиданно для себя остался. В аудитории оказалось холодно. Пахло пылью от книжных стеллажей и кофе. Студентов было человек десять, и все они сидели с таким видом, будто их загнали сюда под дулом пистолета. Он пробрался на задний ряд, не глядя на лекторшу. А потом он увидел её. Она стояла у кафедры, и первое, что бросилось ему в глаза — её совершенная, какая-то болезненная неловкость. На ней были чулки с едва заметной вертикальной стрелкой, убегающей под подол короткой юбки, которую она то и дело одёргивала. В ней всё казалось собранным из несовместимых деталей: фарфоровая бледность щёк, на которых проступал румянец Вероники — святой, утирающей лик Христа. Вульгарная вельветовая юбка пожарного цвета. Очки в старомодной оправе. Кричаще рыжие волосы, уложенные голливудской волной. Она запиналась, теряя мысль, и Малек не сразу понял, что речь идёт о Фолкнере. — Таким образом, фрейдистские мотивы в романе очень сильны, — мямлила она. — Мы понимаем, что для Квентина потеря сестры это катастрофа — если сестра теряет невинность, значит, мир теряет чистоту. Он испытывает к ней бессознательное влечение, и этот мотив перекликается с неприязнью матери к своему старшему сыну. Можно сказать, что в этом проявляется её эдипов комплекс... Также рассмотрим три системы времени. Фрейд был одним из величайших мастеров рассказывать истории, и он знал, что прошлое не застыло в том смысле, который предполагается линейным течением времени. Мы можем вернуться. Мы можем подобрать то, что обронили. Она всё говорила и говорила, но Малек неожиданно почувствовал интерес. Не к лекции или Фолкнеру, которого он тоже изучал в Стэнфорде, а к самой рассказчице. Клиницист в нём тут же сделал стойку. Он словно мысленно записывал её анамнез в блокнот. Социальная тревожность, возможно, лёгкая форма дисморфофобии, судя по тому, как она одёргивала рукава пиджака, пытаясь спрятать кисти рук. Избегание зрительного контакта. Скрещенные ноги. Девчонка была непаханым полем для любого психотерапевта. Лекция закончилась так же неловко, как и началась. Она замолчала, опустила глаза в свои бумаги, потом снова подняла их на аудиторию и тихо, почти умоляюще спросила: — Может, у кого-то есть вопросы? Студенты ожидаемо промолчали. Малек вдруг вспомнил Одри. Как она горевала над растерзанной кошкой горлицей. Как просила его воскресить птицу, хотя уже понимала детским своим умом, что это невозможно. Но в её глазах отражалась та же мольба, что и в глазах этой горе-лекторши. Он вспомнил, как дрожали угловатые плечики, её тоненькие руки, вытянутые вперед, развёрнутые ладонями вверх, сложенные, как будто она держала в руках что-то необычайно хрупкое или очень дорогое. Тогда он ничего не смог для неё сделать. А эта девчонка — та же птица, попавшая в силок. Он поднял руку, точно отличник. Она вздрогнула, увидев это движение в полумраке заднего ряда. — Слушаю вас, — девушка нервно поправила очки. — Не кажется ли вам, что этот роман о том, как мы переживаем боль? — Спасибо за вопрос, но… не думаю, — её голос зазвучал увереннее. Видимо, она ступила на знакомую территорию. — Структуру романа Фолкнер взял у Джойса, из его «Портрета художника в юности». Там Стивен Дедал размышлял о том, как живое человеческое переживание может превратиться в искусство и какие ступени оно проходит для того, чтобы… э-э-э… отстраниться от человека. Это эстетическая теория, и Фолкнер просто применил её к своему материалу. Он не столько исследует боль, сколько создаёт художественную форму, в которой она может быть… — Подождите, — мягко перебил её Малек. — Давайте на минуту отрешимся от литературы и обратимся к чувствам. К тому, что мы на самом деле переживаем, когда читаем этот текст. Она уставилась на него, не мигая. Сонная аудитория слегка оживилась. Две симпатичные студентки на переднем ряду даже повернулись и посмотрели на него с интересом. — Вы не думали о том, — продолжил он, — почему роман написан тремя потоками сознания и начинается с самого не отрефлексированного, не расчленённого потока сознания? Ведь Бенджи — идиот. У него нет интеллекта и способности анализировать. Он переживает боль, не в силах её осмыслить. Для него это чистое, острое страдание, которое нескончаемо. Каждый день он проживает его как сегодня, потому что для него нет понятия времени. Согласитесь, именно так чувствует себя человек в первые дни после тяжёлой потери, например, после расставания или смерти близкого. Время останавливается, и боль становится единственной реальностью. А чувства второго брата, Квентина, уже отрефлексированы. Он понимает, что от боли можно избавиться, если устранить триггеры. Он может мыслить в отрыве от потери. Это вторая стадия проживания боли, когда сознание постепенно высветляется. А третий брат, Джейсон, вообще не чувствует трагедии и снижает весь этот экзистенциальный ужас до уровня бытового фарса. Это отсылает к тому, что почти каждый в итоге проживает свою боль и может потом над ней посмеяться. — Это очень… неожиданная интерпретация, — сказала она наконец. — Я никогда не смотрела на структуру романа с этой точки зрения. Вы преподаёте? У вас хорошо поставлен голос. — Увы, нет. Сегодня мне отказали в должности в вашем чудном университете. Но я интересно провёл время. Спасибо за диалог, мисс… — Доротея Мендос. И вам спасибо за вопрос. Она догнала его у кафетерия. Стесняясь и запинаясь, позвала выпить кофе. И ему пришлось спустить её на землю, сказав: — Не стройте на меня планов, мисс Мендос. Скучные женщины, увы, не в моём вкусе.