Тот, кто смотрит из темноты

Отца у Одри никогда не было, но что в этом удивительного? Даже дети, у которых есть отцы, порой удивляются, лицезря их во плоти. Возможно, он был моряком или пиратом, возможно — морским дьяволом. Пришёл однажды в час прилива из открытого моря, зацепившись за маму, как якорь за днище лодки, и исчез с отливом. А она, Одри, осталась — маленькая ракушка, которую море почему-то не забрало с собой. Мама была незамужней, с ребёнком от моряка-призрака, и город решил, что такая женщина может быть только объектом насмешек и порицаний. От родителей ей остался небольшой домик на Спрус-Айленде, и они с маленькой Одри перебрались туда, оставив враждебный город. Мать смеялась: «Пусть они там, на материке, живут по правилам. Мы с тобой, Одри, построим свой мир. Где никто не будет говорить, нам, что такое грех». Одри помнила, как люди смотрели на её маму. Мужчины всегда задерживали взгляд дольше положенного, а в глазах женщин читалась злая зависть. Красивая, свободная, счастливая даже в своём добровольном отшельничестве, с прелестной умницей-дочкой. У неё были роскошные тёмные волосы, которые она собирала в небрежный узел на затылке, и глаза, как у морской колдуньи, завораживающе синие, глубже самого моря. Её красота была как маяк — заметная издалека, но недоступная для абсолютного большинства. Здесь, в этой небольшой деревушке, вдали от города у мамы даже появились подруги — в основном, жёны рыбаков и местные продавщицы. По воскресеньям они с Одри ходили гулять в лес или бродили по берегу, и мама рассказывала истории о русалках. Мать всегда сочувствовала этим морским красавицам. Теперь Одри понимала — она жалела о той части себя, которая так и не прижилась на суше. Мама ждала принца, королевича, рыцаря. Но пришёл пророк. Одри помнила, как увидела его в первый раз. Был апрель, в бухте наконец-то начал таять снег, и вся деревня жила ожиданием настоящего тепла. Одри сидела на ступеньках сувенирной лавки и рисовала мелом на асфальте рыбок. Мать вышла проводить последних посетителей — группу туристов с круизного лайнера, интересующихся историей русских поселений. Он появился из ниоткуда, встав чуть поодаль. Высокий, с длинными светлыми волосами до плеч и бородой, как у странника. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и когда он смотрел на тебя, казалось, что он видит то, чего не замечают другие. Как Бог, в которого так истово верила её беспутная мать. Он подошёл к маме, когда все туристы разошлись, и она осталась в лавке одна. Купил карту и какую-то сувенирную безделушку. Одри не слышала, о чём они говорили, но увидела, как мама вдруг улыбнулась по-другому. По-настоящему — смущённо, почти по-девчоночьи. Она то и дело поправляла выбившуюся прядь волос и кусала губу, чего никогда не делала при посторонних. Он что-то сказал, и она рассмеялась. Потом он посмотрел на Одри. Подошёл, присев на корточки. — Красивые рисунки, — сказал он. — А ты знаешь, что рыба была символом первых христиан? Жаль, что Одри тогда было всего восемь, и она не могла его от всей души послать.

***

Участок размещался в здании бывшей русско-американской компании и больше походил на крепость. Внутри было прохладно даже сейчас, в августе, пахло сыростью и старыми бумагами. И ещё, кажется, кто-то разогревал рыбу в микроволновке. — Кайф, — протянул Коул. — Чувствую себя на помойке. — Не начинай, — буркнула Одри, хотя ей тоже захотелось задержать дыхание. Она толкнула дверь и оказалась в небольшом холле. Направо — дежурная часть, отгороженная пуленепробиваемым стеклом с маленьким окошком для документов. Налево — несколько пластиковых стульев для посетителей, привинченных к полу. За стеклом сидел сержант с седыми усами, какие было модно носить в семидесятых. На столе перед ним дымилась кружка, стояла пепельница, полная окурков, и лежала потёртая книжка в мягкой обложке. — Я детектив Уэйн, — Одри показала значок. — Это мой напарник детектив Митчелл, мы из Сиэтла. У нас назначена встреча с шерифом. — Гесслер, дежурный сержант, — представился он. — Шериф вас уже ждёт. Вторая дверь направо по коридору. Он нажал кнопку, и электромагнитный замок щёлкнул, впуская их внутрь. Коридор участка оказался неожиданно длинным. Лампы дневного света гудели и мерцали, создавая ощущение дешёвого фильма ужасов. На стенах висели стенды с благодарственными письмами, датированные еще восьмидесятыми, и плакаты с информацией о безопасности на воде. Кабинет шерифа был в начале второго коридора. Она почувствовала неожиданную злость на сержанта, который не сообщил им этого, поэтому постучала чуть агрессивнее, чем хотела. — Входите, — раздалось изнутри. Шериф Томпсон оказался крупным мужчиной лет шестидесяти. Форма сидела на нем мешком — то ли он резко похудел, то ли просто не дружил с утюгом. На стене за ним висели дипломы, сертификаты и фотографии — Томпсон с губернатором, Томпсон с какой-то шишкой, Томпсон с удочкой и огромной рыбиной. В кабинете было накурено и душно, несмотря на открытое окно. — Детектив Уэйн, детектив Митчелл, — он встал и протянул руку через стол. — Рад, что вы добрались. Как дорога? Паром не сильно трепало? — Всё отлично, — уклончиво ответила Одри, садясь на стул напротив. — Что ж, ладно, работа не ждёт, — Томпсон вздохнул и откинулся на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло. — Значит, вы те самые детективы из Сиэтла, которых к нам прислали. Честно говоря, не понимаю, почему ABI не может справиться своими силами. Но начальству виднее. Одри пропустила колкость мимо ушей. Такое отношение было ожидаемо: местные не любили, когда приезжают выскочки из больших городов и учат их жить. — У нас в Сиэтле накрыли крупную партию метамфетамина, — спокойно объяснила она. — Следы привели сюда. Поставки шли через Кадьяк, и мы подозреваем, что здесь работает целая сеть. — АBI уже присылало своих людей месяц назад, — Томпсон поморщился. — Покрутились, поспрашивали, ничего не нашли и уехали. Сказали, что это, скорее всего, транзитная точка, а не база. — Следы, которые мы нашли в Сиэтле, совпадают с партией, изъятой здесь, — вмешался Коул. — Химический состав, примеси, даже упаковка. И если ABI ничего не нашли, значит, либо они плохо искали, либо им кто-то помешал. Томпсон посмотрел на него долгим взглядом. — Вы на что-то намекаете? — Упаси Господь, — Коул улыбнулся своей самой невинной улыбкой. — Я просто констатирую факты. — Поверьте, у нас есть опыт в борьбе с организованной преступностью, — вмешалась Одри. — И личный интерес, — Томпсон перевёл взгляд на девушку. — Я навёл справки, детектив Уэйн. Вы родились здесь, да? Кадьяк значится в вашем личном деле как место рождения и проживания. Одри внутренне напряглась, но лицо её осталось спокойным. — Я провела здесь первые пятнадцать лет жизни, шериф. Но это было давно. При всём уважении, мои личные обстоятельства не имеют отношения к делу. Томпсон посмотрел на девушку долгим взглядом и кивнул. — Вас понял, — он пододвинул к ней стопку папок. — Вот все материалы, которые у нас есть. Клуб у нас один, работает уже три года, претензий к нему не было, пока ваши ребята не подняли шум. — А до этого? — Одри взяла папки. — Наркотики в Кадьяке — это что-то новое? Томпсон помялся. Потом встал, подошёл к окну, за которым виднелся порт, достал сигареты. — Послушайте, детектив. Я живу здесь тридцать лет и десять работаю шерифом. Кадьяк — маленький город, здесь все друг друга знают, и наркотики тут были всегда — трава, иногда таблетки. Молодёжь балуется, рыбаки снимают стресс. Но чтобы метамфетамин, да в таких объемах… — Он покачал головой. — Это что-то новенькое. Да и думается, что эта дрянь пришла откуда-то извне. — Извне — это с материка? — Или с островов, — Томпсон обернулся и спрятал сигареты, так и не закурив. — Тут вокруг много заброшенных мест. Старые рыбацкие поселки, лесные участки, где никто не живет. Вы же понимаете, что они идеальны для производства. Если лаборатория где-то там, то мы можем искать годами. — Хорошо, — кивнула Одри. — Мы ещё вернёмся к этому. У нас будет свой кабинет? — Да, — Томпсон вернулся за стол. — Комната триста двенадцать, это на третьем этаже, где раньше был архив. Компьютеры подключены к нашей сети. Если вам будет что-то нужно, вы можете обратиться к дежурному сержанту. Одри взяла папки и встала. — Спасибо, шериф. Если у нас появятся вопросы, я дам вам знать. Кабинет триста двенадцать оказался на самом деле бывшей архивной комнатой. Пыльной, с высокими потолками и единственным окном, выходящим во внутренний двор. Стены были увешаны пустыми полками, в углу громоздились коробки с надписью «Дела 2005-2010». Компьютеры были таким допотопным, что Коул громко удивился тому, что они вообще включаются. — Шикарно, — прокомментировал Коул, оглядываясь. — Прямо люкс. — Заткнись и помоги мне перенести вот эти коробки, — Одри кивнула на гору коробок, стоявших на столе. — И отсканируй материалы, которые дал Томпсон. Почитаю в гостинице, если не успею разобраться с этим дерьмом до вечера. Тут необходима хорошая уборка, ты так не считаешь? Коул подошёл к окну и посмотрел во двор. — Знаешь, что мне здесь больше всего нравится? — Что? — Атмосфера безысходности. Она очень располагает к продуктивной работе. Одри кое-как протёрла пыль и засела за материалы. Она просидела над папками до самого вечера. Материалов было много — рапорты, протоколы допросов, фото с места изъятия, результаты экспертиз… В восемь вечера в дверь постучали. Вошёл Коул с двумя стаканчиками кофе и бумажным пакетом, от которого обалденно пахло жареной рыбой. — Местная столовая ещё работает, — объявил он, ставя кофе на стол. — В пакете рыба с картошкой. Выглядит съедобно, пахнет божественно. Давай, сделай уже перерыв. Одри благодарно кивнула и взяла стаканчик. Кофе оказался слишком крепким и горьким, но немного прояснил мысли. — Опросил местных? — спросила она, жуя рыбу. — Пока ничего конкретного, — Коул уселся на подоконник, задвинув коробки ногой. — Все друг друга знают, все друг другу должны. — Ну, собственно, я и не надеялась на другой ответ. Ладно, пора в гостиницу. У меня уже крыша едет от того бардака, что творится у них в бумагах. — Ты езжай, а я ещё поработаю, — Коул включил компьютер. — Я не ослышалась? Что за непривычное рвение к работе? — усмехнулась Одри. — Не одна ты хочешь побыстрее свалить отсюда.

***

В участке отвратительно пахло дешёвым кофе. Малек раскинулся на жёсткой скамье в камере временного содержания, закинув ногу на ногу, словно ожидая столик в ресторане. Мутное стекло, отделявшее его от дежурного сержанта, было в разводах от чьих-то пальцев. Уже знакомая процедура и в этот раз оказалась нудной до тошноты. Его обыскали, сфотографировали (он специально улыбнулся во весь рот, представив, как его физиономия будет красоваться в базе данных ABI), сняли отпечатки. Дали расписаться в протоколе, но он просто послал их куда подальше. Одри не появилась, и он изо всех сил старался не думать о ней. Но память — та ещё сука. В коридоре мигнули и загорелись лампы. Свет заструился сквозь заляпанное стекло камеры, разливаясь по полу лужами расплавленного янтаря. Малек прислонился к стене и закрыл глаза, чувствуя, как прерывистый свет полосует закрытые веки с ритмичностью метронома. В ушах шумело море. Он так часто тонул, что научился дышать под водой. И на дне, куда он опускался снова и снова, лежала уже целая флотилия обломков — корабли-призраки его прошлого, искалеченные давлением лет, обросшие ракушками, но всё ещё узнаваемые. Остов за остовом, шпангоуты памяти, обшитые тишиной. Нельзя ли поднять отсюда что-нибудь ценное? Он заставил себя открыть маленькую дверь. Ту самую, в которую старался не заходить. За ней была его старая комната ещё до пожара. Сюда почти не проникал свет. В этой комнате всегда было темно, если не считать короткого промежутка между тремя и четырьмя часами дня, когда солнце добиралось до этого его угла в общем доме. И если не считать тех семи лет, окрашенных красным. Красным — это цветом чего? Крови? Гнева? Страха? Барон-разбойник говорил: «Страх — это дверь к Богу. Только пройдя через ужас, вы познаете истинную веру». Малек не знал, познал ли он веру. Но ужас познал сполна. Он всплывал. Снова и снова всплывал из глубин, хватая ртом воздух, но тот не спасал. Потому что на поверхности его ждала не реальность, а другая глубина. И пустота, которую ничем не заполнить. Сколько фантазий может уместиться на острие иглы? Он думал об этом иногда, смотря на тех, кто приходил в его клуб. Они искали забвения, лёгкого счастья, быстрого выхода. Вещества подчиняют сильнее Бога, и это был самый простой способ добиться от человека всего, чего ты хочешь. Но это чертовски скучно. Если он чему и научился у барона-разбойника, то постулату о том, что люди сами хотят быть рабами. Надо только дать им красивую клетку и убедить, что они свободны. Малек зевнул. Ему стало скучно. Дверь в конце коридора лязгнула металлом. — Мистер Синнер, — голос дежурного сержанта вдруг стал на полтона выше, наполнившись фальшивой вежливостью. — Вы можете быть свободны. За вас внесли залог. В холле для посетителей было пусто, если не считать одной фигуры. Микаэль сидел на пластиковом стуле, держа на коленях тонкую кожаную папку. На нём был идеально выглаженный тёмно-синий костюм-тройка. Отросшие светлые волосы мягко падали на лоб, серые глаза смотрели спокойно и чуть устало. — Ты долго, — сказал Малек вместо приветствия. Голос звучал насмешливо, но в глазах мелькнула непривычная теплота. — Я уже думал начать осваивать новую профессию. — Пришлось лететь из Джуно, — Микаэль поднялся. — И кстати, мне положен повышенный гонорар за ночной выезд. — Запиши на счёт клуба, — Малек похлопал его по плечу. — Пойдём отсюда. Здесь ужасно воняет. Они вышли из участка. Было около трёх ночи, но небо лишь слегка потемнело, приобретя глубокий синий оттенок белых ночей. Воздух был насыщен морем и ржавчиной от портовых кранов. — Ты опять взялся за старое? — спросил Микаэль, когда они сели в его арендованный «Лексус». В салоне пахло только новой кожей салона, никаких освежителей — Микаэль терпеть не мог резких запахов. — Им нужно было найти у меня наркотики, и они их нашли, — пожал плечами Малек, откидываясь на сиденье и закрывая глаза. — Я не при чём. Возможно, кто-то мстит мне подобным образом или копы просто развлекаются. Знаешь, у полиции Аляски самая большая зона ответственности в Штатах, а настоящих преступлений тут давно никто не совершал. Вот и тренируются, чтобы не терять хватку. — Там было Бюро расследований из Анкориджа и люди из Сиэтла. Штат Вашингтон не командирует своих людей на остров с населением пять тысяч человек ради тренировки. Малек открыл один глаз. — Ты следишь за криминальной хроникой? — Хуже, мне приходится следить за тобой, — ответил Микаэль, заводя двигатель. — Перестань играть с огнём, Малек. Однажды это плохо кончится. Продай уже этот клуб и переезжай в Лос-Анджелес, как и хотел. Машина бесшумно тронулась с места. — Что ты им сказал? — спросил Малек, вновь закрыв глаза. — Ничего. Я вообще не общался с полицией. Только с дежурным сержантом и судьёй по видеосвязи, — Микаэль сосредоточенно смотрел на дорогу. — У нас есть двенадцать часов, чтобы подать ходатайство о незаконности задержания. Я уже начал готовить документы. Но ты должен рассказать мне всё, что там произошло. — Там была Одри, — пробормотал Малек. — Одри?.. Погоди, Одри Уэйн? Она вернулась? — удивлённо спросил Микаэль. — Да. Шустрая крошка теперь ловит плохих парней. Я её даже не узнал сначала. — Не думал, что она когда-нибудь вернётся. — А я не думал, я знал, — Малек открыл глаза и посмотрел в окно на серые скалы, нависающие над городом. — Всегда знал, что она однажды окажется здесь. У каждого из нас наступает такой момент, когда прошлое начинает дышать в затылок, и ты бросаешься искать ответы, которые не получил в своё время. Когда становишься достаточно смелым для того, чтобы посмотреть в глаза своим страхам. — Она говорила с тобой? — Нет. Да и не о чем нам разговаривать. Прошло целых пятнадцать лет. — Окей, оставим это, — Микаэль потёр переносицу. — Ты точно ничего не нарушал? С документами всё в порядке? С лицензией? — Всё отлично. В отличие от моей похеренной репутации, — в его улыбке проскользнула горечь. — Когда ты так говоришь, мне не хочется верить ни единому твоему слову. Тем более, я знаю, какой сброд работает у тебя на баре. — Каждому в этой жизни стоит давать шанс, дружочек. Останови здесь, — сказал Малек. — Ты не поедешь домой? — Нет, — он открыл дверь. — Мне нужно подумать. — Малек… — Всё в порядке, — Малек наклонился к окну. — Спасибо, что вытащил. В следующий раз, когда меня арестуют, я позвоню кому-нибудь другому, чтобы ты мог спать спокойно. — Тебе некому больше звонить, — улыбнулся Микаэль. — И мы оба это знаем.