неведома многим, неподвластна никому.

Принять то, что Юнхо взмахом ладони приказывает ему остаться у тяжелых резных дверей, дуб которых отдает изумрудной зеленью от количества сырости и темноты, которые впитал в себя за все эти годы, — легко. Минги знает, что это жест не власти, а заботы. Потому что так же легко принять покорно опущенный взгляд Юнхо перед Темным Лордом, как и костлявую бледную ладонь на его щеке — невозможно. Когда в последний раз заостренные, отдающие синевой ногти оставили на нежной коже следы, Минги не сдержал утробного рыка. В наказание он не мог еще неделю обернуться в волка, содрогаясь от резкой боли каждый раз лишь при мысли об этом. На исходе одной из ночей Юнхо вернулся с обожженной по локоть рукой и, пока Минги нашептывал лечебные заклятия сквозь сжатые зубы, просипел: «Теперь снова можешь». Поэтому сейчас Минги мостится в привычный для себя угол старого поместья и ждет, готовится позже вновь увидеть дрожащие ресницы и пустой взгляд. Волчий слух все равно цепляет покровительственное шипение: — Хорошая работа, впрочем, как и всегда. Твоя преданность греет мою душу. — Спасибо, милорд. Минги фыркает презрительно и тут же осекается, зная, что его могут услышать. — Какую награду ты желаешь за это? — приторный голос распространяется ядом по всем поверхностям и будто бы даже путается в шерсти, отчего хочется встряхнуться брезгливо. — Что насчет твоего пса? Я мог бы запретить ему навсегда обращаться, это проклятие — сущий пустяк для меня. Поскулил бы немного и привык. Ничто не мешало бы вашей прекрасной любви. — Минги видит словно наяву, как плоский нос натягивается от елейной улыбки. Правда в том, что за месяцы бремени чужих магических слов, метко брошенных в схватке, Минги не просто смирился со звериной сущностью, а все чаще был рад спрятаться в ней от жестокости и чужих страданий. Горячие слезы Юнхо он позволял топить в собственной шерсти, как только очередной наполненный доверху бокал с вином был пьяно опрокинут. Минги не уверен, что пережил бы его боль без преграды, на своей коже. Юнхо молчит долго, и хвост Минги начинает метаться беспокойно. Он бы мечтал оказаться сейчас рядом, подставить широкий бок под стройное бедро для опоры. — Простите мне мою наглость, но проклятие рассеется, как только его владелец умрет. Прошу оставить это мне. В душе Минги вспыхивает сладостно-остро, как и тогда, после проигранной битвы, стоило только Юнхо зарыться мокрыми щеками в мощную звериную шею и подарить свои мысли и чувства о том, как нещадно поражало тело мракоборца его Круцио и как всего Юнхо заполнила ослепляющая месть. Минги чувствовал привкус его крови в собственном горле, настолько тот надорвал голос криком ярости. Хонджун пришлось поразить Юнхо оглушающим заклятием, лишь бы успеть всем вместе скрыться до прихода новой партии противников. Темный Лорд выбрал для сорвавшегося Юнхо самое жестокое наказание за неудачу из всех других — оставил Минги в волчьем обличии. Он мог лишь изредка и совсем ненадолго становиться вновь человеком, только если сам этого очень хотел или же по велению тихого хриплого шепота любимого голоса в мягкое ухо.

***

Юнхо на него не смотрит, и Минги знает, что так будет, пока в том еще клубится плотный дым черной магии. Металлическая дверь склада воет несмазанными петлями, разгоняя жуткое эхо по ушедшей жизни одного из мракоборцев, который прятался от них на заброшенном магловском складе в надежде, что это собьет со следа ищейку Темного Лорда. И Минги хотел бы ошибиться на стыке сумерек и ночи, учуяв запах страха, но лишь прижал послушно уши и повел мордой в направлении ветхого здания, стоило Юнхо даже не приказать, а мягко спросить. Цепкий волчий взгляд замечает прожоги от искр заклинаний на тонкой ткани светлых воланов и темные тени под мерцающей черной гладью глаз. В ушах все еще звенят крики человека, что до последнего пытался сохранить общую тайну. Юнхо прячет под изящным кружевом ожоги на ладонях, оставленные запретными заклятиями, и шипит от того, как плотно упругая ткань огибает раненую кожу. Он почти проходит мимо Минги, но резко останавливается, погружая вторую, еще не покрытую ладонь в густую жесткую шерсть между крупных ушей. Волна энергии заставляет Минги просяще скулить, упираться лбом во внутреннюю сторону. Мазнуть широким языком, успокаивая. Их взгляды пересекаются, и колотящееся сердце сопровождает каждое мгновение, пока чернота глаз Юнхо сменяется цветом жженого сахара. Он улыбается устало и на мгновение до боли напоминает Минги того самого первокурсника, которого он когда-то повстречал среди пыльных стеллажей библиотеки Хогвартса.

***

Казалось, трансгрессия отняла у Юнхо последние силы. Он молча пошатывается в темноте коридора и ведет ладонью вдоль стены. Минги переступает медленно позади него на мягких лапах, зная, какой тот сейчас хрупкий. Молится Мерлину, чтобы Юнхо был настолько изможден, чтобы не смог откупорить очередную бутылку вина. — Снова не он, — еле слышно говорит тот сам себе. Острые лопатки изгибаются под блестящей кожей его тренча, когда Юнхо устало опирается на огромный обеденный стол посреди обеденного зала поместья Чон. Прошло уже много лет с тех пор, как он оставался единственным его владельцем. Минги до сих пор помнил, что падение Юнхо в темноту началось как раз со смерти его брата. С тех пор на тонкой руке красовалось не только изящное кольцо с фамильным гербом в виде головы оленя, но и чуть выше — вечно движимая злом Черная метка Пожирателя смерти. На свою Минги не смотрел давно, даже когда обращался человеком. Умышленно прятал ее за слоями ткани. Понимал, что глупо, что сам сделал этот выбор, променяв на Юнхо и возможность быть рядом, суметь прикрыть спину, все, что ранее ему было ценно, как и его семье, кто были одними из победителей прошлой войны с Темным Лордом. От мыслей отвлекает вспыхнувший огонь в камине. И звон бокала о багровую тонкую бутылку с серебристой этикеткой. Юнхо не применяет больше заклинаний, справляясь вручную, опрокидывает в себя первую порцию залпом, в три кратких глотка, и почти сразу же наливает вторую, тяжело дыша между всполохами разгоревшихся поленьев. Дорогие одежды он снимает прямо там, бросая в ноги своему нетерпению. И Минги уверен, что тот сожжет все до последней нитки уже завтра. Поспешно заливая в себя терпкий напиток, Юнхо вытирает алые потеки на подбородке, пропуская пару струек, что льются нагло дальше на острые ключицы. Минги дергается к нему, чтобы оттолкнуть от яда сильной лапой, но замирает под прямым взглядом. Жженый сахар сейчас золотится невыплаканными слезами. Юнхо поджимает губы обидчиво, знает, что думает об этом всем Минги, стыдится, но не отворачивается. Наоборот, распрямляет плечи горделиво, задирает голову утрированно, навсегда запомнив когда-то горячее признание Минги, что за его взгляд свысока он сделает все что угодно, даже умрет не раздумывая, если Юнхо попросит. Срывающиеся слезы на его лице сейчас до отвратительного прекрасны. Рот непроизвольно наполняется слюной от вида Юнхо. Такого контрастного в своей оголенности и замкнутости, в своей надменности и разбитости. Он стоит так еще мгновение, испытывая Минги, но в секунду опадает грудью, сжимается, отворачиваясь вновь к бокалу и вину. Больше не взглянув на Минги ни разу, забирает их со стола, по пути накидывая на плечи шелковый халат, который сразу спадает до локтей. Возле камина пятно пушистой звериной шубы раскинуто небрежно. Странно понимать, что Минги ни разу не интересовался, что за животное пожертвовало собой ради их чрезмерного комфорта. Юнхо опадает на него тяжело, проливая вино, вытягивает уставшие ноги, разминая их напряжением мышц и натянутой стопой. — Я все равно это сделаю, вот увидишь, — не моргая смотрит он на танцующие языки огня. Минги подступает все ближе, уверенно, тычется лбом в чужой висок, урча от того, как тонкая ладонь размеренно проходится по всей его морде. Юнхо наконец стирает запястьем влагу с лица и выдыхает протяжно. — Иди ко мне, — обхватывает он чужую шею, заваливаясь на бок и утягивая за собой. Минги подчиняется, растягивается во всю свою двухметровую длину перед ним. Он не успевает покорно сложить морду на скрещенные лапы, потому что слышит воздушное: — Обернись. И этого достаточно, чтобы по всему его телу прошла судорожная волна, выворачивающая наизнанку волчью шерсть мгновенно, чтобы оголенная кожа почувствовала жар камина по одну сторону и тепло Юнхо по другую. Минги еще встряхивает головой, сбрасывая последние ошметки магии, когда Юнхо порывисто целует его, промазывая и попадая в щеку. Инстинктивно хочется выпустить язык и вылизать его всего ответно, но Минги на этот короткий миг человек и хочет насладиться тем, что животному недоступно. Он направляет Юнхо аккуратно за подбородок, обхватывает сухие губы, после увлажняя их языком нежно. Ему отвечает кроткий всхлип, и Юнхо целует глубже, с напором, словно на последнем вздохе. Лечь под него так привычно и приятно, раскрыться, позволить касаться где только тот захочет. Юнхо спешит, и не с первого раза все удается, успокаивается немного лишь когда пальцы Минги вырисовывают узоры на его пояснице — действеннее любой магии. Его желание такое яркое, что вокруг все размывает, как под жаром палящего солнца, и Минги вздрагивает, когда на его ноги опадают полы холодного шелкового халата. Тихие стоны срываются на каждое жадное касание Юнхо, его губ на теле. Влажные следы от них высыхают моментально из-за их страсти в заточении объятий друг друга. Когда Юнхо оседает между его ног, делая глубокий вдох, Минги приподнимается, чтобы перевернуться на живот. Но его останавливают цепкие пальцы на бедрах: — Нет-нет-нет, пожалуйста, — заполошно просит и уже укладывается сверху, расставляет колени шире, упираясь в Минги, приподнимая и поддерживая его. — Хорошо, — хочет ответить он, но получается что-то невнятное, больше похожее на рык. Вернуть голос после трансформации всегда было тяжелее всего. Они стонут в унисон из-за резкости и спешки, дышат через раз, а после вовсе задыхаются, как только Юнхо набирает темп, толкается всей силой своей тоски и боли, прошивая их обоих безжалостно магией, что неведома многим и неподвластна никому. Кожа непривычно преет, и ноги скользят в слабеющих руках Юнхо. Минги обхватывает его за талию, прижимая ближе, глубже. Скулит громко от того, как тот бьет наслаждением, кажется, в самое сердце с каждым движением бедер. — Прости, прости, прости, — задыхается Юнхо лихорадочно. Сдается полностью и рушится, упирается лбом в лоб Минги, удерживая крепко за отросшие волосы. Он дрожит, буквально вибрирует, манит своим отчаянием и стремительностью желание Минги за собой, ускоряет сердцебиение до давления в солнечном сплетении. Между их телами мокро и горячо, будто жар огня накрыл их с головы до ног, пряча от всего мира. Юнхо тонкий на его теле, изгибается и толкается одновременно. Сам притягивает к себе ладони Минги и насаживается на крупные пальцы влажным ртом до горла. Вылизывает так, что слюна течет до запястья. Минги знает, чего тот хочет, и, очертив по контуру разбитые до кровавых трещин припухшие губы, заводит руку за узкую талию. Глаза Юнхо закатываются, когда Минги давит кончиками пальцев, по кругу и в самый центр, где пульсация вторит сердцу. Он приподнимает ягодицы, выгибаясь кошкой, насаживается, почти полностью выходя из Минги, раскрывая его шире на набухшей головке. Вместо рыка изнутри рвется низкий вой. Сейчас он не сдерживается, как когда-то, закусывая ладонь, чтоб не проронить ни единого стона в общей спальне Гриффиндора, от невозможности терпеть образы Юнхо, или как после дыша горячо на тонкие пальцы, прикрывающие губы, когда образы стали реальностью, между этажами старинного замка. Свободной рукой Минги притягивает Юнхо обратно, фиксирует его, и высокий вскрик переходит в стон, когда пальцы входят до костяшек сразу. Он повторяет ранее заданный ритм, с которым двигался Юнхо, и тот словно загорается, приподнимается на руках, сам подается вперед и назад, запрокидывая голову, растворяясь в страсти полностью. Минги чувствует, как тот пульсирует сильнее на нем, и как собственные дрожащие ноги хватает судорогами, а внизу живота раскатываются, нарастают плотные волны наслаждения. Юнхо дергает рукой, цепляет ногтями его предплечье, выдыхает разочарованно и сам давит на собственное, затянутое вздувшимися венами горло, но пальцы лишь скользят по влажной коже, силы его покидают, полностью отданные желанию. Отпустить его, дать выпрямиться, чтобы освободить себе движения, кажется единственным верным, нужным, чтобы довести их обоих до грани. Минги огибает чужие пальцы поверх и вдавливает ровно так, как должно, чтобы их взаимно согнуло навстречу друг другу в силе оргазма. Они сталкиваются в нем зубами, губами, языками, с каждой секундой смешиваются телами и душами в глубоком поцелуе. Беря и отдавая любовь.

***

На рассвете камин уже тлеет углями, лишь изредка вспыхивая остаточными фитильками, но еще хранит жар огня. Когда Минги просыпается и улавливает вновь волчьим слухом отчетливые шаги Юнхо этажом выше, на его глазах догорает черное кружево перчатки.